December 18th, 2016

Поздравляю Рауля Мир-Хайдарова, дорогого друга, с замечательным юбилеем - 75 лет!

Венеция
Поздравляю Рауля Мир-Хайдарова, выдающегося писателя современности, дорогого друга, с замечательным юбилеем - 75 лет!
По романам Рауля Мир-Хайдарова, изданным миллионными тиражами, написаны пьесы, радиопостановки, киносценарии. В Казани - к юбилею - вышла его книга «Культуру восстановить труднее, чем экономику».

"КАЗАНЬ, КАЗАНЬ!" - поет Ренат Ибрагибов. "Гимн Тысячелетия Казани" - Исполняет Ренат Ибрагибов
Музыка Олега Иванова.
Стихи Рауля Мир-Хайдарова, Сергея Алиханова - http://alikhanov.livejournal.com/1192104.html





С любезного разрешения Рауля Мир-Хайдарова выставляю один из последних его рассказов.

Рауль Мир-Хайдаров

Венеция и цветы из Ниццы

И все, что было мило и немило,
Вода навеки унесла.

Евгений Рейн

Совсем недавно, в апреле 2016 года, когда меня пригласили на
открытие памятной доски в мою честь на здании технического колледжа в
Актюбинске, который закончил в далеком 1960 году, я провел интересный,
душевный вечер в компании земляков, пристально следящих не только за
моими книгами и публикациями, но и за моими путешествиями по миру. Об
этих путешествиях много сказано в недавно законченных тысячестраничных
мемуарах «Вот и все… я пишу вам с вокзала». В этих путешествиях по
разным странам сделано множество фотографий, которые широко
представлены на моем сайте. Там много снимков из Лондона, Рима, Вены,
Мюнхена, Амстердама, Стокгольма, Брюсселя, Монте-Карло. Но этим
вечером мой рассказ о замечательных, полных истории, великой архитектуры
и культуры городах, никак не складывался, почему-то не вызывал огня и
интереса моих собеседников. Но эту вялотекущую беседу нарушил молодой
бизнесмен, с чьим отцом я часто общался в молодости. Он рассказал, что уже
не раз прочитал мемуары, выложенные на моем сайте, и ему особенно
запомнились главы, где упоминается Ницца, Канны, маленькие приморские
городки Прованса, юга Италии, Венеция. Он задал вопрос, прозвучавший для
меня мистически, который возвращал меня в юность, давал вновь остро
почувствовать мое время, время первой оттепели в стране сурового обитания,
где все мечты и фантазии упирались в железный занавес.

Только благодаря интересу юноши и состоялось это эссе,
воспоминания для которого я нашел в глубине и закоулках своей памяти. Это
пример того, как неожиданно рождается литературное произведение, будь то
рассказ, поэма или пьеса.
Вопрос этот дословно прозвучал так:
«А какие у Вас сложились
отношения в юности с Ниццей, Венецией. Мечтали ли Вы когда-нибудь
посетить эти города?
»
Я ответил искренне – нет, не мечтал, и вряд ли моё поколение примеряло на себя такие путешествия в далекие страны.
читать Collapse )

"В ПУШКИНСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ" - к 17-ти летию публикации поэмы Олега Хлебникова «Улица Павленко».

IMG_3324
Статья была опубликована в «Литературной газете» 21 апреля 1999 года.

В поэме Олега Хлебникова «Улица Павленко» множество имен, отчеств, инициалов - атрибутики эпитафий (кстати, «товарищ писатель Павленко» - четырежды лауреат Сталинской премии, основная "тема творчества" Павленко– неизбежность политической дискредитации демократии - весьма актуальна).
«Прибыл сюда не затем, а по торговым делам» - шутка, посвященная незадачливому римскому купцу, вполне могла быть эпиграфом этой поэмы, посвященной советским поэтам и литераторам.
Поэтов поселили в Переделкино – практически на одну улицу отнюдь не затем, чтобы теперь здесь были их музеи. Когда поэты «убыли», их имена навечно остались здесь.
Память о советских писателях навсегда сохранилась в этом подмосковном поселке, который гигантская квашня мегаполиса уже обтекла с другой стороны киевской железной дороги.
Каким образом, почему поэты сюда прибыли и здесь собрались? И музей Чуковского, и музей Пастернака, и музей Окуджавы, и музей Солоухина, и будущие музеи, так сказать, Евтушенко и Ахмадулиной. Литературный заповедник, ареал.

Компактное проживания поэтов и писателей существовало и в самой Москве - в Лаврушенском переулке жили Луговской, Сельвинский, Каверин, Катаев, Пастернак. Еще существует, жив еще «аэропортовский заповедник членов союза».
Но поэты и писатели - не исключение. Огромные здания целиком состоящие из художественных мастерских и по сей день существуют на Верхней Масловке, на улице Вавилова. Композиторский дом в Брюсовом переулке, кооперативы композиторов на Маяковке и пр.

«Сей колхоз устроил Сталин по леоновской наводке» - начинает поэму Хлебников, добавим – сии «колхозы». Для чего?
Ко времени возникновения этих творческих «колхозов» большевистская совесть уже претерпела метаморфозу, «перекоцалась» сперва в филерское любопытство, а затем, весьма скоро и успешно, по мере накопления компромата, в оперативные действия широкого размаха.
«У меня нет для вас других писателей» - сказал «устроитель» колхозов. Вот для вас собранные для работы в одном месте «писатели». С ними и «работайте». Товарищ Сталин не уточнял - как работать, потому что органы и сами очень хорошо знали, что значит идиома «работать».
Создав все условия для эффективного контроля, четкого управления – «хозяин» поселил поэтов вместе, выделив землю под дачный поселок, объединив их цифровым кодом телефонного коммутатора, и тем самым создал все условия для эффективного контроля и четкого управления «творческим процессом». Тепличные условия существования творческой интеллигенции облегчали оперативные разработки. Но план почему-то не сработал, получилась совсем не то, что замышлялось "сверху".
Возникла переделкинская поэтическая среда, которая стала жить по своим законам, вопреки воле «хозяина», наперекор прямым указаниям «отделов культуры», «секретариатов», «агитпропа» и пр.
Формально управляемые «призывами» поэты в реальной жизни не придавали советским формальным атрибутам, признакам и иструментом управления никакого значения. В реальности и «майские», и «октябрьские призывы», как впрочем. и конкретные постановления ЦК служили только предметом иронии и насмешек.
Как управлять, что с этими поэтами делать, когда они собираются за бутылкой по трое, или разбредаются по двое, или по одиночке что-то бормочут в углах стандарных творческих номеров с умывальниками?
Служебные инструкции не срабатывали, даже несмотря на местную оперативную резидентуру, расположенную прямо в одной - и весьма хлебосольной на казенный кошт! - переделкинских дач. Других же рецептов и способов контроля не было.
Но зато потрясающе «сработал» сам факт компактного проживания поэтов, давший поразительный результат - «так жили поэты» сменилось на «здесь жили», питаясь из одного котла обедами, развозимыми на обшарпанном сером «москвиче» с фургоном.
В переделкинский тесной общине блоковские «надменные улыбки» хотя и явственно проступали на лицах «лауреатов» всевозможных подкармливающих поэтическую братию премий, все же не были определяющими факторами местного литературного бытования.
Благодаря «заботам» партии и правительства, преследовавших совсем иные, далекие от литературы, цели, в Переделкино на весьма длительный период возникло устойчивое поэтическое пространство.
Уже с конца тридцатых годов именно здесь сформировалось и стало генерировать такой силы лирическое поле, что вся советская страна через двадцать лет «заболела» поэзией.
Имена, упоминаемые, и на которые намекает Олег Хлебников в своей поэме, неразрывно и навсегда связаны с небывалым и неповторимым интересом к поэзии, который был в России в 60-70 годы 20-го века.
Именно тогда в поэзии стали искать и вдруг неожиданно стали находить ответы на все неразрешимые и, как мы сейчас видим, неразрешенные до сих пор извечные российские вопросы.
Но в те годы почему-то стало казаться - еще вот-вот, еще одна удачная аллитерация, сногсшибательная рифма, тончайший намек - и что-то произойдет. «Хоть на нее рассчитывали мало, поэзия надежд не оправдала» - написано позже, но в то время на поэзию как раз рассчитывали, и всерьез. Власть коммунистов обрыдла, поэтической пощады ей не было. Поэты – пока что в своем тесном переделкинском кругу – эту власть бичевали, обличали, призывали «свободу» и пр.
В семидесятые годы, реалиями которых дышит поэма Хлебникова, сами поэты относились друг к другу отнюдь не щепетильно. В писательском поселке дорогие друзья обменивались уничижительными анонимными эпиграммами:

«Я лежу, положив под голову Синявинские болота,
а ноги мои упираются в «Гослит» и Политиздат
»,

«У вечной славы на хребте,
сидишь ашую от пророков,
не написав по простоте,
ни Фауста, ни Буденброков».

«Из двух прихлопов, трех притопов
наладил номер мировой,
и понял вскорости Андропов,
что вышел парень мировой»
и пр.

Теперь, тридцать пять лет спустя, стало очевидно, что и те сочинители, которые действовали строго наоборот т.е. клали под голову «Гослитиздат», а ногами упирались в «Синявинские болота», в вологодские пашни или сибирские реки, хотя и играли в другой, противоборствующей, «патриотической» команде, но матч их все же проходил на той же, предоставленной «хозяином» переделкинской арене.

Но вот чемпионат закончился, «гамбурский» счет подведен.
Ни нового Фауста, ни Буденброков так и не написано. Корифеи пределкинских поэтических посиделок, порожденные сталинской эпохой, отошли в историческую тень.
Оставшимся сочинителям приходится теперь «упираться ногами» в преподавательские зарплаты американских университетов, доживать в амерканских же богадельнях.
Наступило похмелье или протрезвление, и в очередной раз стало ясно, что от строчек и строф, ничего существенного ожидать не следует.

«Россия, Лета, Лорелея...» «на уходящем из под ног песке...» «Вы хамы, разломавши храмы... » «Свеча горела на столе...» «Окно выходит в белые деревья...» «чьи застежки одни и спасали тебя от распада..» - откровенные реминисценции Олега Хлебникова свидетельствуют, что от этой дивной и, по сути, бесцельной певческой разноголосицы ничего не осталось, кроме нее самой. Многочисленные прямые заимствования в хлебниковской поэме, цитаты без кавычек нарушали бы все авторские права и даже правила хорошего литературного тона, если бы ни одно обстоятельство - поэзия тогда была жизнью не только подмосковного поселка - ею жила вся страна.
Чтобы удостоверить в этом нынешнее рыночное поколение назову цифры - несомненный коммерческий рекорд держит брошюрка со стихами Рильке в переводе Витковского.
Книжица ценою 5 копеек продавалась тогда на «черном» книжном рынке - на Кузнецком мосту стократным номиналом - за 5 руб. (на которые вполне можно было пообедать в ресторане «Метрополь», правда, без выпивки)

Книга стихов «Катер связи» при цене 35 коп. – тридцатикратным номиналом. . Синий том - первый сборник Осипа Мандельштама в «Библиотеке поэта» вышедший тиражом 15 000 - было не достать ни за какие деньги, потому что 14 тысяч было отправлено за рубеж.

Даже в 80-е годы прошлого века ЦК КПСС почему-то все еще побаивался поэзии. А значит, государство все еще имело к поэтам какое-то отношение.
Тот же несчастный, по определению Хлебникова, «куровод Егор» «посмешище советской литературы» в то время был олицетворением парадного литературного преуспевания. Этот бедный сочинитель по нелепому характеру своего размытого дарования, за всю свою жизнь так и не сочинил ни одного стихотворения (он писал только поэмы), но тем не менее именно "куровод" - единственный из всех советских поэтов! - стал лауреатом Ленинской премии по литературе, служил завотделом поэзии издательства «Советский писатель», был серетарем "большого союза" , вершителем «поэтических судеб»...
Подобных синекур, «поэтических» кресел, в которые в те благословенные годы государство рассаживало за верную службу, больше не будет никогда.

Поэма Олега Хлебникова доказывает, что советская власть не зря опасалась сочинителей.
Поэтическое пространство, существовавшее в Переделкино больше полувека, несомненно, споспешествовало текущим российским социальным переменам и катастрофам.
Приведу цитату из сенатского постановления 1826 года, признавшего стихотворение Пушкина «Андрей Шенье в темнице» - «очень соблазнительнымъ и служившимъ къ распространению въ неблагонамеренныхъ людяхъ того пагубного духа, который правительство обнаружило во всем его пространствеъ».

Пушкинское пространство, возникнув в лицейском поэтическом общении, распространилось, расширилось, до указанных поэтом координат – «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», «от Перми до Тавриды» и через столетие изменило Российскую империю.
Флуктуацией пушкинского пространства, ныне съеживающегося и географически и духовно, была в прошедшем веке переделкинская поэтическая среда.

* * *
«Ты сам свой высший суд.»
А. С. Пушкин
Вновь сам свои стихи ты судишь беспристрастно,
И видишь, что они написаны прекрасно!

Но все же никогда не забывай о том,
Что судишь ты себя не пушкинским судом.

Хотя в душе твоей восторг и торжество –
Твой суд не превзошел таланта твоего.

Николай Караченцев - первый исполнитель роли "Камергера" в "Юноне и Авось".

IMG_3108
Николай Караченцев - первый исполнитель роли "Камергера" в "Юноне и Авось".

Артисты Тотемского народного театра Вологодской области в Центре Солженицына, показывают живые картины посвященные 200-летию Форт Росс - "Fort Ross", основанном в 1812 году в Калифорнии уроженцем Вологодской губернии из Тотьмы, советником Иваном Кусковым - http://alikhanov.livejournal.com/639623.html