July 3rd, 2010

Принц "Оранский"

КОЛЛЕКЦИОНЕР КРАГИН

Бывший пространщик Сандуновских бань, господин Крагин, человек честнейший. И хотя он все время врет, но не потому, что кого-то обмануть хочет, а ради радости жизни. Займет он у тебя, например, двести баксов, и тут же пытается их вернуть. И не виноват он ни сколько, что это у него никак не получается.
- Вчера торопился, - говорит, - ехал к тебе должок отдавать, - и надо же, опять под РУОПовский рейд в ресторане «У Эдуарда» попал. Кстати, очень не плохой ресторанчик!
- И чем же дело на этот раз закончилась? - спросишь с тоскливым замиранием сердца.
- Гады! Всю наличку - твои двести и мою кровную штуку, отобрали, - возмущается Крагин.
И тут же брюки спускает и огромный след от руоповского сапога на заднице показывает. Как то неудобно видеть, что синяк чернильным пятном на трусы линяет - все-таки солидный человек, собственник.
Как старый футболист, ценит Крагин превыше всего хет-трик. Но не тот, что ногами за один матч в ворота забивают, а поглавнее. Тех, ножных у него целых восемь штук было за карьеру, а этих-то всего-навсего два. В первом расклад был 18-38-56, а второй вообще классика - 16-32 и только бабушка слегка подкачала - 52 годика ей оказалось, но выглядела вполне сносно, особенно ссади.
А дублям своим Крагин давно уже и счет потерял. У него только в магазине девять уже отработанных парочек трудится. Но никогда мать со своей же дочкой Крагин в баньку не водит, дорожит коллективом, поскольку ревность чувство нездоровое.
Бизнес изучал Крагин за бугром - в Нидерландах и в США. Казалось, нехитрое дело - распаковывай тюки с ношенной одеждой, сортируй - и на вешалки, в торговый зал. В той же Голландии простирают старую одежду, и надушат, так что лучше новой каждая шмотка смотрится. А в калифорнийских магазинчиках для нелегальных эмигрантов сами американцы прикид покупают - и выбор лучше, и дешевле в двадцать раз.
«А мы еще круче сделаем» - решил Крагин. Посадил матерей в ремонтный цех, дочерей в гладильный, а сам сел за весы. Слаженно трудится семейный коллектив, рук не покладает, а прибыли нет. И так, и по другому гарем свой расставит секондхендщик, а все в убыток торгует. Плюнул Крагин, распаковал тюки и прямо на пол их вывалил. А над каждой кучей ценники повесил от фонаря - 105, 169, 192 р. за кг.
И тут же, как жуки навозные, облепили покупатели свалку, роются в ней часами, а дочь отобранное барахлишко завешивает, а бдительная мать смотрит, чтобы какой-нибудь сообразительный чмырёк на себя лишний свитер не напялил. И пошло дело.
Разработал Крагин прогрессивный метод торговли и поехал новый магазин открывать.
К бензоколонке подрулил - смотрит надпись новая появилась:
"Дежурные операторы Козлова Н.Н. и Козлова П.А."
Крагин, конечно, как страстный коллекционер, тут же в щель для денег изогнулся и спрашивает с вожделением:
- Вы что - мама с доченькой или сестрички-красавицы?
В ответ из динамика хрипловатый женский голос:
- Ты заправиться тут или отметится хочешь?
Крагин ножками аж перебирает - до того любопытство его разобрало:
- Не за этим я совсем, вам одежда нужна?
- Какая еще одежда? - опять через динамик.
- Ты дверь отопри, я сразу все объясню.
А там им скучно одним бутылочку московского «Мукузани» досасывать, выручки почти нет, конкуренция, будь она неладна, вот и впустили Крагина. Заходит секондхендщик и тут же начинает плести кружева:
- У меня тут собственный магазин невдалеке. Приезжайте, курточек, маек наберете. Себе, да и дочкам своим.
- Нет у нас никаких дочек, а ты мусором торгуешь, были мы в твоем вшивом магазине.
- А ты прямо ко мне в кабинет заходи, у меня там специально отобранное лежит для солидных клиентов, - крутит Крагин, оглядывая заправщиц. Одна, видит, блондинка с коричневыми глазами, а другая, которая с разговором, наоборот брюнетка с зелеными, и очень ничего.
- Раз ты такой настырный, лучше бы из шкафов моих старые вещи выгреб, и к себе бы до кучи отвез. А то купила намедни платье в пассаже, а повесить негде.
- У вас раньше бензина не было, а клиенты были, а сейчас наоборот - бензина полно, а никто не заправляется. Глядишь, насосы просядут, - поменял тему Крагин.
- Тебя мы заждались, может ты прокачаешь, - съязвила блондинка.
- А и прокачаю, - подмигнул Крагин.
- Много вас тут качальщиков, - продолжила разговор брюнетка, прихлебнув из рюмки, - А как до дела доходит, отметится только и сразу куда-то бежит, вроде опаздывает. Понятия ни у кого нет. Самоутверждение одно - лень вам, мужикам, женское уважение заслужить.
- Тут ты не права, - осматриваясь, и окидывая взглядом занавеску - за ней-то наверняка койка есть, - возразил Крагин, - Если я всерьез заниматься тобой начну, то можете вообще закрываться - бензин протухнет. Что меня может оторвать, так это жалость к другой бабе, и ей ведь тоже хорошего хочется.
- Слушать тебя приятно. Проверить, что ль, мужика в деле... - посоветовалась брюнетка с зелеными глазами.
- Как хочешь.
- Выйди, Нин, баки промерь.
Отработал Крагин по полной амплитуде, и тут же, возле двери, помочился для дезинфекции в пожарный ящик. Зашел попрощаться.
- Ну, как он? - интересуется как раз блондинка.
- Ничего, нормальный жеребчик.
И Крагину:
- За бензин деньги давай, а то решишь еще, что по безналу проплатил.
Подхватил Крагин на заправке трепак. Пока спохватился - пол магазина заразил. И на лекарство как принялись красть что дочки, что матери нахальные, три контейнера с барахлом сперли. И когда подвела бухгалтерша квартальный баланс, тоже трихопол пьющая из-за похотливости собственника, то вышло, что уже не секондхендщик Крагин, а банкрот. Теперь мечется Крагин по Москве, кредиты ищет.
Но банкиры - не заправщицы, не всякому дают.


КРАХ МУЗЕЯ АКРАМОВСКОГО

Борис Акрамовский, правнучатый племянник Толстого, автор известнейших пьес, а главное «Красной казармы», которая по рассылке Главлита игралась в свое время более чем в 60 театрах страны, был хотя и щуплым, но чрезвычайно тщеславным человеком. Несмотря на недоразумения, происходящие в последнее время с жизнью, а главное с драматургией, Акрамовский был твердо убежден, что герои его произведений, а стало быть и он сам, его имя и творчество имеют непреходящее значение.
Своевременно вложив свои феноменальные гонорары в антиквариат и картины, Акрамовский даже нажился на инфляции, поскольку имел и опыт и вкус к старинным вещам. Оживший рынок московских недвижимости наконец-то предоставил ему давно лелеемую возможность выбрать такую квартиру, которая впоследствии стала бы домом-музеем замечательного русского драматурга.
В первую очередь он съехал с улицы Коштоянца из-за явного несозвучия названия с поставленной целью. Хотя жена его, привыкшая зимой играть в теннис в зале расположенного рядом МИМО, а летом -на открытых площадках Олимпийской деревни, была категорически против. Женился Акрамовский на студентке ГИТИСа, когда его пьесу играли в учебном театре этого института. Молодая актриса была очень похожа на вторую жену Тютчева, что собственно и послужило основным доводом в пользу брака - ее портрет как нельзя лучше вписывался в будущую экспозицию музея.
Переселивший на Кутузовский проспект, буквально через несколько дней после переезда Акрамовский понял, что ошибся, соблазнившись престижностью месторасположения. Никакого посетителя не заманишь в подъезд жилого дома в испоганенный лифт, да и многочисленные жильцы, конечно, будут против наплыва посторонних в закрытые кодовым замком двери подъезда. Акрамовский продолжил поиски подходящего помещения, сгрудив покамест всю мебель в одной из комнат, окружив ее скарбом помельче - перевязанными пачками будущих экспонатов, афиш, фотографий и книг. Спали с женой порознь на раздвижных креслах больше двух лет, хотя и на Мытную улицу чуть-чуть ни переехали, и в дом напротив Французского посольства - но необходимой основательности и в этих вариантах не было. Чем, например, превосходен музей Скрябина, который Акрамовский взял себе за образец - тем что олицетворяет непрерывность мировой культуры - и толстые кирпичные стены, и филигранные резные этажерки, и золоченные рамки картин, и тяжелый, как письменный стол, рояль, создают природу, саму непреходящую атмосферу творчества, кажется существовавшую здесь всегда и предвосхитившую появления самого Скрябина.
Акрамовский старательно обходил переулок за переулком вокруг Патриарших прудов, подбирая для собственного музея старинный реставрируемый дом. И наконец нашел то, что нужно. Подвиг, совершенный Акрамовским при добывании бесплатного ордера на вселение в отобранный особняк, с одновременной сдачей его квартиры на Кутузовском проспекте, в отличии, например, от военного подвига, требующего только мгновенного, озаренного любовью к Отечеству самопожертвования, был ежемесячным многомесячным подвижничеством. В этот решающий период жизни Акрамовский забросил драматургию, и каждый день с утра до вечера слонялся по управленческим зданиям, по длинным переходам и лестницам, перенося из кабинета в кабинет бумажки, справки, обращения Союза писателей, Пэн-клуба, Литфонда, и всучивая бесчисленным секретаршам, в зависимости от ранга оберегаемых ими московских чиновников, сувенирчики, бонбоньерки и французские духи. Почти год непрерывного хождения - и еще до завершения реставрации особняка, одержимость и несомненная известность Акрамовского сделали свое дело - ему выдали ордер на просторную квартиру. Однако прежде чем переехать, драматург решил заменить мелкий невидный паркет на штучный дубовый. Скрепя сердцем, Акрамовский продал два еще оставшихся эскиза Серова и картину Коровина - опять пришлось пожертвовать частью будущих экспонатов. Когда паркет был снят, обнаружилось, что перекрытие, сделанное из сырых досок со временем несомненно будет деформировать - а необходимую праздничность при посещении любого музея как раз и создает сияющее, отражающее высокие окна зеркало пола. В подоснову пришлось уложить экспортные, высушенные в специальных камерах трехдюймовый толщины доски...
К концу пятого года после выезда с улицы Коштоянца, эпопея подошла к концу. Дом-музей был вчерне готов - обставлен испанской мебелью из настоящего дерева, увешан афишами, портретами, костюмами актрис, фотографиями наиболее удачных сцен.
Одержимый драматург перевел дух и вспомнил о жене, которая последние годы, не выдержав походно-спартанского быта, жила у своей матери, и даже устроилась на работу - стала вести драмкружок в Клубе Электромеханического завода, поскольку и гонорары, и деньги от продажи антиквариата тратились только на ремонт музея.
- Катя, дорогая, - позвонил ей наконец умиротворенный Акрамовский, - все готово, приезжай.
- Это ты что ли, Боря? А рабочих как же без пригляда оставил? - с язвинкой спросила жена.
- Нет больше рабочих, все сделано.
- А когда снова переезжать будешь?
- Катя, все определилось, ремонт закончен. Приезжай, будем спокойно жить.
-Ладно, заеду, посмотрю на твои достижения.
Однако, нетерпеливая Екатерина, не дождавшись открытия музея, давно уже нашла у себя в заводском клубе Василия - учителя народных ремесел, который после занятий по-простому удовлетворял ее потребности в мужском общении. Василий жил в общежитии, поэтому они любили друг друга по-артистически, запершись в студии, меж расставленных общественных мольбертов, на столах возле гипсовых голов Цезаря и Клеопатры, или на полу в укромном уголке за сценой, наспех расстелив свернутые старые кулисы.
Придя в гости к известному мужу, Екатерина прошла по хоромам, и как бы невзначай, спросила:
- Ты хоть прописал меня тут?
- Разумеется!
-Значит, только мы с тобой и будем здесь жить? - все еще чувствуя себя посетительницей, утвердилась Катя.
- Кто же еще? Это теперь наш дом, - ответил драматург.
А сам, между тем, работал в холле, возле нужд, поскольку в музейный залах ему не писалось.

- Видел бы ты, чего построил мой дурак, - сказала, разогнувшись, Катя своему любовнику. - Мы тут с тобой по партам лазаем, а этот стручок афиши развесил, сидит в креслах, на них смотрит.
- А ты право на его жилплощадь имеешь?
- Конечно имею.
- Так разведись с ним, тогда мы и себе выменяем квартиру, - сказал, оправляясь, Василий.

Когда известный драматург вернулся домой с несколькими букетами роз с последней премьеры, он увидел еще одну мизансцену, подготовленную его женой, обозленной долгими годами бездомности. Расположившись на диване, Екатерина положила специалиста по народным промыслам таким образом, чтобы вошедший муж сразу мог оценить всю несоизмеримость Васиных достоинств с драматургическими. Сама же Екатерина не столько пользовалась, сколько наигрывала Васиным инструментом, зная, что наибольшее впечатление он производит находясь не столько внутри, сколько снаружи. Покамест любовник лежал, Акрамовский полез было в драку, но как только Василий приподнялся, обманутый супруг истерически объявил о немедленном разводе. Написав по запарке заявление в суд, драматург и помыслить не мог, что паскудная парочка замахнулась на его музей. А когда сообразил, то нанял адвоката, и по его совету стал волынить с разменом, предлагать отступные, избрав тактику проволочек.
Екатерина же, не понимая, что она рушит, украла у драматурга паспорт. И когда Акрамовский, чтобы собраться с силами перед решающей схваткой, поехал на рыбалку, вероломная женщина произвела мгновенный размен.
Охрана вселившегося в музей бизнесмена не пустила Акрамовского с его спиннингом и рюкзачком даже на порог, вручив ему ключ и адрес в подмосковном городе Кратове, куда уже свезены были его пожитки и экспонаты. Всего 45 минут на электричке от Выхино, сразу за Люберцами.
Из окна виден лес. Поднимет глаза Акрамовский, посмотрит в этот лес и пишет, строчит. Дай Бог, может, и самого Шекспира переплюнет.


ПРИНЦ ОРАНСКИЙ

В середине июля, в одном из подмосковных промышленных городков, где давно уже неработающие, ярко-красного кирпича длинные корпуса морозовских мануфактур перемежались серыми шлакоблочными кварталами жилых домов, поздним утром встретились два приятеля.

- Чего надыбал? - спросил Валентин, бывший наладчик мотальных станков, жилистый, лет пятидесяти, с темно-русыми, сильно побитыми сединой волосами. Высушенный изнутри постоянной жаждой, он постоянно вертел головой и обшаривал светло-голубыми глазами чахлые газончики.
Гриня, рачительный старикан с плотным брюшком и жиденькой бороденкой, поставил на пыльный асфальт с посудным звоном пластиковый пакет, достал «Беломор» и, потряхивая пачкой, вытряс несколько папирос белыми мундштуками вперед.
- Покурим давай. Начать-то есть с чего, а там видно будет.
Отоварились в киоске 2-х литровой бутылью Очаковского пива и устроились на скамье, еще весною предусмотрительно затащенной в гущу сиреневых кустов. Стали опохмеляться. После первых спасительных глотков, Гриня, чтобы не совсем уж зазря тратилось драгоценное время, спросил:
- Ну, как твой шнурок?
- Оборзел совсем, блин, нет спасенья.
- А чем же он у тебя занят?
- Наполеоном.
- И откуда только этот молодняк деньги берет? - удивился Гриня, - он же вроде тебя бакланит.
- Не коньяком, мать-перемать, а самим французским императором.
- Да, несчастье привязалось, - с сочувствием сказал Гриня, и отпил из бутыли. - Вышибать надо, а то потом поздно будет - двинется парень.
- Поди, тронь его! Здоровый, как бык. Недавно толкнул меня, я чуть в окно не вывалился. А мать, сучка, его сторону держит.
- Все равно надо тебе парня спасать! - Гриня передал бутыль Валентину, и пока тот отхлебывал, назидательно продолжил, - Я в натуре говорю, что добром это кончится не может. Помню, когда я «на пригорке» сидел, у нас один больной Сталиным прикинулся. Санитары принялись было из него дурь вышибать, а уж поздно, прикипело.
Валентин, не выпуская бутыли из рук, с горячностью стал рассказывать подробности своих семейных неурядиц:

- Моя-то дура поди всю жизнь на это угробила. Она когда еще в университет поступала, два месяца расширенное сочинение готовила - «Образ Наполеона в русской литературе». Но, слава Богу, турнули ее оттуда. Теперь она парня к этой мутате пристрастила. У меня в квартире повернуться негде - всюду макулатура, картотеки в длинных коробках. Одних только пустых картонных ящиков из-под бананов штук двести - не меньше, и все забиты бумажными листочками. Теперь, сволочи, говорят, что им компьютер нужен. Нам опохмелиться не на что, а они в Москву что ни день ездят, по библиотекам шастают. Все сожгу, отвечаю, нажитое не пожалею! Под этим хламом и не разберешь, что еще продать можно...
- Сажай, не микрофонь, - осадил приятеля Гриня.

Вечером, так и не добрав из-за безденежья до положенной нормы, но зато вполне еще трезвый, Валентин валился в свою двухкомнатную квартиру, где его законным местом было кресло-кровать на кухне, разбиравшееся только на ночь.

Набравшись храбрости, он открыл дверь в комнату сына и вошел, озираясь, не зная еще с чего начать серьезный разговор. Юра как сидел за столом, так и продолжал покамест писать, заполняя очередную карточку.
Но бдительная Нина, учительница по литературе в средней школе, преждевременно постаревшая от бескормицы и выходок своих учеников, уже стояла сзади, предусмотрительно сжимая скалку в правой руке.
- Уйди от греха подальше, - попросила Нина мужа, - Сгинь!
- Чем это вы тут все занимаетесь? - тихо спросил Валентин.
Обманутый напускным спокойствием отца, Юра решил, что может быть на этот раз он сумеет поговорить с отцом по-человечески, и сказал:
-Мам, подожди, мы сами разберемся.
- Уйди, Валентин, не привязывайся к мальчику, не мешай! - продолжала настаивать Нина, - У Юры без пяти минут диссертация готова.
- Толстой, Лермонтов, - пробормотал Валентин, читая надписи на картотечных ящичках, попавшихся ему под нос, - Гниды, что вы наших классиков-то паскудите, - защищая то немногое, что у него еще не отняли, опять не в голос, с укоризной сказал отец.
Но тут Юра решил объяснить наконец отцу, чем они занимается, и опередил мать, уже бросающуюся в бой:
- Подожди, мам, так жить больше невозможно! Дай я с ним сам спокойно поговорю. Вот смотри, папа, например Лермонтов. У него, не считая мелких упоминаний, восемь стихотворений целиком посвященных Наполеону.
- Ну и что.
- Как ну и что, это ведь очень интересно!
- Кому?
- Послушай, это была такая эпоха, когда все только и говорили о Наполеоне, как сейчас о Ельцине.
- Ну.
- Что «ну»? Или тот же Пушкин.
Юра достал картотечный ящичек с полки и поставил его на заполненный бумагами стол. Валентин грязными пальцами левой руки вытащил первую попавшуюся карточку. Юра тотчас чуть вытянул следующую карточку, чтобы не потерялось место вынутой.
- «Принцу Оранскому» - прочел вслух Валентин, - что это еще за буй?
- Это участник сражения при Ватерлоо, - стал объяснять Юра, - Пушкин написал стихотворение, посвященное приезду принца в Санкт-Петербург, и получил за это от императрицы в подарок золотые часы. В этом стихотворении косвенным образом говорится и о Наполеоне.
- Все в жопу норовите всех поцеловать, - непонятно отреагировал Валентин, и вытащил из ящичка еще листочек, - «К морю».
И вдруг в пропитой памяти Валентина возникла из небытия сияющая строфа:
«Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.»
- И это что ль вы императору какому-то хотите посвятить? - уже за гранью возможного терпения спросил Валентин.
«Там угасал Наполеон» - хотел было процитировать Юра, но получил по черепу голышом, который согрел в кармане брюк его отец.
- Аа-а-а-а! - завизжала Нина и хотела ударить мужа по затылку, но с размаха попала скалкой по люстре и разбила ее.
Поэтому Валентин успел переключится на жену - ударил и ее камнем в лоб.
Нина отлетела.
Юра, ничего не видя из-за крови, заливающей глаза, вскочил, обхватил отца, и вслепую, метя об угол шкафа, выпячивая грудь, стал бить. С четвертого удара Валентин обмяк.
Нина встала, и всхлипывая, норовя попасть по сникшему лицу, стала бить мужа босыми ногами.

- Что у вас там? - спросил дежурный по городу, когда с ним вышел на связь командир милицейской группы, которую вызвали соседи, удивленные тем, что обычная многочасовая шумная драка закончилась непривычно быстро.
- Бытовуха со жмуриком. Второй уж сегодня.
- Везет вам. Помощь нужна?
- Нет. Пришлите спецмашину из морга.
- Кто его?
- Похоже, жена с сыном. Тут все в крови. Сейчас отмоются чуть, привезем их, на месте разберемся.