February 12th, 2016

"Такая долгая зима, похоже, не пройдет сама..." - зимняя подборка.

* * *
Такая долгая зима,
Похоже, не пройдет сама,
И надо что-то делать с нею.
Раз не решился на побег,
Ладонями сгребаю снег
И грею, грею…

DSC00308

* * *
Книги, как упадка знаки,
В надвигающемся мраке
Ходасевич продает -
Холод, голод, красный гнет.
Входят нищие, зеваки,
Чтоб погреться у прилавка.
К пайке малая прибавка
Получается от книг.
Мысль Державина постиг,
И ложится к главке главка.
А в Париже выйдет книга -
Сгусток воли, вестник сдвига.
Там и застит свет не так
Надвигающийся мрак -
Вдруг Европа не барыга.
Но взойдет не то, что сеешь.
И в рассеянье рассеясь,
Сам не видел перемен
И поэтому блажен
Спит в Бьян-Куре Ходасевич.


* * *
В глазах, в душе, повсюду - белизна.
В краю снегов пишу поэму снега,
Пою вослед метелям, ну и смело
Надеюсь на...

А, впрочем, ни на что, кроме следов,
Теряющихся вскоре,
И вовсе незаметных на просторе
Снегов.


* * *
Стоит во льдах река, как под венцом невеста,
Снежок фаты летит, а таинство идет –
Безмолвная река, вспухает, словно тесто,
Над руслом - что есть сил! - приподнимая лед.

И наступает час, который был обещан
При сотворении - сейчас наверняка
Сквозь зимний циферблат пролягут стрелки трещин,
Роженицей надежд загомонит река.


* * *
Чтобы не остаться в дураках,
В четырех был нынче кабаках.
Надо бы, конечно же, в шести –
Тяжело магнитофон нести.
Надо бы полегче приобресть, -
Обхожусь пока что тем, что есть.
Изо рта клубами валит пар –
Я в оркестр - пусти меня швейцар
О любви я песню вам принес –
Ах, какой на улице мороз!


* * *
Зима, зима! - На юг! - За птицами вослед!
Но только от зимы и можешь убежать –
Все тот же ряд актрис и корешки газет,
Их видел сотни раз - так нет, смотри опять.
Покажется - вся жизнь - один большой тираж,
А все дома вокруг - один и тот же блок,
Повторенный стократ…
Нет! - Это просто блажь,
А разница была, и стерлась под шумок…



СЕВЕРНЫЙ СОНЕТ

Здесь берег изогнулся, как подкова.
И Сояна стоит на берегу.
Нет, не увижу я нигде такого!
За то, что видел - я навек в долгу.
Здесь больше полугода все в снегу.
Зима долга, морозна и сурова.
Дороги все уходят здесь в тайгу,
И все они ведут в деревню снова.

А летом и спокойна, и добра,
Как небеса, зовет в себя природа.
И длятся дни с утра и до утра.

Живут в деревне в основном три рода –
Нечаевых, Крапивиных, Белых,
И, кажется - земля стоит на них.




ЗИМНИЙ СОНЕТ

Где ж тайный взор души, чтоб прозревать не слово,
Не чувственность свою, а нежный образ твой.
Меня не ослепил блеск снежного покрова,
В снегах я поражен ни снежной слепотой.
Стесненный космос мой зима сужает снова:
Чуть вздрагивает ель над скованной рекой –
Когда же застит лес ночной морозной мглой
Становится ясней, как родина сурова,

За светлой далью дней и за пределом зренья
За пеленою лет, в пространной дымке снов,
Я робостью своей был скован без оков.
И вот теперь всю жизнь все длятся те мгновенья –

Ты убегаешь вдаль, как лыжница скользя.
Ты здесь, ты все же есть, но высмотреть нельзя.



* * *

Промелькнула, пропадая,
Под мостом речушка «Яя».

Глубока ли, широка
Льдом покрытая река?

Стану наледь соскребать -
Нет, сквозь снег не увидать.

Стало смыслом бытия
Доказать что я - есть я.

Самоутвержденья дар,
Словно надпись в свете фар -

Промелькнет во тьме ночной...
Ты есть ты, и бог с тобой.


* * *
Я принесу домой тебя, декабрь, -
Сухие ветки, стебли и траву,
В тоске по воле, городской дикарь,
Я наломаю, выдерну, сорву…
Но воссоздастся только тишина,
А если звук возникнет, расхрабрясь, -
Заснеженная заскрипит сосна,
Чуть шевельнувшись в дымке декабря.

ФАКТУРА

Сквозь стекло головной боли,
И раздвинув слегка занавески,
Я смотрел на тебя, как смотрю,
Сквозь прозрачную первую наледь
На январское светлое утро.
Но я вижу только стекло.

* * *
Расстелюсь я мхом зеленым по земле сырой,
Буду каждую песчинку чувствовать спиной.

Будет вянуть лист осенний на груди моей.
После ляжет снег тяжелый - и на много дней!

Буду жить с землею вместе, с белым светом - врозь.
Пусть найдет меня под снегом одинокой лось.


СМЕШЕНИЕ

Чувствуя тяжкий, дымящийся запах
По ветру души летят, как песок
Гришка Отрепьев канает на запад,
Хлюст Тухачевский бежит на восток.

И в пролетарской ощеренной пасти
Лопнет Кронштадт ледяной скорлупой.
Гришка, славянские множа напасти,
Прахом из пушки взлетит за Москвой...


ТРИУМФ

Возле арки триумфальной
Длился наш роман банальный.
Встретились под ливнем летним,
И расстались в снегопад -
Почему же первый взгляд
Кажется сейчас последним?..
Был трамвай забит цветами,
И в пространстве между нами
Ветер роз, туман гвоздик, -
Мы смеемся, едем, любим,
Дышим, чувствуем и губим,
Проживаем краткий миг.
Визг колес на повороте,
Остановка - нам сходить.
Торопиться нужно плоти,
А душе - неспешно жить…
Из забвенья возникая,
В громыхании трамвая,
Промелькнет та ночь вдвоем
Только через жизнь - потом…
Мы бежали средь зимы,
От восторга стало жарко,
Я решил пройти под аркой -
И разжали руки мы!
Всюду хмарь и непогода.
Крикни в спину, не молчи!..-
Арка светиться в ночи
Подворотней небосвода…
Я под аркой проходил -
Под дугой небесных сил -
И торжественные своды
Вдруг разверзлись, скомкав годы…
На мороз надел треух,
Тем и кончился триумф…




* * *
Говорила мне мать: «Ты не просто пиши, а твори,
Чтоб за строчкой твоей возникали явленья и лица.
Ведь не даром в Москву я пешком добралась из Твери,
Раскулаченных дочь, чтоб хоть как-то за жизнь зацепиться…»

Кто б сказал мне тогда, что подборкам я радуюсь зря,
Я ведь даже сейчас - самым поздним числом! - не поверю.
Раз уж мать до Москвы сквозь метели дошла января
Не из самой Твери, а из дальней деревни под Тверью.



* * *
Русь, родина - тобой не наглядеться,
Поговори со мною, и скажи –
Что каждой пядью надо дорожить.
Твоих границ святые рубежи
Так сузились, что окружают сердце…



ОЧЕРЕДЬ ЗА ГОНОРАРОМ
В «ДЕНЬ ПОЭЗИИ»


Пройдя маршрутом лет суровых,
Желая просвещенной слыть,
Россия граждан непутевых
Своих решила подкормить.
Спешили мы со всей столицы,
Стояли, прислонясь к стене,
Свои выпрастывая лица,
Из-под заснеженных кашне.
Там «Юности» один из замов
Стоял без кресла, просто так.
В углу угрюмо ждал Шаламов,
А Смеляков курил в кулак.
И шел совсем не по ранжиру
Один поэт вослед другим.
Так начавший стареть Межиров
Был лишь за Самченко младым.
И Мориц бедную пугая
Ухмылкою грядущих мер,
Ее в упор не замечая,
Стоял боксер и браконьер.
И даже прямиком оттуда,
Вновь улетавшие туда,
Своих мехов являя чудо,
Там становились иногда.
В тот зимний день шутила муза,
Долистывая календарь.
Стоял там я, не член Союза,
За мной - Луконин, секретарь.
О, государственной заботы
Благословенные года.
И за недолгие щедроты
Мы благодарны навсегда.

Кризис потребностей.

"На свете живут добрые и хорошие люди" 2008 г.

V1245_21-01-10
Режиссер фильма Дмитрий Астрахан.

Ни в Кимрах (в которых под названием «Зареченск» происходили съемки городских эпизодов фильма), ни в Кимовске, ни на станции Узловая, ни поселке Рахманово ни в тысячах других наших приречных или пристанционных городках никаких событий обычно не происходит.
Не прилетают НЛО, ни из одной из близлежащих колоний массово не бегут заключенные, и плотные колонны в арестантских робах никогда не берут штурмом поселки, как «Холодным летом 53 года».
И уж конечно обыватели с окровавленными лицами и с кувалдами и молотками в руках не дерутся стенка на стенку с вооруженными зеками.

Главное же - никто и никогда не вызывает учителей истории из захолустных городков в Москву в несуществующий "Совет по образованию".
Более вероятно, что уроженец «Зареченска» «Ваня-олигарх», вдруг на халяву накроет в родном городке вдоль всех улочек праздничные столы в честь своего дня рождения, а потом с бодуна предложит все строения снести и на родных руинах построить «Нью-Васюки» еще остапбендеровкого розлива.
Протрезвев же, Ваня, в событийные 90-е ставший олигархом, непременно свалит.
Не понаслышке знает Ваня-олигарх, что строить в «Зареченске» некому, а главное - не для кого: никто никуда переселяться не хочет, - об этом очень доказательно в самом фильме.
И действительно строить что-то новое – это сейчас идти против воли всех – хватит, дайте роздыху.
Блестящие усилия сценариста Олега Данилова, прибегающего для сюжетных поворотов к некой оккультной брошюрке, то и дело прикладываемой главным героем фильма ко лбу, и режиссера фильма Дмитрия Астрахана, 5-ть лет снимавшего эту замечательную картину, напоминают движения двух пальцев по поверхности сенсорного телефона или iPada - чтобы увеличить фотку.
Изображение в самом деле увеличивается, и на экране крупно видна наша жизнь.
Как в каком-то романе Станислава Лема - при исследовании опилок под микроскопом возникает нано-надпись:
«Это мы, опилки».
Да, действительно, это мы.
Уже не «скифы и не азиаты», а забулдыги, но все еще, со слезами на глазах ностальгирующие при виде скачущего на лихом коне по экрану телека комдива Чапаева.
И на заре припоминаемой истории, по несколько навязчивой сценарной задумке, режиссер все заставляет советского киногероя скакать и скакать по своему фильму.
И Чапай, герой советских анекдотов, все патриотичнее скачет через сегодняшний киноэкран.
Чапай опять впереди все той же конной лавы, но почему-то кажется, что легендарный комдив еще бешенее размахивает шашкой над головами разбегающихся белогвардейцев.
С чего бы это?
Ни с того ли, что у нас ни в жизни, ни в кино «кроме мордобития никаких чудес» все еще не происходит, и Владимир Высоцкий, похоже, навсегда прав.
Но фильм, однако, цепляет.
Кино трогательное, кино получилось.
Режиссер любит нас и эта любовь очень чувствуется. И сам режиссер говорит о своей любви и кинематографическими средствами, да и на пресс-конференции.
Остается пожелать, чтобы мы сами себя, наконец, полюбили, и чтобы перестали завидовать соседским лоторейным удачам.
И чтобы мы еще хоть чем то, кроме рукоприкладства после халявного застолья, занялись.
Но героям фильма, как и нам в жизни, ничего не нужно, они ничего не хотят.
Кризис потребностей пострашнее кризиса перепроизводства, финансового кризиса.
Потому что очередной финансовый кризис проходит и пройдет, продукция чрезмерно произведенная будет когда-то раскуплена, а потребностей если нет, то их и не будет никогда.