alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Categories:

Апология предательства - О книге Нины Воронель «Без прикрас».

Энергетика текста Нины Воронель поразительна. Книга воспоминаний, несмотря на несколько отстраненное название, является очень эмоциональным документом. Всю ночь, зачитываясь, и перелистывая страницы, заново переживаешь события сорокалетней давности...

Хрущевская оттепель заканчивалась, и к исходу 60-х годов усилилась травля свободомыслящей интеллигенции, которая продолжалась и нарастала все темные семидесятые, и все застойные восьмидесятые, и только изредка принимала форму открытых процессов.

Практика внесудебных - но не смертельных! -подъездных расправ, силовых задержаний, грубых посадок в оперативные «Волги», незаконных, издевательских допросов, возбуждения дел «по тунеядке» - была обычной рутиной. Хотя, по свидетельсту Воронель, в жестокости органов, защитников социалистической идеологии, была воплощенная ненависть к людям, мыслящим независимо.

Громкие процессы над Синявским и Даниелем, над Бродским, над Гинзбургом, которые составили суть эпохи, большинству «советских людей» в то время казались событиями преходящими и несущественными.
А это были судьбоносные, эсхатологические процессы, и Нина Воронель уже в то вермя - по окрыленному наитию активного борца и участника тех событий, каким-то образом догадывалась, предвидела, и даже знала об этом.
читать


Суды над правозащитниками затевались властями, чтобы приструнить послушное стадо «товарищей писателей», да заодно припугнуть и читателей. Эти процессы были инструментом массового запугивания - чтобы подавляющее, точнее, самоподавлявшееся «большинство», не особенно увлекалось чтением самиздатовкой литературы, и – главное - чтобы, начитавшись «самиздата», никому не было повадно протестовать.
В те годы каждому грамотному человеку, подпольные журналы и запрещенные книги хоть один разок, да попадались на глаза.

В конце 1970 года, поступив в аспирантуру московского института физкультуры, я окунулся в разливанное море «самиздата». Как сейчас в студенческих коридорах предлагают «травануться», мне предложили «Котлован». За одну ночь я перефотографировал книгу – был у меня для этого специальный цейсовский объектив, и съемная задняя крышка фотокамеры, где на матовом стекле высвечивалась в фокусе печатная страница.
читать

Размножив запретную повесть Андрея Платонова, я попал в самиздатовский «трафик». И пошло-поехало – был переснят «Новый класс» Джиласа, «Номенклатура» Авторханова, стихи Ходасевича. «Доктора Живаго» мне дали всего на одну ночь - и я не успел переснять весь скучнейший роман, и оказалось, что и не надо было.

Попалась мне и машинописная копия книги Александра Воронеля, переснять которую было невозможно, поскольку экземпляр был совершенно слепой, просвечивался насквозь.
Тогда я выпросил эти папиросные листочки на целую неделю, и позвонил своему другу Виктору Гофману. За месяц до этого, валяясь у Вити дома на Большой Грузинской, в комнате на его кровати, я прочел «Архипелаг ГУЛАГ», в то время как в комнатах рядом его отец - Герой Советского Союза Генрих Гофман пировал со своими приятелями –генералами: начальником московской транспортной милиции и начальником шереметьевской таможни.

Я сталкивался нос к носу с этими высокопоставленными военными в шелковых погонах, когда выходил в туалет, и поэтому Витя строго-настрого меня предупредил, чтобы я ни в коем случае не выносил «Архипелаг» за порог его комнаты.

Для тиражирования книги Александра Воронеля мое фоторемесло пригодиться не могло. Тогда на кровать улегся сам Витя, и стал мне диктовать, а я сел за письменный стол и стал печатать на машинке. Но тут у Витиного отца терпение лопнуло, и он нас спровадил.
Мы с Витей Гофманом отправились тогда к Александру Межирову в Переделкино – Межиров в то время жил в Переделкино в коммунальной квартире, а ни на отдельной даче. Дня на четыре мы выжили поэта из его комнаты – посулив ему первый экземпляр гениальной рукописи,(листов 13 рукописи, напрочь лишенных политической подоплеки, Межиров отобрал и отнес машинистке - для того, чтобы мы с Витей наконец закончили перепечатку, довольно часто прерываемую походами в переделкинскую бильярдную) название которой я узнал только сейчас – рукопись была названа по строчке Осипа Мандельштама - «Трепет иудейских забот».

Кстати, я перечел сейчас эту работу, только не старую перепечатку - а изданный недавно в Белоруссии том Александра Воронеля под названием «И вместе и врозь» (2003 год, издательство "МЕТ" тираж 2000)- куда вошел и «Трепет» - и убедился, что мысли Александра Воронеля со времени написания – почти за сорок лет! - нисколько не утратили актуальности.

Когда мы с Витей Гофманом закончмли распечатку рукописи, я был в полной уверенности, что очередное тиражирование запретной книги прошло шито-крыто.

Каково же сейчас было мое изумление, когда из воспоминаний Нины Воронель, с которой - из-за скорой их эмиграции в Израиль – мне так и не удалось тогда познакомиться, я узнал, что мои восторженные вопли, издаваемые при перепечатывании фраз ее мужа, и разлетавшиеся на пол-Переделкино, «Этот парень - умнейший человек в России!» - дошли и до Нины Воронель, и оказались в тексте ее книги!

Так «какой-то Сережа» - так она меня назвала в своей книге, спустя сорок лет –уже через интернет, познакомился с Ниной Воронель.

Задним числом и задним умом – всем теперь стало ясно, что позднейшие события, изменившие ход мировой истории – и перестройка, и падение коммунистического режима, были предопределены и заложены именно тогда – в 60-е и в ранние 70-е годы. Борьба за свободу слова, за свободу выезда в Израиль, оказалась необходимым минимальным воздействием на историю, которое, словно лопатой, прорезало, и, в конце концов, перевернуло и уничтожило социалистическое бытование.
Тогда же эта борьба многим казалась совершенно бессмысленным героизмом!

Нина Воронель - на пишущей машинке в количестве экземпляров помещающихся в каретку - печатала и издавала рукописный журнал «Евреи в СССР», одно прочтение которого грозило нешуточным сроком. Сама же Нина принимала непосредственное участие и в подготовке подлинных материалов процессов Даниэля-Синявского, и расшифровывала рукописи Кузнецова, пересланные на волю из тюрьмы в желудке его жены...

Участвуя в неравной борьбе с советским государством, Нина Воронель сожалеет, что не все участники этой борьбы выдержали испытание на прочность, и приходит к грустному выводу, что по-другому и быть не могло. Автор даже дает мистические объяснения предательству – как явлению.

Нина Воронель, никого не прощая, никого и не осуждает.

Воронель понимает, что не каждому дано было выдержать беспощадный нажим уходящего общественного строя.

Тем не менее, в книге "Без прикрас" всем сестрам роздано по серьгам: вот писательская чета – в отличии от всех остальных высылаемых за границу правозащитников, не летит самолетом, зачастую в наручниках, снимаемых уже на борту - а выезжает в Париж на ПМЖ (постоянное место жительства), почему-то поездом (впоследствии оказалось, что чета везла с собой контейнер с антикварной мебелью).

Вот и раскаянья сексота, обличающие и себя, и эту чету, и опубликованные сначала в журнале «22» издаваемом сечас Воронелями, и теперь вошедшие в книгу. Эти поздние раскаянья проливают свет на многие темные стороны давно прошедшей, смертельно опасной борьбы.

Одни примыкали к правозащитному движению, чтобы двигаясь «сквозь голодовки» добраться до западной «кормушки», и уезжали, невзначай прихватывая контейнер-другой чужого барахла. Другие – и с этим тоже ничего не поделаешь - не выдерживали прессовки, и становились осведомителями, о чем впоследствии горько каялись. И в этом, по свидетельству Воронель, не было ничего необычного.

Читатель вместе с автором стирает «эпохи грязное белье», и вдруг неожиданно обнаруживает, что от подобной стирки прошедшая героическая эпоха становится только грязнее. Суть этих дрязг – кто не без греха!

Пафос Нины Воронель в том, что предательства и предатели были - их не могло не быть. Без изменников и стукачей в России никогда не было ни одного сколько-нибудь значимого протестного движения. И предательства эти, как и в более ранние времена, ослабляли и без того совершенно ничтожную горстку правозащитников.
Тем не менее именно предатели позволяли правозащитникам действовать!
Только осуществляя контроль, могли работали сотрудники, и эти сотрудники получали зарплату за вербовку, за оперативный контроль – и это было занятие, работа. Оправданная перед начальством, а те, в свою очередь оправдывались перед руководством на Старой площади...

Это была форма существования, сосуществования, симбиоза.

По другому в России не было и никогда быть не могло ни революционеров, ни правозащитников, ни протестантов.

Всего несколько десятков человек противостояли режиму, имевшему только вдоль западной границы СССР 45 тысяч танков! Тогдашние всевластные советские бонзы, по приказу которых бесчисленные колонны танков, прикрываемые с воздуха тысячами истребителей-бомбардировщиков, постоянно маневрировали вдоль западных границ Польши и Венгрии, то и дело иммитируя поворот, после которого – война.
Слава богу, этот поворот сделан не был!

Но, имея неисчислимое количество танков, советские руководители, «члены политбюро», конечно, не принимали всерьез нелепую кучку «правозащитников», которые действовали под их полным тотальным контролем « в глубоком тылу». По свидетельствам - на каждого правозащитника, в каждую смену работало 7-8 сотрудников

Но в России власть всегда слишком самоуверенна.

«Как звать того замечательного грузина?» - вопрошал Ленин из ссылки. И царская охранка, перлюстрируя письма будущего «вождя мирового пролетариата», посмеивалась и не уничтожала эти листочки, а опять засовывала их в конверты, и отправляла по адресам.

Всевластная царская охранка держала под контролем - едва ли пару десятков! - большевистских заговорщицких адресов, и, разумеется, тоже не придавала кучке нищих бунтарей никакого значения.
Именно благодаря попустительству, происходившему от уверенности всевластия, мы и можем сейчас ответить в прошлое:
- Замечательного грузина звать Коба!

Нина Вронель свидетельствует, что правозащитники 60-х годов 20 века, точно так же, как и бунтари века 19-го, сумели расшатать и свалить противостоящие им режимы ни только не смотря, а, скорее всего, именно благодаря многочисленным доносам и предательствам!

Правозащитники победили исключительно благодаря успешной работе контролирующих их органов.

Вот – по догадке Нины Воронель – главный парадокс эпохи!

Воронели и Нина, и Александр, разумеется, нисколько не сомневались в том, что вся их правозащитная деятельность, была под увеличительным стеклом, которое услужливо держали над ними сексоты и предатели.

Но Воронели продолжали писать, издавать рукописные журналы, и проводить у себя на квартире на улице Народного ополчения научные семинары, посвященные свободе совести в СССР! В начале 70-х годов!
А многочисленные сведенья и служебные записки внедренных провокаторов, как раз и создавали иллюзию полной управляемости протестным движением. Ведь всех их - и поименно известных правозащитников, и посещавших их квартиру ученых-физиков, как это совершенно очевидно сейчас, в случае необходимости, ничего не стоило навсегда и бесследно задвинуть в тень!

Нина Воронель – жена и соратница своего мужа Александра написала замечательную книгу, без которой представление о правозащитной борьбе 60-70 годов 20 века уже никогда не будет полным.

Статья была опубликована в газете «Книжное обозрение»
и http://alikhanov.livejournal.com/40882.html
Tags: Нина Воронель, история, книга
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment