March 15th, 2016

МУЗЫКАЛЬНЫЕ ПОСИДЕЛКИ НА УЛИЦЕ ЭНГЕЛЬСА.

МУЗЫКАЛЬНЫЕ ПОСИДЕЛКИ НА УЛИЦЕ ЭНГЕЛЬСА.

К весне 66 года я окончательно провалил экзаменационную сессию в Политехническом институте.

Преподавательница по математике Ардгомелашвили - благословенно ее имя! - сказала, что она ни за что не поставит мне положительную оценку, и пусть я - пока еще есть возможность, перебираюсь в другой институт.

Мой отец рассказал об этом своему сослуживцу профессору Льву Владимировичу Чхаидзе (он тут на снимке стоит справа от отца - https://flic.kr/p/bnAa98.)

Тот сказал, что его сын Лев - профессиональный математик, и он может позаниматься с мной.
Когда я пришел на первый урок, в доме Чхаидзе я встретился с Юрием Орловым
(SAM_3542
который пригласил меня на музыкальные субботние посиделки.
Принципиальность преподавательницы по математике – вот что сыграло определяющую роль в этом моем знакомстве с Юрием Орловым.
Ни за что, ни за какие коврижки она не хотела мне ставить тройку - и это изменило мою судьбу.

Юрий Орлов жил тогда на улице Энгельса вместе с родителями.
http://alikhanov.livejournal.com/100244.html - о Юрии Орлове.
Пластинки с классической музыкой - по 50 штук в каждой упаковочной коробке - занимали всю его 12-ти метровую комнату.
Музыку мы слушали по субботам - 4-5 часов - с перерывами на чтение стихов - в этой небольшой комнате.
Вход в подъезд – несколько ступенек и входная дверь налево.
И сразу же налево за этой дверью - дверь в комнату Орлова.
Его квартира была на первом этаже, и посетители посиделок стучали прямо в стекло его окна - чтобы им открыли входную дверь.

Улица Энгельса идет вдоль горы, за которой расположен Ботанический сад.
По этой улице еще в моем детстве ходили трамваи на фуникулер.
Трамваи шли вдоль горы вниз по улице, потом на колхозную площадь и там разворачивались.
Верхний круг трамваи делали в том месте, где сейчас сквер возле нижней станции фуникулера на Мтацминду.

Степан Ананьев тоже жил на улице Энгельса и был постоянным посетителем субботних музыкальных посиделок.

Степан тогда только что вышел из лагеря - он отсидел 4-ре года за «Манифест Технократов» - единственный рукописный экземпляр (!) которого нашли у него под подушкой при обыске.
Степан - перед тем как загреметь - учился на Философском факультете Московского университета вместе со Щедровицким, о нем мне Степан Ананьев рассказывал еще в те годы.
(Памяти Степана Ананьева - http://alikhanov.livejournal.com/777707.html в моих романах прототип Додика Ананьева).

Лет 10 спустя - уже в Москве - я познакомился и с Щедровицким, и с Генисаретским, и даже пару раз был на их философских семинарах. Там все беседы и лекции проводились под непрерывную магнитофонную запись на катушечный магнитофон "Яуза" - с тем чтобы потом, в случае задержания, было чем оправдываться перед органами.
Семинары эти оказались для меня слишком уж философскими.
Такими они и были в действительности.
Степан Ананьев сидел в тюрьме и в лагере с 62 года по 66 год вместе с Валерой Дунаевским, который получил срок за рассказ «Пуся голосует».

В рассказе Валерия Дунаевского карманник Пуся - в день выборов, спасаясь от преследования, забежал на избирательный участок. Хотя все избирательные бюллетени обычно кидали в ящик еще ранним утром, участки были открыты весь день.

Пуся стал расспрашивать скучающих членов избирательной комиссии о том, о сем, и слушал их объяснения, пока не миновала опасность. Затем воришка смылся.
Этот рассказ Валерия Дунаевского перед процессом, отправившим его в тюрьму, прошел экспертизу, и был признан "антисоветским" Союзом грузинских советских писателей.
Экспертиза эта, подписанная самим тов. Аба-зе, послужила основанием для приговора.
Валера показал мне копию этой экспертизы...

Эти музыкальные посиделки были последним костерком русской культуры на Кавказе.
Ермолов – Грибоедов - Пушкин – Лермонтов - Толстой - Есенин...
Воронцов - и другие русские наместники, среди которых был и мой дальний родственник Орловский (был наместником Тифлисской губернии с 1860 по 1876 годы http://alikhanov.livejournal.com/29601.html - здесь его фотография).

И вот теперь мы - несколько человек, читавшие друг другу русские стихи и слушавшие музыку Чайковского и Скрябина в исполнении Юдиной и Софроницкого, были последним очажком русской культуры, который возник в Закавказье в начале 18-го века и затухал в конце 20 –го, уже после большевистского наглого вторжения.
Но мы тогда не понимали этого.

К трехлетию выставки "Промышленники и благотворители России" в гор. Серпухове.

Видео на берегу Нары - http://alikhanov.livejournal.com/659178.html


А.Д. Коншин - Председатель Совета Старшин Московского Купеческого собрания рассказывет о роде Коншиных и их производствах - на открытии выставки "Промышленники и благотворители России" в гор. Серпухов.
Видео на берегу Нары - http://alikhanov.livejournal.com/659178.html

IMG_4727
Алексей Николаевич Фирсанов, Александр Дмитриевич Коншин, Леонид Юрьевич Редкий - на открытие выставки "Промышленники и благотворители России" в гор. Серпухове - 2013 год.
К трехлетию выставки в гор. Серпухове фотографии -
http://alikhanov.livejournal.com/658743.html
http://alikhanov.livejournal.com/658661.html

Фотопортрет и выступление Ларисы Черкашиной - великой пушкинистки.

CIMG8715
Фотопортрет Ларисы Черкашиной - великой пушкинистки.


Л.А. Черкашина - великая пушкинистка - Международный Пушкинский Клуб в Московском Доме общественных организаций - вечер «Потомки и предки А.С. Пушкина - защитники Отечества»

В ПУШКИНСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ

IMG_5334
Только что вышла новая книга стихов Олега Хлебникова "Крайний".
В честь этого замечательного события выставляю статью о его поэме -

В ПУШКИНСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ


В поэме Олега Хлебникова «Улица Павленко» множество имен, отчеств, инициалов - атрибутики эпитафий. «Прибыл сюда не затем, а по торговым делам» - античная шутка, посвященная незадачливому купцу, вполне могла быть эпиграфом этой поэмы, посвященной советским литераторам.

Здесь не занимались «низкой» торговлей, а воспаряли в «высокие» сферы, конечный же результат все равно оказался извечным – поэты прибыли, потом «убыли», и только их имена остались здесь.

Память о поэтах сохранилась и сохраняется в этом подмосковном поселке, который гигантская квашня мегаполиса уже обтекла с другой стороны киевской железной дороги.

(А сейчас, благодаря новым усилиям чиновников, поселок стал географическим центром столицы).

Музей Чуковского, и музей Пастернака и предполагаемый музей Солоухина, и будущие музеи, так сказать, Евтушенко и Ахмадулиной.

Литературный заповедник, ареал.

Но тов. Сталин поселил поэтов и писателей на эту улицу отнюдь не того, чтобы теперь здесь были их музеи.

Компактное проживания "товарищей писателей" существовало и в самой Москве - в Лаврушенском переулке жили Луговской, Сельвинский, Каверин, Катаев, Пастернак.

Еще существует, жива еще «аэропортовская колония» «членов союза».

Поэты и писатели - не исключение.

Огромные здания целиком состоящие из художественных мастерских и по сей день существуют на Верхней Масловке, на улице Вавилова. Кооперативы композиторов на Маяковке и пр.

«Сей колхоз устроил Сталин по леоновской наводке» - начинает поэму Хлебников, добавим – сии «колхозы».

Для чего?

Ко времени возникновения этих творческих «колхозов» большевистская совесть уже претерпела метаморфозу - филерское любопытство весьма скоро и успешно, по мере накопления компромата, переходило в оперативные действия широкого размаха.

«У меня нет для вас других писателей» - сказал «устроитель» колхоза, а эти вот, собранные для работы в одном месте - есть.

Вот с ними и работайте.

Тов. Сталин не уточнял - как работать, потому что "работники" сами хорошо знали, что значит эта идиома.

Чтобы создать все условия для эффективного контроля и четкого управления – Сталин и поселил поэтов вместе.

Земля под писательский поселок была выделена, и цифровой код тогдашнего телефонного переделкинского коммутатора, играл ту же роль, что и коммутатор высотного дома на Котельнической набережной.

Так "хозяин" создал все условия для эффективного управления «творческим процессом» - по "партийной задумке" творчество советских поэтов должно было генерировать пафосное принуждение -
http://alikhanov.livejournal.com/197731.html

Тепличные условия существования творческой интеллигенци облегчали оперативные разработки.

Но "гениальный сталинский" план опять почему-то не сработал, получилась совсем не то, что замышлялось.

Возникла переделкинская поэтическая среда, которая стала жить по своим законам, вопреки воле, наперекор прямым указаниям «отделов культуры», «секретариатов» и пр.

Переделкинские постояльцы только насмехались над «ноябрьскими" призывами ЦКа КПСС...

Как управлять, что с этими поэтами делать, когда они собираются по трое, разбредаются по двое, или по одиночке что-то бормочут в парке или в углах номеров с умывальниками?

Инструкции, еще более ценные указания не срабатывали, а других рецептов не было.

Но зато потрясающе «сработал» сам факт компактного проживания поэтов, давший поразительный результат - «так жили поэты» сменилось на «здесь жили» поэты, питаясь из одного котла обедами, развозимыми на обшарпанном сером «москвиче» с фургоном.

В переделкинский тесной общине блоковские «надменные улыбки» были не столь явными.

Благодаря «заботам» партии и правительства, преследовавших совсем иные, далекие от литературы, цели, в Переделкино на весьма длительный период возникло устойчивое поэтическое пространство.

С тридцатых годов именно здесь сформировалось и стало генерировать такой силы лирическое поле, что вся советская страна «заболела» поэзией.

Имена, упоминаемые Олегом Хлебниковым, неразрывно и навсегда связаны с небывалым и неповторимым интересом к поэзии, который был в России в 60-70 годы 20-го века.

Именно в поэзии искали, и вдруг неожиданно стали находить ответы на все неразрешимые и, как мы теперь видим, неразрешенные до сих пор извечные российские вопросы.

Но тогда казалось - еще вот-вот, еще одна удачная аллитерация, сногсшибательная рифма, тончайший намек - и что-то произойдет.

«Хоть на нее рассчитывали мало, поэзия надежд не оправдала» - написано позже, но в то время на поэзию как раз рассчитывали, и всерьез.

Власть коммуняков обрыдла, пощады ей не было – поэты – пока что в своем тесном кругу – эту власть бичевали, обличали, призывали «свободу» и пр.

В семидесятые годы, реалиями которых дышит поэма Хлебникова, сами поэты относились друг к другу отнюдь не щепетильно.

В писательском поселке дорогие друзья обменивались уничижительными, язвительными анонимными - но легко разгадываемыми эпиграммами:

«Я лежу, положив под голову Синявинские болота,
А ноги мои упираются в «Гослит» и Политиздат»

или -
«У вечной славы на хребте,
сидишь ашую от пророков,
не написав по простоте,
ни Фауста, ни Буденброков».




"Из двух притопов, трех прихлопов
наладил номер мировой,
и понял вскорости Андропов
Что вышел парень мировой"..
.

или вот завистливо-нарочито-юродивое -

Глупой жизни вздорный ропот -
Все иметь и не иметь.
Я хотел бы жить, как Роберт,
И как Роберт умереть.
Чтоб по первому рязряду
Хоронил меня ЦКа.
Чтоб стоял Софронов рядом
- (тогда - главный редактор журнала "Огонек")
В образе большевика...

Теперь, тридцать лет спустя, очевидно, что и те сочинители, которые действовали строго наоборот т.е. клали под голову «Гослитиздат», а ногами упирались в «Синявинские болота», в вологодские пашни или сибирские реки, хотя и играли в другой, противоборствующей, почвенической, «патриотической» команде, но долгий, точнее - затянувшийся литературный матч все-таки проходил на той же, предоставленной «хозяином» переделкинском поле.

Но вот чемпионат закончился, «гамбурский» счет подведен.

Ни нового "Фауста", ни "Буденброков" действительно не написано.

Оставшимся, доживающим свой век надвигающейся нищите и мраке, переделкинцам приходится теперь «упираться ногами» в преподавательские зарплаты американских университетов, или драться по новым бюрократическим правилам за бесценную собственность ветхих или чуть подремонтированных домиков на переделкинской земле.

Наступило похмелье или протрезвление, и в очередной раз стало ясно, что от строчек и строф, ничего существенного ожидать не следует.

«Лета, Лорелея...» «на уходящем из под ног песке...» «Вы хамы, разломавши храмы... » «свеча горела на столе...» «Окно выходит в белые деревья...» «чьи застежки одни и спасали тебя от распада..» - откровенные реминисценции Хлебникова свидетельствуют, что от этой дивной и, по сути, бесцельной певческой разноголосицы ничего не осталось, кроме нее самой.

Прямые заимствования, цитаты без кавычек нарушали бы все авторские права и даже правила хорошего литературного тона, если бы ни одно обстоятельство - поэзия тогда была жизнью не только подмосковного поселка - ею жила вся страна.

Чтобы удостоверить в этом нынешнее рыночное поколение назову цифры - несомненный коммерческий рекорд держит брошюра стихов Рильке в переводе Витковского - которая продавалась на «черном» книжном рынке на Кузнецком мосту при цене 5 копеек стократным номиналом - за 5 руб. (на которые можно было съесть первое и второе в ресторане «Метрополь», правда, без выпивки.)

Поэтический сборник «Катер связи» Евг. Евтушенко при цене 35 коп. – продавался в тридцать раз дороже!

Первый сборник Осипа Мандельштама в серии "Библиотека поэта" нельзя было купить ни за какие деньги, этот синий том, вышедший тиражом 15 000 было не достать вообще, потому что 14 тысяч было отправлено за рубеж.

Центральный Комитет Коммунистической партии все еще побаивался поэзии.

В 80-е годы государство все еще имело к поэтам хоть какое-то отношение.

Тот же несчастный, по определению Хлебникова, «куровод Егор» «посмешище советской литературы» в то благодатное время был олицетворением парадного литературного преуспевания. По нелепому характеру своего размытого дарования, Егор Исаев за всю свою жизнь так и не сочинил ни одного стихотворения, но тем не менее был - единственным из всех советских поэтов! - лауреатом Ленинской премии по поэзии, завотделом поэзии издательства «Советский писатель», был вершителем поэтических судеб.

Подобных синекур «егоровских» кресел, которые в те прекрасные для послушных литераторов времена, государство раздавало за верную службу, и одно из которых занимал долгие годы упомянутый в поэме «куровод» - больше нет и никогда уже не будет.

Потому-то и пришлось бедному советскому классику на старости лет разводить несушек.

Поэма Олега Хлебникова показывает, что советская власть не зря опасалась сочинителей.

Поэтическое пространство, существовавшее в Переделкино больше полувека, несомненно, споспешествовало текущим российским социальным переменам и катастрофам.

Приведу цитату из сенатского постановления 1826 года, признавшего стихотворение Пушкина «Андрей Шенье в темнице» -

«очень соблазнительнымъ и служившимъ къ распространению въ неблагонамеренныхъ людяхъ того пагубного духа, который правительство обнаружило во всем его пространствеъ».


Пушкинское пространство, возникнув в лицейском поэтическом общении, распространилось, расширилось, до указанных поэтом координат – «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», «от Перми до Тавриды» и через столетие изменило Российскую империю.

Флуктуацией пушкинского пространства, ныне съеживающегося и географически и духовно, была в прошедшем 20-ом веке переделкинская поэтическая среда.

Сергей Алиханов