October 28th, 2016

Петр Васильевич Забелин - старший брат Анны Васильевны Горемычкиной - моей бабушки.

Петр Васильевич Забелин - старший брат Анны Васильевны Горемычкиной моей бабушки. Петр Васильевич приютил мою мать и бабушку, когда зимой 1928 года после раскулачивания и ареста дела, они пришли пешком из Мартынцнево в Москву
Петр Васильевич Забелин - старший брат Анны Васильевны Горемычкиной - моей бабушки.
Петр Васильевич, работавший инженером и живший в районе Новослободского метро, приютил мою мать и бабушку, когда зимой 1928 года, после раскулачивания и ареста деда -http://alikhanov.livejournal.com/1135060.html, они пришли пешком из Мартынцево в Москву.

Летом 1973 года моя бабушка Анна Васильевна приехала в Москву посмотреть на правнучку Анну https://flic.kr/p/dVedEA , и была в последний раз в гостях у брата.

"Все за дисконт господин Детский беспокоился и боролся..." Глава из романа “Оленька, Живчик и туз”

SAM_8727

Глава из романа “Оленька, Живчик и туз”

Пока белобрысый охранник справлялся, куда запропастилась госпожа Ланчикова, Игорь Дмитриевич Мутрук стал со спины наблюдать за господином Детским. И тут впервые господину Мутруку очень не понравились манеры Андрея Яковлевича — все-то господин Детский наклоняется из стороны в сторону и головой водит, вроде как озирается. Только здесь — возле зеркальных стен Тузпрома, у господина Мутрука впервые в душу закрались сомнения — а не обманывает ли его, в смысле его лично, а не только все шесть с лишним тысяч атомных ремонтников, многоуважаемый и дорогой банный друг Андрей Яковлевич?

Очень недовольны атомные ремонтники, что по дурацкому совету господина Детского передал Мутрук вексель Южно-Сибирской ж. д. в разбойный город Кострому. А передай он эту ценную бумагу — как сам Мутрук с самого начала и хотел сделать! — в купеческий город Воронеж, то сложилось бы все, конечно, по-другому — ведь воронежские предприниматели не в пример честнее костромских.

И вот опять — не заарканили они вексельного афериста Пыльцова, время зря потратили. А все потому, что господина Детского еле отыскали в тузпромовском дендрарии. Сидел Андрей Яковлевич под беломраморными фонтанами, возле рукотворной тузпромовской горной реки — ушел с головой в водяную, жемчужную пыль, задумался о чем-то своем, о хорошем, любуясь на мексиканских колибри - его с пяти шагов было не видать. Разыщи они Детского всего на полминуты раньше, и попался бы им в руки аферюга Пыльцов, отвели бы они душу. А теперь жди-пожди его партнершу блондинку Ланчикову.

Да, еле-еле вывели атомные ремонтники Андрея Яковлевича Детского из мечтательного состояния. Странно все это, очень странно. О чем думал господин Детский под водяной, под искрящейся, радужной пылью? Может, и не хотел он вовсе, чтобы повстречались свирепые атомные ремонтники с юркими вексельными аферистами? А если не хотел, так зачем же он тогда так торопливо, с таким придыханием звонил из фортепьяновского предбанника? Может, опасался Андрей Яковлевич, что при удачном захвате и последующих пристрастных допросах и пытках Оленька и Венедикт Васильевич могут разболтать такое, что выставит его приземистую фигуру не совсем в положительном свете?..

Все-таки странную фонтанную позицию занимает господин Детский. Вроде целиком радеет он за то, чтобы безропотные трудяги получили свои кровно заработанные денежки. Ведь еще по первому кругу вексельного обращения господин Детский только и спрашивал всех подряд — кто может, господа, векселя Южно-Сибирской ж.д. авалировать? И у тех спрашивал, и у других — и все, вроде, могли, и все господа до безумия хотели авалировать эти векселя, но почему доверия у Андрея Яковлевича не вызывали. А подводить своего лучшего друга господина Мутрука, главу единственной и последней на всю Россию бригады атомных ремонтников, Андрей Яковлевич не имел никакого права. Все за дисконт господин Детский беспокоился и боролся — чтобы поменьше был дисконт у векселей и побольше бы работягам на пропитание досталось — все-таки Андрей Яковлевич до умиления заботливый человек. А теперь вот задумался он, и чуть ли не в прострации нашли его за пенными струями.

Вот Оленька Ланчикова с детской руки, то есть, с легкой руки господина Детского, за свои посреднические услуги всем нам дисконт и показала, чтобы сподручнее было атомщикам закрытые объекты ремонтировать.

Генеральную же доверенность на вексельные манипуляции он, мудила Мутрук, сам выдал господину Детскому. А дальше Андрей Яковлевич уже сам запузыривал от вольного. И так г. Детский запузырил железнодорожные векселя, что скоро, не ровен час, атомные ремонтники разгромят весь управленческий аппарат РСУ-61.

А ведь Игорь Дмитриевич Мутрук как раз и взял на работу Андрея Яковлевича Детского в качестве профессионального обманщика.

«Уж больно все мы — шесть тысяч с хвостиком атомных ремонтников — честные ребята, — подумал тогда Мутрук, направляя Андрея Яковлевича в отдел кадров с утверждающей визой на заявлении. — А излишняя честность при капитализме только вредит. Нужен нам хоть один ловкий человек, чтобы мы, косные атомные ремонтники, вписались в рынок».

Андрей же Яковлевич не только производил впечатление в высшей степени хваткого человека, а в самом деле являлся крепким рыночником, и тут же уцепился за «РСУ-61» как рак за лисий хвост — что Мутрук ни затеет, глядь, а господин Детский уже впереди него оказался.

«Надо было сразу, для первого же знакомства, надавать Андрею Яковлевичу по морде, чтобы он был поосторожнее и поосмотрительнее», — с запоздалым огорчением все думает Мутрук.
«Но если мы изловчимся, и все ж таки доберемся до костромских кидал и мои ребята их от души изметелят, то только для очистки совести. Потому что все деньги они давно по Испаниям прогуляли, и ни о каком возврате и речи быть не может. Оленька разговоров о деньгах вообще не понимает — она их даже не слышит. Венедикт же Васильевич за рубль умереть готов, потому что этот кровный рубль он не для себя, а для Оленьки украл. Так что бей— не бей, измывайся — не измывайся — где сядешь на этих прохиндеев, там с них и слезешь. Вот бы научиться заранее отличать жуликов от честных предпринимателей, только как их отличать — по каким приметам, по каким признакам? Вот незадача…»

Будучи по кондовой своей природе крепким хозяйственником, Мутрук попытался сам, еще без Андрея Яковлевича, вписаться в рынок, но ничего у него не вышло. В жестких рыночных условиях ремонтировать атомные реакторы — это никакой не товар. Или, точнее, такой вшивенький и залежалый товар, который никому не продашь и не впаришь, кроме как обветшавшим и пришедшим в полную негодность атомным электростанциям. А потом все равно получишь от них в качестве оплаты за косметический ремонт водо-водяных ядерных реакторов обесцененные железнодорожные векселя — это мы уже проходили.

А как же все хорошо начиналось!

Только из Бровар, из-под Киева, появился в Химках в служебном кабинете Мутрука учредитель, владелец и генеральный директор «Сургутглавмазутснаба» господин Детский, так тут же в РСУ-61 все расцвело всеми цветами радуги. Неделю еще не проработал господин Детский в Атомно-ремонтном Управлении, как принес в пухлом портфеле подряд-заказ на восстановление Чапчаховского пивзавода шампанских вин. Изголодавшиеся по живой, а главное, по оплачиваемой работе, все шесть тысяч сто тридцать два атомных монтажника сразу обнадежились, под руководством Мутрука дружно засучили радиоактивные рукава, взялись за дело и склепали у себя в подсобном цеху четыре бродильных жбана (ударение на «на») объемом 250 тысяч пинтадекалитров каждый. И на тех же сорокавосьмиосных автоплатформах, на которых они восстановленные атомные реакторы по стране развозят, ребята из Химок повезли клепаные жбаны (на «ы») через всю Москву в славный городишко Чапчахов. По ходу, конечно, пришлось всю троллейбусно-осветительную сеть сдирать, небо от проводов освобождать, потому что высота у пивных химкинских жбанов оказалась — даже в лежащем положении — 25 метров, а в стоящем положении вообще за 100 метров зашкаливает. Но тут ничего не попишешь — надо, значит, надо, — ведь еще из школьной химии известно — чем больше жбан — тем лучше пиво, а о шампанском и говорить нечего. Дорогие наши москвичи по всему маршруту, как водится, совершенно ничегошеньки не заметили, спокойно и безмятежно спали, пока ночи напролет три тысячи атомных ремонтников всю московскую уличную электропроводку со столбов сдирали, сто тридцать два ремонтника везли на платформе очередной клепаный жбан, бережно поддерживая его со всех сторон, чтобы ненароком он не скатился на мостовую и не разлетелся на мелкие кусочки, а следом оставшиеся три тысячи атомных ремонтников всю московскую электропроводку обратно на небо натягивали. И так четыре ночи подряд.

Оплата за капремонт Чапчаховского пивзавода, как и указано в подряд-заказе, находящемся в портфеле у господина Детского, будет произведена алкогольной продукцией, причем полной и исчерпывающей ее гаммой, включая четыре сорта водки — и без какой-либо накрутки, копейка в копейку, по себестоимости оптовых цен. Таким образом, Андрей Яковлевич с самого начала работы на РСУ-61 прекрасно себя поставил и зарекомендовал.

Смонтировали атомные ремонтники на Чапчаховском пивзаводе клепаные жбаны, установили, отрегулировали давление, и пиво рекой потекло — очень удачный оказался капремонт и принят был с высокой оценкой. На следующий же день после госприемки на той же сорокавосьмиосной платформе приехали ребята за зарплатой, и им все — честь по чести, бутылка в бутылку выписали и пивом, и шампанским, и водкой: пей - не хочу. Пожали атомные ремонтники из РСУ-61 руки пивоварам и довольные поехали на склады (ударение опять-таки на «ы»). Сунули накладные в окошко и стали загружать на платформу ящик за ящиком. И тут господин Мутрук совершенно случайно обратил внимание, что среди загружаемых на платформу ящиков нет ни чапчаховского знаменитого пива, ни советского шампанского ни тем более хоть какого-нибудь из четырех сортов водки — а все только одна газированная вода «Колокольчик». Срочно послали за Андреем Яковлевичем, разыскали его все в той же Химкинской баньке. Господин Детский — тут надо и ему отдать должное — немедленно бросил массировать академика Бобылева, тереть очень нужную научную спину, и с пухлым портфелем прискакал в Чапчахово. Достал Андрей Яковлевич подряд-заказ — тары-бары, растабары — и что оказалось: Чапчаховский пивкомбинат действительно выделил все, что он должен был РСУ-61 за капремонт и замену старых прохудившихся жбанов на новые клепаные жбаны — то есть и водку, и шампанское, и, разумеется, пиво. Но выделил он все это только через склады. А по-другому — не через склады, Чапчаховский комбинат пузырьковой продукции вообще ничего не выделяет и выделить не может — в Уставе у него так прямо и записано. Склады же эти принадлежат вовсе не Чапчаховскому пивкомбинату, а кому бы вы думали? — правильно, склады — и не только эти, а все склады — и автозапчастей, и лакокрасок, и газетно-бумажные, все до одного, какие ни есть в Чапчахове и в Чапчаховском районе, принадлежат законнику Живчику. А чтобы не спаивать предрасположенное к зависимости народонаселение, Живчик категорически запретил своим пацанам, то есть кладовщикам, выдавать по безналу, а тем более по каким-то сомнительным взаимозачетам, всю алкогольную продукцию, а особенно водку, шампанское, и тем более знаменитое чапчаховское пиво. Сначала атомные ремонтники все никак понять не могли, что их опять кинули. Достали бельевые веревки и, говорят, мы сейчас всех вас свяжем, и все, что нам положено, сами заберем. Пацаны тогда волыны достали, два раза в воздух выстрелили, раза три в землю, а четырем атомным ремонтникам, чтоб не забывали, кто в районе хозяин, по пуле в живот. Так что не всегда со стрельбой только отъем связан, иногда приходится вразумлять, и именно со стрельбой, чтобы люди свое забрали, и не кочевряжились.

Что тут поделаешь? Пришлось атомным ремонтникам за свои клепаные жбаны отовариться газированной водой «Колокольчик». Андрей же Яковлевич господин Детский опять не бросил атомных монтажников на полпути, опять вошел в их безвыходное положение и тогда же –впервые! - обратился к Оленьке Ланчиковой, хотя до этого все боялся натуральную блондинку по пустякам лишний раз беспокоить. Ведь этот пивной ремонт был еще задолго — недели за три — до вексельной прокрутки, когда еще отношения между Ланчиковой и руководством РСУ-61 — то есть господином Мутруком — были самыми доверительными и теплыми.

Перед Оленькой Ланчиковой действительно надо шляпу снять — ведь она терпеть не может газированную воду на сахарине, особенно розлитую в бутылки емкостью 0,33 литра — в грязноватые, с криво наклеенными этикетками, липкие, омерзительные, в так называемые «раиски». (Эти препротивные бутылочки на самом-самом верху придумали, чтобы наши алкаши великую нашу перестройку не позорили и приучались жрать ханку евродемократически, то есть маленькими порциями. Конец у нее, у нашей перестройки подкачал, лажей все дело закончилось, а начало-то было — и тут никто не даст мне соврать — любо-дорого вспомнить.)

Оленька же хотя и обожает только английский джин в большой, фигуристой и симпатичной посуде — в «сабонисе» (0,75), но из уважения к Игорю Дмитриевичу Мутруку и к его тяжелой атомной судьбе она все ж таки разместила на консигнационной основе — то есть оплата после реализации — все тридцать восемь контейнеров с «раисками», наполненными газированной водой «Колокольчик», в Костромских и Новокостромских супермаркетах, и оттуда нет-нет, да и капнет денежка на расчетный счет РСУ –61.

А теперь вот и сама Ланчикова в Тузпроме пропала, словно на небо вознеслась. Атомные ремонтники все сучат бельевые веревки, скоро истреплют их совсем, а Ланчикову никак не дождутся. Наконец, белобрысый громила-охранник возвращается за второй двадцатидолларовой бумажкой, и все как есть, без утайки, то есть, раскрывая служебную тайну, сообщает господину Детскому:

— Ваша бухгалтерша покинула Тузпром в 16 часов 06 минут.

— Куда ж она подевалась? — удивился господин Мутрук.

Громила-охранник взял у Детского зеленую купюру, проверил ее на просвет и хотел, по запарке, дальше раскрыть служебную тайну — «Помчалась с коротышкой Фортепьяновым на блядки», но вовремя спохватился, усмехнулся и сказал:

— Отправилась на юга.

SAM_8724
Роман “Оленька, Живчик и туз” - врезки - http://alikhanov.livejournal.com/1483858.html

Цвет времени. “Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов”

IMG_5345

Лидия Флем.
Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов”.
М. “Молодая гвардия”, 2003 г.

В книге Лидии Флем тщательному психоанализу подвергается сам его создатель — Зигмунд Фрейд.

Флем называет даже день, когда, по ее мнению, Фрейдом был проведен первый психоаналитический сеанс.

Это было 1-го мая 1889 года — в день открытия Эйфелевой башни. Приват-доцент Венского университета по невропатологии обследовал в тот день мадам Мозер.

Фрейду было тридцать три года, и добрая четверть века была посвящена учебе — в семье старший сын считался самым талантливым ребенком, и сестры завидовали Зигмунду — только у него была отдельная комната, и занимался он при свете керосиновой лампы, а остальные дети учились при свечах. В семье было запрещено играть на пианино, когда Зигмунд читал.

На старшего сына возлагались все надежды отца, торговца мануфактурой, который из-за антисемитизма, бытовавшего и даже входящего в какие-то паскудные законы разлагавшейся Австро-Венгерской монархии, был неоднократно унижаем при сыне встречными на улице, да и вся семья была обязана раз в шесть месяцев менять местожительство.

Но Фрейд выучился, блестяще закончил университет, получил диплом врача, снял кабинет, дал объявление в газеты и во всеоружии тогдашних медицинских знаний стал поджидать пациентов. Однако забредали они к молодому приват-доценту редко, еще реже платили.

И вот в тот майский день его учитель и старший друг доктор Йозеф Брейер подкинул Фрейду работенку — богатую вдову, владелицу замка на побережье Балтийского моря, которая была на сорок лет младше своего мужа, богатого швейцарского промышленника. Едва разбередив юное воображение, старый муж отошел в мир иной, а вдовушка приехала в Вену, сняла шикарный пансион и стала лечиться, объедаясь знаменитым венским шоколадом, который только усугублял ее тоску. Казус заключался в том, что при разговоре юная страдалица все время прищелкивала, и звуки напоминали брачное глухариное токование (недуги других знаменитых пациенток Фрейда были в чем-то схожи — одна дама боялась взять со стола чайную чашку, другая не могла одна заходить в продуктовую лавку, третьей снился запах сигарного дыма и пр.)

И вот Фрейд в фиакре и в свежих белых перчатках подкатил к пансиону, а принадлежавшая к высшему сословию мадам Мозер, несомненно, следила за визитером из окна — не на трамвае ли, часом, подкатил к ней голубчик, и тогда она бы просто не пустила приват-доцента на порог. Но Фрейд послушался мудрого наставника, взял фиакр, да и, вероятнее всего, оставил возницу ожидать у ворот, хотя денег в тот день у него вполне могло быть лишь на один конец.

Введенный в гостиную приват-доцент, несомненно, с первого же взгляда определил, почему у вдовушки зубы сводит. Он направился было к возлежавшей страдалице, с порога залился соловьем и стал осыпать юную пациентку вопросами.
Но Фанни Мозер, увековеченная впоследствии Фрейдом в книгах под именем Эмми фон Н., не вставая с дивана, завопила на целителя благим матом:

Не двигайтесь! Замолчите! Не трогайте меня! Не смейте задавать мне вопросов! Я сама все вам расскажу!
Согласен! — стушевался Фрейд.

И это было одно из немногих слов, которые сумел произнести приват-доцент, прежде чем попрощаться и закончить первый, исторически зафиксированный сеанс психоанализа.
Лидия Флем приводит письма Фрейда, из которых ясно, что отец психоанализа предпочитал получать за сеансы исключительно наличную “зелень”:

“За свои услуги я беру 10 долларов в час, что составляет примерно 250 долларов в месяц, и прошу выплачивать мне мой гонорар наличными, а не чеками, поскольку чеки я смогу обменять только на кроны”, — предуведомлял Фрейд своих пациентов.

(В те годы рудокоп в штате Невада за день каторжного труда в штольнях серебряного рудника получал один единственный доллар. Хотя очень похожую фразу я, кажется, где-то совсем недавно слышал).

И вот, в тот майский 1889 года день, возвращаясь на фиакре по улицам Вены в свой кабинет, доктор Фрейд ощупывал в кармане пресловутую “наличку”, предавался размышлениям и все задавался вопросом:
“Что же я продал сегодня этой истеричке? Мои обширные знания, на которые я положил всю жизнь? — Но вдовушка мне и рта не дала раскрыть. Мой приезд на фиакре в белых перчатках? — Разумеется, нет. Но мадам щедро заплатила, а значит факт продажи несомненно состоялся”.

Что же я ей продал? Я ей продал саму себя! — озарило первого психоаналитика.

Госпожа Мозер заплатила Фрейду за то, что ее интересовало, и будет интересовать всегда — за самое себя.

Ни за что больше она платить не намерена, и не будет. Значит только это и можно продавать людям — их собственные наваждения, страхи, их бред и фобии, их бессознательные и сознательные черты характеры, их сны и сновидения (по классификации Фрейда — это понятия разнятся).

Люди будут платить только за то, что он, доктор Фрейд, станет зеркалом их мятущихся душ, страждущих от нелепостей, которыми неловко поделиться даже с самыми близкими людьми

Так родился психоанализ, но главное в тот майский денек обозначился путь, по которому пошла в самом начале прошлого века вся западная цивилизация.

Фрейд своим открытием предопределил очевидное — человеческую личность интересует только она сама — запах духов, которыми она пахнет, одежда, в которой она блистает, еда, которую предпочитает есть. А главное — людей волнуют только их собственные сны и мысли — сознательные и бессознательные, и чувства, которые их обуревают. А все остальное — постольку поскольку, в меру воспитанности.

Выдающееся открытие Фрейда, которым восхищался даже Эйнштейн, было по сути просто, как ньютоново яблоко: люди интересуются исключительно собой и щедро и с радостью платят только за сочувственное, вдумчивое объяснение их внутреннего и всегда страждущего мира.

Психоанализ же — как раз и есть конечный продукт для каждой личности, и предназначенный отнюдь не для перепродажи.

За свое либидо, за свою амбивалентность, за свой аутоэротизм и прочие явления собственной психики, которым именно Фрейд дал впоследствии названия и сделал общеупотребительными терминами, — платят только за то, чем на самом деле люди живут.

В книге Лидии Флем подробно и захватывающе описывается, как Зигмунд Фрейд, благодаря своему открытию стал исследовать сложнейший объект мира — человеческую психику. Кропотливый анализ Фреда добавил к традиционному противопоставлению фактов и вымысла, материальной действительности и полетов воображения еще одно важнейшее звено человеческого повседневного бытования — психическую реальность. Благодаря Фрейду обмолвки стали столь же важны, как и слова, скрытые мотивы поведения стали мотивироваться закулисной стороной обыденного сознания. Фрейд стал “первопроходцем” обнаруженного им пространства, воспеваемого до него только досужими поэтами. В своих книгах Фрейд облек психоанализ в форму долгого рассказа о самых сокровенных тайнах психики своих пациентов — рассказа от первого лица единственного числа. Лидия Флем прослеживает, как исключительная образованность Зигмунда Фрейда позволила ему в своеобразном путешествие по просторам бессознательного взять с собой в попутчики светочей мировой культуры — Гете и Шекспира, Данте и Вергилия, Шлимана и Моисея.

Вера в целебные свойства слова позволила Зигмунду Фреду пробудить силу воли и разума своих пациенток и направить их внутренние силы на борьбу с собственными неврозами. Выговариваясь перед Фрейдом, больные запускали внутренний процесс самоисцеления.

Лидия Флем, описывая повседневную врачебную практику Фрейда, показывает, как помимо психоанализа, выкристаллизовывалось еще более значимое — отношение к личности, определившее с начала прошлого века путь развития всей западной цивилизации, путь становления западной ментальности.

В России же наука о личности, ставящая предметом своего исследования внутренний мир человека, в 1936 году была объявлена товарищем Сталиным вне закона.

Последовали закрытия институтов психологии, разгон психоаналитиков.

С тех пор — три четверти прошлого века! — имя Зигмунда Фрейда, все его открытия и все его книги были в России под строжайшим запретом, и вплоть до конца восьмидесятых годов их даже не выдавали в публичных библиотеках. “Психоанализ”, “фрейдизм — морганизм” и все термины, введенные Фрейдом, писались только в кавычках, как явные признаки враждебной капиталистической идеологии.

Подобное мракобесие легко списать на дегенератов “коммуняк”, которые вскорости, ничтоже сумняшеся, расстреляли всех отечественных ученых-генетиков.

Но и в конце сороковых годов — в последние годы своей жизни — и сам Фрейд, больше всех на земле сделавший для исцеления слабых человеческих душ, едва спасся от насильственной смерти.

Австрия была захвачена фашистами, и только при помощи американского посла во Франции Фрейд сумел убежать в Англию, а четыре его сестры погибли в фашистских лагерях.

Но еще до этой трагедии Зигмунд Фрейд научил своих многочисленных последователей, как с добрым сердцем заниматься и сложными недугами, и самыми пустяковыми проблемами, и вылечивать страждущих словом и своим участливым вниманием. И все знаменитости прошлого века — от Эйнштейна до Дали, от Стефана Цвейга до родственницы императора Наполеона — все закрутились, замельтешили вокруг него…

Размышляя над удивительным жизненным путем Зигмунда Фрейда, я все повторял поговорочку, заключающую в себе весь наш совковый психоанализ:
умер — шмумер — лишь бы был здоровенький”,
и ловил себя на странной, фрейдовской реминисценции.

Меня преследовало воспоминание, как в конце восьмидесятых годов в Безбожном переулке на выходе из продуктового магазина мне встретился поэт Владимир Соколов. Он шел в сером, под “цвет времени” (Бродский), пальто, нес в авоське буханку черного хлеба и упаковку лавровых листьев с зелеными грузинскими буквами на пакете — тогда на прилавках больше ничего не было. Мы поздоровались, и он продолжил неспешно идти и смотреть на неметеный асфальт нашей повседневности…

“Я устал от 20-го века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека —
Я давно уже не человек”


все крутятся с тех пор в памяти его строки.

И никакому Фрейду, да и никому в мире не было тогда ни до одного из нас, из “совков”, никакого дела.

Не было, да и сейчас нет.