January 29th, 2009

Нина Воронель и ее книга "Без прикрас"

АПОЛОГИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Сергей АЛИХАНОВ, Москва

Читая книгу воспоминаний Воронель*, заново переживаешь события тридцатипятилетней давности — хрущевская оттепель заканчивалась травлей свободомыслящей интеллигенции. Практика внесудебных — но не смертельных! — подъездных расправ, силовых задержаний, грубых посадок в оперативные “Волги”, незаконных допросов, возбуждения дел “по тунеядке” стала обычной гебистской рутиной и уже не останавливала протестное движение. В звериной жестокости органов, похоже, не было никакой идеологии, а была воплощенная ненависть к интеллигенции. Тогда начались показательные суды – первым из которых был громкий процесс над Синявским и Даниелем. Большинству так называемых “совков” эти суды казались явлением несущественным, но Нина Воронель в окрыленном наитии активного борца и участника тех событий предвосхитила значение происходящего.

Неправые суды затевались властями, чтобы приструнить послушное стадо “товарищей писателей”, а главное, припугнуть читателей. Подобные процессы стали инструментом массового запугивания — чтобы подавляющее, точнее, самоподавлявшееся “большинство” не особенно увлекалось чтением самиздатовской литературы — в те годы каждому грамотному человеку подпольные журналы и запрещенные книги хоть один разок, да попадались на глаза.

В самом начале 80-х годов, поступив в аспирантуру московского института физкультуры, я тот час окунулся в разливанное море “самиздата”. Как сейчас в студенческих коридорах предлагают травку, мне предложили “Котлован”. За одну ночь я перефотографировал книгу – был у меня для этого специальный цейсовский объектив и съемная задняя крышка фотокамеры, где на матовом стекле высвечивалась в фокусе печатная страница. Размножив запретную повесть Платонова, я попал в самиздатовский “трафик”. И пошло-поехало – был растиражирован “Новый класс” Джиласа, “Номенклатура” Восленского, стихи Ходасевича. “Доктора Живаго” мне дали всего на одну ночь, и я не успел переснять весь роман, и оказалось, что и не надо было.

Тогда же попалась мне и книга Александра Воронеля, переснять которую было невозможно — машинописный экземпляр был совершенно слепым и просвечивался насквозь. Я выпросил эти папиросные листочки на неделю и позвонил своему другу Виктору Гофману.

За месяц до этого, валяясь у Вити дома на его кровати, я прочел “Архипелаг ГУЛАГ”, в то время, когда в комнате рядом его отец — Герой Советского Союза Генрих Гофман пировал со своими приятелями – генералами: начальником московской транспортной милиции и начальником Шереметьевской таможни.

Я сталкивался нос к носу с этими высокопоставленными военными в шелковых погонах, когда выходил в туалет, и поэтому Витя строго-настрого меня предупредил, чтобы я ни в коем случае не выносил “Архипелаг” за порог его комнаты.

Для тиражирования книги Александра Воронеля мое фоторемесло пригодиться не могло. Тогда на кровать улегся сам Витя и стал мне диктовать, а я сел за письменный стол и стал печатать на машинке. Но тут у Витиного отца лопнуло терпенье, и он нас спровадил.

Мы отправились к Межирову в Переделкино и дня на четыре выжили поэта из его комнаты, посулив первый экземпляр гениальной рукописи. Кстати, я сейчас перечел старую перепечатку — мысли Александра Воронеля со времени написания – почти за сорок лет! — нисколько не утратили актуальности, и, похоже, именно поэтому книгу Александра Воронеля в России так и не издали.

Мы распечатали рукопись, и я был в полной уверенности, что очередное подпольное тиражирование прошло шито-крыто. С Воронелями — из-за скорой их эмиграции в Израиль – мне так и не удалось тогда познакомиться. Каково же было мое удивление, что мои восторженные вопли, издаваемые при перепечатывании рукописи ее мужа: “Умнейший человек в России!” — дошли и до Нины Воронель и оказались в тексте ее книги.

Теперь то – задним числом и задним умом – все поняли, что события, изменившие ход мировой истории были предопределены и заложены в ранние 70-е годы. Нина Воронель сама печатала весь тираж рукописного журнала “Евреи в СССР”, одно прочтение которого грозило нешуточным сроком, подготовила подлинные материалы процесса Синявского-Даниэля и расшифровала рукописи Кузнецова, пересланные на волю из тюрьмы в желудке его жены. Участвуя в неравной схватке с органами, Нина Воронель сожалеет, что не все участники той борьбы выдержали испытание на прочность, но иначе и быть не могло. Не прощая предательства, Воронель никого и не осуждает – не каждый сумел выдержать нечеловеческий нажим. Однако, все сексоты за ушко да вытащены Ниной Воронель на суд истории: вот писательская чета, в отличие от всех остальных высылаемых за границу правозащитников, не летит самолетом, зачастую в наручниках, снимаемых уже на борту, а выезжает в Париж на ПМЖ (постоянное место жительства), но почему-то поездом. Вот и раскаянья доносчика, обличающие и себя, а заодно и эту чету, опубликованные сначала в журнале “22”, а теперь вошедшие в книгу. Эти поздние раскаянья проливают свет на многие темные стороны смертельно опасной борьбы.

Каждый сделал свой выбор – одни беззаветно боролись за свободу, другие примыкали к правозащитному движению, чтобы, “сквозь голодовки”, добраться до западной “кормушки”, и уезжали, невзначай прихватывая контейнер-другой чужой антикварной мебели. Третьи не выдерживали прессовки, и становились осведомителем, о чем впоследствии горько сожалели. Стирая вместе с автором “эпохи грязное белье”, вдруг понимаешь, что от подобной стирки прошедшая героическая эпоха становится только грязнее. Суть этих дрязг – кто не без греха!

Пафос книги Нины Воронель в том, что без изменников и стукачей в России никогда не было ни одного сколько-нибудь значимого протестного движения. В те годы несколько десятков человек противостояли режиму, имевшему только вдоль западной границы СССР 45 тысяч танков! Всевластные нелюди могли в любую секунду отдать приказ – и бронированные колонны тотчас бы повернули и помчались поперек границ — навстречу третьей мировой. Разумеется, всемогущие советские бонзы у себя “в глубоком тылу” не воспринимали всерьез нелепую кучку правозащитников – тем более, что все протестное движение было не только под их непрерывным давлением, но, как сейчас стало известно, и под их полным контролем!

Но власть в России всегда была слишком самоуверенна

“Как звать того замечательного грузина?” — вопрошал Ленин из ссылки. Перлюстрируя письма будущего “вождя мирового пролетариата”, чиновники соответствующего ведомства только посмеивались и не уничтожали эти мерзкие листочки, а опять засовывали их в конверты и отправляли по почте. Десяток большевистских заговорщицких адресов был известен, и охранка, несомненно, не придавала сосланным на поселение нищим бунтарям никакого значения. Благодаря попустительству (весьма схожему с предательством), происходившему от уверенности всевластия, мы и можем сейчас с ужасом ответить в прошлое:

“Замечательного грузина звать Коба!”

Воронели — и Нина, и Александр — и тогда понимали, что их деятельность контролировалась сексотами, но продолжали писать, издавать журнал и проводить у себя на квартире на улице Народного ополчения научные семинары, посвященные свободе совести в СССР! А меж тем, сообщения внедренных провокаторов создавали у власть предержащих иллюзию управляемости протестным движением. Благодаря “служебной информации”, поставляемой и сексотами и агентами внедрения, правозащитная деятельность казалась властям совершенно безопасной для советского режима. Правозащитники были оставлены в живых, публично судимы, высылаемы и пр. А ведь их всех, поименно известных, как это совершенно очевидно по нынешним киллерским временам, ничего не стоило тогда просто физически уничтожить.

Именно благодаря многочисленным доносам и предательствам правозащитники 60-х годов 20 века, как бунтари века 19-го, смогли продержаться достаточно долго и расшатать и свалить противостоящие им режимы!
Снимок экрана 2017-12-31 в 8.03.51
Читая книгу Воронель, приходишь к парадоксальному выводу, что в России для успеха любого правозащитного движения наличие предателей необходимо!

Нина Воронель – жена и соратница своего мужа Александра написала еще одну “Вторую книгу”, без которой представление о правозащитной борьбе 60-70 годов уже никогда не будет полным.


*НИНА ВОРОНЕЛЬ “БЕЗ ПРИКРАС” ИЗД-ВО “ЗАХАРОВ” М. 2003 Г. 430 СТР. 5000 ЭКЗ. ISBN 5-8159-0313-2

Фрейд и день открытие психоанализа

ЦВЕТ ВРЕМЕНИ
Сергей Алиханов, Москва

Лидия Флем. “Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов”. М. “Молодая гвардия”, 2003 г.

В книге Лидии Флем тщательному психоанализу подвергается сам его создатель — Зигмунд Фрейд. Флем называет даже день, когда, по ее мнению, Фрейдом был проведен первый психоаналитический сеанс. Это было 1-го мая 1889 года — в день открытия Эйфелевой башни. Приват-доцент Венского университета по невропатологии обследовал в тот день мадам Мозер.

Фрейду было тридцать три года, и добрая четверть века была посвящена учебе — в семье старший сын считался самым талантливым ребенком, и сестры завидовали Зигмунду — только у него была отдельная комната, и занимался он при свете керосиновой лампы, а остальные дети учились при свечах. В семье было запрещено играть на пианино, когда Зигмунд читал. На старшего сына возлагались все надежды отца, торговца мануфактурой, который из-за антисемитизма, бытовавшего и даже входящего в какие-то паскудные законы разлагавшейся Австро-Венгерской монархии, был неоднократно унижаем при сыне встречными на улице, да и вся семья была обязана раз в шесть месяцев менять местожительство.

Но Фрейд выучился, блестяще закончил университет, получил диплом врача, снял кабинет, дал объявление в газеты и во всеоружии тогдашних медицинских знаний стал поджидать пациентов. Однако забредали они к молодому приват-доценту редко, еще реже платили.

И вот в тот майский день его учитель и старший друг доктор Йозеф Брейер подкинул Фрейду работенку — богатую вдову, владелицу замка на побережье Балтийского моря, которая была на сорок лет младше своего мужа, богатого швейцарского промышленника. Едва разбередив юное воображение, старый муж отошел в мир иной, а вдовушка приехала в Вену, сняла шикарный пансион и стала лечиться, объедаясь знаменитым венским шоколадом, который только усугублял ее тоску. Казус заключался в том, что при разговоре юная страдалица все время прищелкивала, и звуки напоминали брачное глухариное токование (недуги других знаменитых пациенток Фрейда были в чем-то схожи — одна дама боялась взять со стола чайную чашку, другая не могла одна заходить в продуктовую лавку, третьей снился запах сигарного дыма и пр.)

читать

Collapse )

Введенный в гостиную приват-доцент, несомненно, с первого же взгляда определил, почему у вдовушки зубы сводит. Он направился было к возлежавшей страдалице, с порога залился соловьем и стал осыпать юную пациентку вопросами.

Но Фанни Мозер, увековеченная впоследствии Фрейдом в книгах под именем Эмми фон Н., не вставая с дивана, завопила на целителя благим матом:

— Не двигайтесь! Замолчите! Не трогайте меня! Не смейте задавать мне вопросов! Я сама все вам расскажу!

— Согласен! — стушевался Фрейд.

И это было одно из немногих слов, которые сумел произнести приват-доцент, прежде чем попрощаться и закончить первый, исторически зафиксированный сеанс психоанализа.

Лидия Флем приводит письма Фрейда, из которых ясно, что отец психоанализа предпочитал получать за сеансы исключительно наличную “зелень”:

“За свои услуги я беру 10 долларов в час, что составляет примерно 250 долларов в месяц, и прошу выплачивать мне мой гонорар наличными, а не чеками, поскольку чеки я смогу обменять только на кроны”, — предуведомлял Фрейд своих пациентов. ( В те годы рудокоп в штате Невада за день каторжного труда в штольнях серебряного рудника получал один единственный доллар).

И вот, в тот майский 1889 года день, возвращаясь на фиакре по улицам Вены в свой кабинет, доктор Фрейд ощупывал в кармане пресловутую “наличку”, предавался размышлениям и все задавался вопросом:

“Что же я продал сегодня этой истеричке? Мои обширные знания, на которые я положил всю жизнь? — Но вдовушка мне и рта не дала раскрыть. Мой приезд на фиакре в белых перчатках? — Разумеется, нет. Но мадам щедро заплатила, а значит факт продажи несомненно состоялся”.

— Что же я ей продал? Я ей продал саму себя! — озарило первого психоаналитика.

Госпожа Мозер заплатила Фрейду за то, что ее интересовало, и будет интересовать всегда — за самое себя. Ни за что больше она платить не намерена, и не будет. Значит только это и можно продавать людям — их собственные наваждения, страхи, их бред и фобии, их бессознательные и сознательные черты характеры, их сны и сновидения (по классификации Фрейда — это понятия разняться).Люди будут платить только за то, что он, доктор Фрейд, станет зеркалом их мятущихся душ, страждущих от нелепостей, которыми неловко поделиться даже с самыми близкими людьми

Так родился психоанализ, но главное в тот майский денек обозначился путь, по которому пошла в самом начале прошлого века вся западная цивилизация. Фрейд своим открытием предопределил очевидное — человеческую личность интересует только она сама — запах духов, которыми она пахнет, одежда, в которой она блистает, еда, которую предпочитает есть. А главное — людей волнуют только их собственные сны и мысли — сознательные и бессознательные, и чувства, которые их обуревают. А все остальное — постольку поскольку, в меру воспитанности

Выдающееся открытие Фрейда, которым восхищался даже Эйнштейн, было по сути просто, как ньютоново яблоко: люди интересуются исключительно собой и щедро и с радостью платят только за сочувственное, вдумчивое объяснение их внутреннего и всегда страждущего мира. Психоанализ же — как раз и есть конечный продукт для каждой личности, и приобретается ею отнюдь не для перепродажи. За свое либидо, за свою амбивалентность, за свой аутоэротизм и прочие явления собственной психики, которым именно Фрейд дал впоследствии названия и сделал общеупотребительными терминами, — платят только за то, чем на самом деле люди живут.

В книге Лидии Флем подробно и захватывающе описывается, как Зигмунд Фрейд, благодаря своему открытию стал исследовать сложнейший объект мира — человеческую психику. Кропотливый анализ Фреда добавил к традиционному противопоставлению фактов и вымысла, материальной действительности и полетов воображения еще одно важнейшее звено человеческого повседневного бытования — психическую реальность. Благодаря Фрейду обмолвки стали столь же важны, как и слова, скрытые мотивы поведения стали мотивироваться закулисной стороной обыденного сознания. Фрейд стал “первопроходцем” обнаруженного им пространства, воспеваемого до него только досужими поэтами. В своих книгах Фрейд облек психоанализ в форму долгого рассказа о самых сокровенных тайнах психики своих пациентов — рассказа от первого лица единственного числа. Лидия Флем прослеживает, как исключительная образованность Зигмунда Фрейда позволила ему в своеобразном путешествие по просторам бессознательного взять с собой в попутчики светочей мировой культуры — Гете и Шекспира, Данте и Вергилия, Шлимана и Моисея.

Вера в целебные свойства слова позволила Зигмунду Фреду пробудить силу воли и разума своих пациенток и направить их внутренние силы на борьбу с собственными неврозами. Выговариваясь перед Фрейдом, больные запускали внутренний процесс самоисцеления.Лидия Флем, описывая повседневную врачебную практику Фрейда, показывает, как помимо психоанализа, выкристаллизовывалось еще более значимое — отношение к личности, определившее с начала прошлого века путь развития всей западной цивилизации, путь становления западной ментальности.

В России же наука о личности, ставящая предметом своего исследования внутренний мир человека, в 1936 году была объявлена товарищем Сталиным вне закона.

Последовали закрытия институтов психологии, разгон психоаналитиков. С тех пор — три четверти прошлого века — имя Зигмунда Фрейда, все его открытия и все его книги были в России под строжайшим запретом, и вплоть до конца восьмидесятых годов их даже не выдавали в публичных библиотеках. “Психоанализ”, “фрейдизм — морганизм” и все термины, введенные Фрейдом, писались только в кавычках, как явные признаки враждебной капиталистической идеологии. Подобное мракобесие легко списать на дегенератов “коммуняк”, которые вскорости, ничтоже сумняшеся, расстреляли всех отечественных ученых-генетиков.

Но и в конце сороковых годов — в последние годы своей жизни — и сам Фрейд, больше всех на земле сделавший для исцеления слабых человеческих душ, едва спасся от насильственной смерти. Австрия была захвачена фашистами, и только при помощи американского посла во Франции Фрейд сумел убежать в Англию, а четыре его сестры погибли в фашистских лагерях.

Но еще до этой трагедии Фрейдом научил своих многочисленных последователей, как с добрым сердцем заниматься и сложными недугами, и самыми пустяковыми проблемами, и вылечивать страждущих словом и своим участливым вниманием. И все знаменитости прошлого века — от Эйнштейна до Дали, от Стефана Цвейга до родственницы императора Наполеона — все закрутились, замельтешили вокруг него…

Размышляя над удивительным жизненным путем Зигмунда Фрейда, я все повторял одесскую поговорку, заключающую в себе весь наш совковый психоанализ: “умер — шмумер — лишь бы был здоровенький”, и ловил себя на странной, фрейдовской реминисценции.

Меня преследовало воспоминание, как в конце семидесятых годов в Безбожном переулке на выходе из продуктового магазина мне встретился поэт Владимир Соколов. Он шел в сером, под “цвет времени” (Бродский), пальто, нес в авоське буханку черного хлеба и упаковку лавровых листьев с зелеными грузинскими буквами на пакете — тогда на прилавках больше ничего не было. Мы поздоровались, и он продолжил неспешно идти и смотреть на неметеный асфальт нашей повседневности…

Я устал от 20-го века, от его окровавленных рек. И не надо мне прав человека — я давно уже не человек” — все крутятся с тех пор в памяти его строки. И никакому Фрейду, да и никому в мире не было тогда ни до одного из нас, из “совков”, никакого дела.

Не было, да и сейчас нет.