November 9th, 2016

"В краю снегов пишу поэму снега..."

SAM_6925

* * *
В глазах, в душе - повсюду белизна.
В краю снегов пишу поэму снега -
Снег, белый снег воспой, и можешь смело
Надеяться на…

Впрочем, ни на что, кроме следов,
Теряющихся вскоре,
И вовсе незаметных на просторе
Снегов.


* * *
Книги, как упадка знаки,
В надвигающемся мраке
Ходасевич продает -
Холод, голод, красный гнет.
Входят нищие, зеваки,
Чтоб погреться у прилавка.
К пайке малая прибавка
Получается от книг.
Мысль Державина постиг,
И ложится к главке главка.
А в Париже выйдет книга -
Сгусток воли, вестник сдвига.
Там и застит свет не так
Надвигающийся мрак -
Вдруг Европа не барыга.
Но взойдет не то, что сеешь.
И в рассеянье рассеясь,
Сам не видел перемен
И поэтому блажен
Спит в Бьян-Куре Ходасевич.


ОЧЕРЕДЬ ЗА ГОНОРАРОМ
В «ДЕНЬ ПОЭЗИИ»

Пройдя маршрутом лет суровых,
Желая просвещенной слыть,
Россия граждан непутевых
Своих решила подкормить.

Спешили мы со всей столицы,
Стояли, прислонясь к стене,
Свои выпрастывая лица,
Из-под заснеженных кашне.

Там «Юности» один из замов
Стоял без кресла, просто так.
В углу угрюмо ждал Шаламов,
А Смеляков курил в кулак.

И шел совсем не по ранжиру
Один поэт вослед другим.
Так начавший стареть Межиров
Был лишь за Самченко младым.

И Мориц бедную пугая
Ухмылкою грядущих мер,
Ее в упор не замечая,
Стоял боксер и браконьер.

И даже прямиком оттуда,
Вновь улетавшие туда,
Своих мехов являя чудо,
Там становились иногда.

В тот зимний день шутила муза,
Долистывая календарь.
Стоял там я, не член Союза,
За мной - Луконин, секретарь.

О, государственной заботы
Благословенные года.
И за недолгие щедроты
Мы благодарны навсегда.

В ПУШКИНСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ

IMG_5335

В поэме Олега Хлебникова «Улица Павленко» множество имен, отчеств, инициалов - атрибутики эпитафий. «Прибыл сюда не затем, а по торговым делам» - античная шутка, посвященная незадачливому купцу, вполне могла быть эпиграфом этой поэмы, посвященной советским литераторам.

Здесь не занимались «низкой» торговлей, а воспаряли в «высокие» сферы, конечный же результат все равно оказался извечным – поэты прибыли, потом «убыли», и только их имена остались здесь.

Память о поэтах сохранилась и сохраняется в этом подмосковном поселке, который гигантская квашня мегаполиса уже обтекла с другой стороны киевской железной дороги.

(А сейчас, благодаря новым усилиям чиновников, поселок стал географическим центром столицы).

Музей Чуковского, и музей Пастернака и предполагаемый музей Солоухина, и будущие музеи, так сказать, Евтушенко и Ахмадулиной.

Литературный заповедник, ареал.

Но тов. Сталин поселил поэтов и писателей на эту улицу отнюдь не того, чтобы теперь здесь были их музеи.

Компактное проживания “товарищей писателей” существовало и в самой Москве - в Лаврушенском переулке жили Луговской, Сельвинский, Каверин, Катаев, Пастернак.

Еще существует, жива еще «аэропортовская колония» «членов союза».

Поэты и писатели - не исключение.

Огромные здания целиком состоящие из художественных мастерских и по сей день существуют на Верхней Масловке, на улице Вавилова. Кооперативы композиторов на Маяковке и пр.

«Сей колхоз устроил Сталин по леоновской наводке» - начинает поэму Хлебников, добавим – сии «колхозы».

Для чего?

Ко времени возникновения этих творческих «колхозов» большевистская совесть уже претерпела метаморфозу - филерское любопытство весьма скоро и успешно, по мере накопления компромата, переходило в оперативные действия широкого размаха.

«У меня нет для вас других писателей» - сказал «устроитель» колхоза, а эти вот, собранные для работы в одном месте - есть.

Вот с ними и работайте.

Тов. Сталин не уточнял - как работать, потому что “работники” сами хорошо знали, что значит эта идиома.

Чтобы создать все условия для эффективного контроля и четкого управления – Сталин и поселил поэтов вместе.

Земля под писательский поселок была выделена, и цифровой код тогдашнего телефонного переделкинского коммутатора, играл ту же роль, что и коммутатор высотного дома на Котельнической набережной.

Так “хозяин” создал все условия для эффективного управления «творческим процессом» - по “партийной задумке” творчество советских поэтов должно было генерировать пафосное принуждение -
http://alikhanov.livejournal.com/197731.html

Тепличные условия существования творческой интеллигенци облегчали оперативные разработки.

Но “гениальный сталинский” план опять почему-то не сработал, получилась совсем не то, что замышлялось.

Возникла переделкинская поэтическая среда, которая стала жить по своим законам, вопреки воле, наперекор прямым указаниям «отделов культуры», «секретариатов» и пр.

Переделкинские постояльцы только насмехались над «ноябрьскими" призывами ЦКа КПСС…

Как управлять, что с этими поэтами делать, когда они собираются по трое, разбредаются по двое, или по одиночке что-то бормочут в парке или в углах номеров с умывальниками?

Инструкции, еще более ценные указания не срабатывали, а других рецептов не было.

Но зато потрясающе «сработал» сам факт компактного проживания поэтов, давший поразительный результат - «так жили поэты» сменилось на «здесь жили» поэты, питаясь из одного котла обедами, развозимыми на обшарпанном сером «москвиче» с фургоном.

В переделкинский тесной общине блоковские «надменные улыбки» были не столь явными.

Благодаря «заботам» партии и правительства, преследовавших совсем иные, далекие от литературы, цели, в Переделкино на весьма длительный период возникло устойчивое поэтическое пространство.

С тридцатых годов именно здесь сформировалось и стало генерировать такой силы лирическое поле, что вся советская страна «заболела» поэзией.

Имена, упоминаемые Олегом Хлебниковым, неразрывно и навсегда связаны с небывалым и неповторимым интересом к поэзии, который был в России в 60-70 годы 20-го века.

Именно в поэзии искали, и вдруг неожиданно стали находить ответы на все неразрешимые и, как мы теперь видим, неразрешенные до сих пор извечные российские вопросы.

Но тогда казалось - еще вот-вот, еще одна удачная аллитерация, сногсшибательная рифма, тончайший намек - и что-то произойдет.

«Хоть на нее рассчитывали мало, поэзия надежд не оправдала» - написано позже, но в то время на поэзию как раз рассчитывали, и всерьез.

Власть коммуняков обрыдла, пощады ей не было – поэты – пока что в своем тесном кругу – эту власть бичевали, обличали, призывали «свободу» и пр.

В семидесятые годы, реалиями которых дышит поэма Хлебникова, сами поэты относились друг к другу отнюдь не щепетильно.

В писательском поселке дорогие друзья обменивались уничижительными, язвительными анонимными - но легко разгадываемыми эпиграммами:

«Я лежу, положив под голову Синявинские болота,
А ноги мои упираются в «Гослит» и Политиздат
»

или -
«У вечной славы на хребте,
сидишь ашую от пророков,
не написав по простоте,
ни Фауста, ни Буденброков».

“Из двух притопов, трех прихлопов
наладил номер мировой,
и понял вскорости Андропов
Что вышел парень мировой”…

или вот нарочито-юродивое -

Глупой жизни вздорный ропот -
Все иметь и не иметь.
Я хотел бы жить, как Роберт,
И как Роберт умереть.
Чтоб по первому рязряду
Хоронил меня ЦКа.
Чтоб стоял Софронов рядом
- (тогда - главный редактор журнала “Огонек”)
В образе большевика

Теперь, тридцать лет спустя, очевидно, что и те сочинители, которые действовали строго наоборот т.е. клали под голову «Гослитиздат», а ногами упирались в «Синявинские болота», в вологодские пашни или сибирские реки, хотя и играли в другой, противоборствующей, почвенической, «патриотической» команде, но долгий, точнее - затянувшийся литературный матч все-таки проходил на той же, предоставленной «хозяином» переделкинском поле.

Но вот чемпионат закончился, «гамбурский» счет подведен.

Ни нового “Фауста”, ни “Буденброков” действительно не написано.

Оставшимся, доживающим свой век надвигающейся нищите и мраке, переделкинцам приходится теперь «упираться ногами» в преподавательские зарплаты американских университетов, или драться по новым бюрократическим правилам за бесценную собственность ветхих или чуть подремонтированных домиков на переделкинской земле.

Наступило похмелье или протрезвление, и в очередной раз стало ясно, что от строчек и строф, ничего существенного ожидать не следует.

«Лета, Лорелея…» «на уходящем из под ног песке…» «Вы хамы, разломавши храмы… » «свеча горела на столе…» «Окно выходит в белые деревья…» «чьи застежки одни и спасали тебя от распада..» - откровенные реминисценции Хлебникова свидетельствуют, что от этой дивной и, по сути, бесцельной певческой разноголосицы ничего не осталось, кроме нее самой.

Прямые заимствования, цитаты без кавычек нарушали бы все авторские права и даже правила хорошего литературного тона, если бы ни одно обстоятельство - поэзия тогда была жизнью не только подмосковного поселка - ею жила вся страна.

Чтобы удостоверить в этом нынешнее рыночное поколение назову цифры - несомненный коммерческий рекорд держит брошюра стихов Рильке в переводе Витковского - которая продавалась на «черном» книжном рынке на Кузнецком мосту при цене 5 копеек стократным номиналом - за 5 руб. (на которые можно было съесть первое и второе в ресторане «Метрополь», правда, без выпивки.)

Поэтический сборник «Катер связи» Евг. Евтушенко при цене 35 коп. – продавался в тридцать раз дороже!

Первый сборник Осипа Мандельштама в серии “Библиотека поэта” нельзя было купить ни за какие деньги, этот синий том, вышедший тиражом 15 000 было не достать вообще, потому что 14 тысяч было отправлено за рубеж.

Центральный Комитет Коммунистической партии все еще побаивался поэзии.

В 80-е годы государство все еще имело к поэтам хоть какое-то отношение.

Тот же несчастный, по определению Хлебникова, «куровод Егор» «посмешище советской литературы» в то благодатное время был олицетворением парадного литературного преуспевания. По нелепому характеру своего размытого дарования, Егор Исаев за всю свою жизнь так и не сочинил ни одного стихотворения, но тем не менее был - единственным из всех советских поэтов! - лауреатом Ленинской премии по поэзии, завотделом поэзии издательства «Советский писатель», был вершителем поэтических судеб.

Подобных синекур «егоровских» кресел, которые в те прекрасные для послушных литераторов времена, государство раздавало за верную службу, и одно из которых занимал долгие годы упомянутый в поэме «куровод» - больше нет и никогда уже не будет.

Потому-то и пришлось бедному советскому классику на старости лет разводить несушек.

Поэма Олега Хлебникова показывает, что советская власть не зря опасалась сочинителей.

Поэтическое пространство, существовавшее в Переделкино больше полувека, несомненно, споспешествовало текущим российским социальным переменам и катастрофам.

Приведу цитату из сенатского постановления 1826 года, признавшего стихотворение Пушкина «Андрей Шенье в темнице» -

«очень соблазнительнымъ и служившимъ къ распространению въ неблагонамеренныхъ людяхъ того пагубного духа, который правительство обнаружило во всем его пространствеъ».

Пушкинское пространство, возникнув в лицейском поэтическом общении, распространилось, расширилось, до указанных поэтом координат – «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», «от Перми до Тавриды» и через столетие изменило Российскую империю.

Флуктуацией пушкинского пространства, ныне съеживающегося и географически и духовно, была в прошедшем 20-ом веке переделкинская поэтическая среда.

Сергей Алиханов
номер газеты - https://flic.kr/p/r8DExV
подпись - https://flic.kr/p/rnNKHj

"Вижу все, смотрю, как в воду, - след на скатерти лилов..."

SAM_1353

СО СТАДИОНА

Кто-то победил кого-то,
Но совсем не помню счета.
И никак не забываю
Давку долгую в трамвае.


* * *
И снова, Господи, спаси,
Куда, зачем? - сама не зная,
Ты ночью мчишься на такси,
Красивая и молодая.


* * *
Удаль пьяная нахлынет -
Никогда нас не покинет
И удача, и любовь.
Сохраню тебя, свободу,
Вижу все, смотрю, как в воду, -
След на скатерти лилов...

Сквозной герой моих романов.

P3020041

Прототип сквозного героя моих романов Михаил Свешников, дважды заслуженный минер СССР, герой Афгана, с Вашим покорным слугой - автором романа - на тысячах сайтов - https://audioknigi.club/alihanov-sergey-gon-audiokniga
http://runcib.cc/detek…/3657-sergejj-alikhanov-gon-2011.html

http://abook.fm/book/%D0%9E%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D1%8C%D0%BA%D0%B0%2C%20%D0%96%D0%B8%D0%B2%D1%87%D0%B8%D0%BA%20%D0%B8%20%D1%82%D1%83%D0%B7

4.
Живчик остался с кафельщиками перетолковать. Целая бригада их работала еще внизу - склад немецкой плиткой отделывала.
Рант добрался до Битцы, и на электричке прямо на Павелецкий вокзал отправился, где привокзальные “феи”, под прикрытием его “мамок”, хвостами крутят. За ними всеми - глаз да глаз нужен, проверять надо на трудовом посту. А главное, причитающуюся долю каждый день получать, в крайнем случае - через день. Потому что позже - с проституток никаких деньжат не стрясешь.
А Гон на первом подвернувшимся подмосковном бомбисте погнал на Варшавку.
“Цветами, - решил он, - засыплю девку, шампусики, конечно, захвачу, пяток флаконов с парфюмом, ну, и фрукты-мрукты обязательно, хавки какой-нибудь, чтобы как следует пожрать. А если еще будет дуться, тогда в кабак рванем.”
Выскочил Гон из тачки, велел ждать, и заметался между ларьками, как бешеный.
- За месяц вперед товаром давайте, - объявляет ларечникам.
Большинство их тотчас сообразило, что у человека нужда особая и даже обрадовались случаю. И стал грузить Гон - ящик за ящиком. И “Гессера” светлого в бутылочках - специально для баб, и “кока- колу” в баночках, и орешков большую упаковку, и чипсов, и того, и сего. Про цветы чуть не забыл. Подошел к одному молдаванину, который с цветами крутился, и сказал ему почти по-братски:
- Месяц, отвечаю, будешь тут у меня спокойно барыжить, а сейчас - грузи по-быстрому весь товар ко мне в тачку.
А молдаванин вдруг уперся:
- Обожди, зема, не до тебя сейчас. У меня тут стрелка забита, человек придет за товаром.
Гон ему все-таки спокойно объясняет, потому что разбираться сейчас - не в масть, время поджимает:
- Ты вместо получалова - цветами отдашь, дурак. Тебе даже торговать не нужно, сразу со мной в расчете будешь.
Молдаванин видит, что наглый рэкс за торговца цветами его принял и в ум не берет, что розочки - всего лишь прикрытие. Ведь он кокаином тут торгует, и шум ему совсем не кстати. Поэтому молдаванин пытается Гона по-тихому спровадить:
- Я сейчас все, что тебе положено, отдам, а вдруг ты сгинешь? Тут недавно такой же жлоб приходил, а вчера уже я про него в газете прочел - четыре пули схлопотал. А если завтра еще кто заявится, вместо тебя, я ему что скажу? Что меня один бык освободил от получалова, да за месяц вперед принял?! Так новый тут же меня на дрын!... Бери от меня в подарок вот этот букет прямо из Эквадора, - и на похороны, и на свадьбу сгодится... И не мешай работать - серьезное дело может сорваться из-за дурацких цветов...
А Гон по запарке не врубился - показал молдаванину ствол из-за пазухи, и сказал:
- Бери в охапку, сколько ухватишь, и в тачку канай. Чем больше возьмешь - тем дольше проживешь. Понял?
Молдаванин просек, что от быка иначе не отделаешься, набрал цветов: самого за розами не видать стало. Принес букеты к тачке, хотел швырнуть на заднее сиденье. А там - ящики. Гон начал ящики в багажник переставлять, а молдаванину командует:
- Садись сам в машину, цветы в руках держи. А то, пока довезем, они вид потеряют.
Молдованин покачал головой, подумал: “Так просто тебе это уже не сойдет с рук”, - но перечить не стал.
Заехал Гон еще и на Москворецкий рынок - полностью упаковался, и, наконец, почувствовал, что готов перед директорской дочкой появиться. Все вспоминал - как звать ее, а потом сообразил, что знать этого не может - никто имени ее при нем не произносил.
Подъехали к сталинскому дому, что недалеко от железнодорожного моста через Варшавку. А дальше - у Гона ноги не идут. “Ну, что я ей сейчас скажу ?” Засуетился, ящики выгрузил, поставил их прямо в грязь, а сам все вспоминает синяк на ее морде. Конец света, а не синяк. Не простит ведь она его, ни за что. А тут еще этот молдаванин:
- Возьми у меня, - мычит из-за букетов, - цветы, я обратно поеду, а то всем плохо будет. Очень плохо будет, если у меня там товар пропадет.
Гон в ответ не сказал ничего, сдержался, - его мысли заняты только тем, как ему с девушкой сейчас встретиться. Бомбиста отпустил - на заработки, молдаванина с охапкой роз - по лестнице направил, и с ящиком шампанского следом спустился.
Отвинчивает, открывает двери, а у самого - аж перед глазами темно. Молдаванину командует:
- С цветами вперед!
Молдаванин шагнул, - и вдруг вскрикнул страшным голосом, и повалился - прямо на цветы.
Гон поставил ящик на цементный пол и заглянул в дверь. Над молдаванином - дочка директора стоит, со сломанным кипятильником в руке.
- Во дает! - восхитился Гон. Он мгновенно сообразил, что произошло: молдаванина настиг удар в 380 вольт. Пленница нашла удлинитель, подсоединила к печной проводке, и соорудила из кипятильника походный электрический стул. Гон вошел в бомбоубежище, выдернул шнур и обезоружил девушку.
- Я думала, ты вернулся... А это кто? Что с ним? - запаниковала пленница.
Гон нагнулся, пощупал пульс у молдаванина на шее, засмеялся и сказал:
- Готовченко!
- Он что, умер?
- Да разве это смерть, - продолжает шутить Гон, - дерьмо это, а не смерть.
- Я его убила?
- Погоди, разберемся, - Гон смекнул, что девушка, пока в себя не придет, дергаться не будет, - я сейчас.
Гон в три ходки спустил ящики и пакеты в бомбоубежище, запер дверь, отпихнул в сторонку лежащего молдаванина, освободил от пивных банок стол, и бросил на него букеты.
- Как тебя звать? - спросил Гон.
- Лата.
- Редкое имя.
- Это не имя.
- А разве у телок тоже кликухи бывают?
- Слушай, я ведь человека убила. Что делать?!
- Не бери в голову, я все решу.
- Что ты тут можешь решить? Я из-за тебя убийцей стала!..
- Пустяки, не волнуйся. Этот цветочник на фиг никому не нужен, его и искать никто не будет. Сейчас оттащу, чтобы он тут глаза не мозолил, а стемнеет - в Москва-реку выброшу, или в лесочке нашем зарою.
Гон схватил молдаванина за руки, отволок по коридору в баню, а оттуда затащил в камеру, поближе к подземелью.
Молдаванин вдруг застонал.
Гон прикинул, что сейчас гораздо выгоднее, чтобы молдаванин подольше жмуриком побыл - врубил ему от души, и пошел к Лате.
- А зачем ты, гад, эти цветы притащил? - начала Лата прежним тоном.
- Давай с тобой сразу договоримся. Меня звать Гон, или - Костя. Можно Константин. Еще раз назовешь меня как-нибудь иначе, будешь долго жалеть. Цветы я принес для красоты. Еду принес - чтобы есть. Пиво и шампанское - чтобы пить.
- А ты, оказывается, остряк, Костя. Или Гон.
- Правильно. Еще можно - Константин, больше - никак. Я, например, голоден, ты тоже поесть не прочь. Почисти стол, простыню вон вместо скатерти расстели - закусим, там видно будет. А я пока умоюсь с дороги.
Гон ушел, а Лата бормоча, “сволочь, какая сволочь!” кинула на стол пакеты с едой.
Гон умывался и был очень доволен, что так кстати цветочник подвернулся, разговор с девушкой помог завязать.
Вернувшись, он молча расстелил на столе скатерть из простыни, вытащил из серванта общепитовские тарелки, погнутые вилки, открыл консервы, банки с огурцами и пошел ополаскивать стаканы.
Лата кипела от негодования.
Гон проверил на свет - чисты ли стаканы, открыл шампанское и разлил.
- Выпьем за родину, которая нас сюда послала, а мы пошли еще дальше! - сказал Гон тост диверсантов.
Лата даже не улыбнулась.
Гон выпил, и велел:
- Пей!
“Кичится своей мужественностью, трус,” - подумала Лата, и чтобы побольнее уязвить своего тюремщика, обратилась к нему таким тоном, каким обычно с детьми говорят:
- Скажи, Костя, а зачем ты меня украл?
- По запарке, - ответил Гон. И покраснел.
- А почему ж ты, Костя, меня связал? Неужто боялся, что я на тебя, спящего, наброшусь? Пока ты во сне...
- Во сне другого надо боятся. Ешь, не гони.
Лата съела ломтик ветчины, несколько маслин.
- Мне в самом деле интересно - зачем ты меня связал? Испугался? Что я тебе, такому силачу, могла сделать?
- Так получилось. По привычке, - Гон просто не знал куда глаза девать: “Сейчас еще за синяк предъяву сделает...”
- Хорошая привычка. А откуда ж она у тебя? - ёрничает Лата.
- Перестань так говорить. Бывает, словишь “духа”, свяжешь его, а на другой день выменивать идешь... Вот тебе и привычка.
- А если не меняли?
- Отпускали их, или пристреливали...
- И многих ты убил?
- Не считал.
- Почему не считал? - неловко спросила Лата.
- Калькулятора не было под рукой, - неудачно пошутил Гон.
- Ты еще и фат.
- Что это значит?
- Человек, который все время выпендривается - вроде тебя... И на что же ты людей менял?
- Когда как. На “мастырки”, на маг подходящий.
- А меня на что поменяешь? - ловко подвела Лата.
- Ни на что.
- Для чего же ты меня украл тогда, для чего бил?
- Познакомиться хотел, - покраснел Гон.
- Ну что, познакомился?
- Да, - сказал Гон. Он просто уже не знал, куда ему деваться и подумал:
“Может пристрелить ее, да и дело с концом.” Уж больно неловко он себя чувствовал.
- Значит, все?
- Что - “все”?
- Могу я идти домой?
- Домой? - удивился Гон, - А тут тебе чем плохо?
- Всем хорошо: покойник под боком, а я веду умную беседу.
- Забудь ты о нем, - Гон обрадовался, возвращаясь к прежнему, удачному предмету для разговора, - Считай, что ничего не было! Главное - никому об этом не говори, вот и все. Нет тела - нет дела.
- А ты прямо гуманист.
- Если, Лата, ты не перестанешь все время мне язвить!..
- ...то ты опять дашь мне по морде, - закончила фразу Лата.
- Нет, - сказал Гон, - никогда больше не дам.
- Очень рада. Значит, я могу уйти, ты меня отпускаешь?
Гон подумал: “Если уйдет она - умру”, и сказал:
- Да. Иди.
Лата встала, подошла к дверям и начала крутить запоры.
- Не в ту сторону, - объяснил Гон.
Лата покрутила в другую сторону - дверь открылась.
Девушка обернулась и поглядела на Гона: тот сидел, опустив голову.
- Пока! - попрощалась Лата.
- Привет, - сказал Гон, - заходи в гости, ты теперь знаешь, где я живу, - но так на нее и не взглянул.


"Оленька, Живчик и туз"
http://abook.fm/book/%D0%9E%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D1%8C%D0%BA%D0%B0%2C%20%D0%96%D0%B8%D0%B2%D1%87%D0%B8%D0%BA%20%D0%B8%20%D1%82%D1%83%D0%B7
и еще на тысячах сайтов.

5.

Громила-охранник с льняными, зачесанными назад волосами, все пялился из стеклянной проходной будки на брюлики Ланчиковой, но как только он свой прицеливающийся взгляд опустил, так на него и внимание перестали обращать. А белобрысый охранник вышел из укрепзагона и мимо тузпромовских речных бурунов прошел к лифтам, чуть отодвинул расфуфыренную блондинку и внимательно рассмотрел туфли, в которые был обут Венедикт Васильевич. Обувка у деловара была не слабая, из натуральной темно-коричневой кожи подстать андалузскому, купленному на корриде ремню. Виповский прикид на человеке, цена на который никак не меньше пятихатки гринов, — так определил громила.
— На туфли смотри, чтобы косяков не пороть! Мне нужны только те ловкачи, которые в очень дорогих туфлях шастают, — наставлял громилу законник Живчик, и опять повторил: — Выдергивай на пробивку только тех, которые не в галошах!..
Парочка телефонных аферистов поднималась на лифте, а белобрысый охранник следил за зажигающимися на табло цифрами. Как только высветился восемнадцатый этаж, охранник тут же вышел из тузпромовского небоскреба на лужайку, достал мобильник и набрал номер законника:
— Это я, — представился громила.
— Ну?! — потребовал отчета Живчик.
— Крутые коммерсы пропилили на лифте к Фортепьянову.
— А они точно крутые?
— Сто пудов! Прикид высший класс, бикса с форсом, поднялись на нужный этаж, и пропуск у них выписан на Основного Диспетчера.
— Определи тачку, на которой они приехали, и дай мне знать, когда они отчалят. Я их по дороге перехвачу и расколю.
— Заметано. Жди сигнала, — громила спрятал мобильник и вернулся в укрепзагон.

Синопсисы моих романов - http://alikhanov.livejournal.com/9709.html

"От скверика не отвела очей, и тюлем не завесила окошко..."



ЕПИФАНЬ

Посвящение Светлане Кулеминой и песня на её музыку.

От скверика не отвела очей,
И тюлем не завесила окошко,
Там бомж весь день-деньской лежит ничей,
Звонила, но не едет неотложка.



* * *
Строили здесь Епифанские шлюзы,
Да пароходы рассыпались впрах.
Что для других - для себя мы обуза.
Пусть ни в барак у затопленных шахт -
В малоэтажках житуха - не ах!

Дорого, если маршруткой до Тулы,
В Новомосковском запишут прогулы.
Сорок накатит - тридцать не дашь,
А сослуживцы сживают со стула,
Как загулял - обрывается стаж.

Да уж - народец у нас хамоватый,
Лишь бы добраться до химкомбината,
Лезут в автобус набитый битком.
Втиснулся - значит дожил до зарплаты,
Из магазина - домой прямиком.