January 8th, 2017

"Пошевелятся листы - Что там? - между мной и Богом…" - философская лирика 1974 г.

DSC01349

ЗИМНИЙ СОНЕТ

Где ж тайный взор души, чтоб прозревать ни слово,
Ни чувственность свою, а нежный образ твой.
Меня не ослепил блеск снежного покрова,
В снегах я поражен ни снежной слепотой.

Стесненный космос мой зима сужает снова:
Чуть вздрагивает ель над скованной рекой -
Когда же застит лес ночной морозной мглой,
Становится ясней, как родина сурова.

За светлой далью дней, и за пределом зренья,
За пеленою лет, в пространной дымке снов,
Я робостью своей был скован был оков.
И вот теперь всю жизнь все длятся те мгновенья -

Ты убегаешь вдаль, как лыжница скользя.
Ты здесь, ты все же есть, но высмотреть нельзя.

***
С утра иду за простоквашей.
Я есть, живу я музой Вашей -
Сама она во мне твердит:
“- Аврора, ты ко мне явилась.
И чтоб со мною ни случилось -
Все ж речка подо льдом блестит!..”
1974-2011 гг.


***
Выхожу на мороз. Белый снег заскрипел под ногами.
Настоящие звезды вершат измененье времен.
Там, в домашнем тепле я внимал ученической гамме,
Говоря, что Шопен прилежанием вновь возрожден.

И хозяин был счастлив, хозяйка умелая рада.
Я был тоже доволен, внимая фальшивой струне,
Потому что на нашей пирушке суровая правда
Не нужна ни Шопену, ни тем музыкантам, ни мне.




***
У дороги на Ржев, среди рек, лесов,
На сыром картофельном поле
На ведре сидит Эдуард Стрельцов -
Эпоха в футболе.

Выбирает и выгребает он
Из грязи непролазной клубни,
А в Москве ревет большой стадион,
Отражаясь в хрустальном кубке.

Вся страна следила за пасом твоим,
Бедолага Эдик.
Ты прошел по всем полям мировым
От победы к победе.

Но нашел ты поле своё.
У него вид не броский,
Слышь? -
Отсидел ты в Новомосковске,
На ведре теперь посидишь.

А в Бразилии выезжает Пеле
Из дворца на своем лимузине.
На водку хватает тебе, на хлеб,
Сапоги твои на резине.
Бекенбауэр, вы негодяй! -
Вы торгуете собственным именем.
А у нас поля чуть-чуть погодя
Поутру покроются инеем...
Называли тебя величайшим гением
Сэр Рамсей, Бобби Мур.
Не обделил тебя бог и смирением.
Кончай перекур!

Волоколамск.
Стихотворение вошло в "Антологию русской поэзии 20 века"

* * *
Расстелюсь я мхом зеленым по земле сырой,
Буду каждую песчинку чувствовать спиной.

Будет вянуть лист осенний на груди моей.
После ляжет снег тяжелый - и на много дней!

Буду жить с землею вместе, с белым светом - врозь.
Пусть найдет меня под снегом одинокой лось.



* * *
То ли пьян, то ли тверез
Побреду среди берез...
То ль изба, то ли сарай -
Гостя позднего встречай.

А на ветках спят грачи,
Словно вывалялись в саже.
Появился из ночи,
И опять уйду туда же.

Костерок из бересты
Разведу перед порогом.
Пошевелятся листы -
Что там? - между мной и Богом…


***
Спиною обопрусь о темный ствол -
Что потерял я, то и приобрел.

Существованье жалкое влачу,
Но знать не знаю, если не хочу.

А свет над речкой помнить буду рад.
И чем я беден, тем же и богат.




***
Если соболь в капкан попадает,
Он еще не попался, нет -
Лапу сам себе отгрызает,
И на трех в тайгу уползает,
Оставляя кровавый след...



***
Листья горят. А в далеком краю полигонов
Миролюбивые танки кромсают мишень.
Листья горят. А в Горицах ворует иконы
Житель ограбленный выморочных деревень.

В городе, бьющем с носка, беспощадном, любимом
Тянется жизни моей несуровая нить.
Листья горят...
Горьковатым, рассеянным дымом
Я надышусь, чтобы долгую зиму прожить.

"Все равно кем быть среди людей..." - философская лирика 1975 года.

Untitled

ТРИУМФ

Возле арки триумфальной
Длился наш роман банальный.

Встретились под ливнем летним,
И расстались в снегопад -
Мимолетный первый взгляд
Кажется сейчас последним...

Ах, трамвай забит цветами
И в пространстве между нами
Ветер роз, туман гвоздик, -
Мы смеемся, едем, любим,
Дышим, чувствуем и губим,
Проживаем краткий миг.

Визг колес на повороте,
Остановка - нам сходить.
Торопиться нужно плоти,
А душе - неспешно жить…

В громыхании трамвая,
Из забвенья возникая,
Промелькнет та ночь вдвоем,
Только через жизнь – потом…

От восторга стало жарко -
Мы бежали средь зимы.
Я решил пройти под аркой,
И разжали руки мы.

Всюду хмарь и непогода, -
Крикни в спину, не молчи!
Подворотней небосвода
Арка светится в ночи.

Я под аркой проходил -
Под дугой небесных сил -
Надо мной разверзлись своды,
И прошел я через годы...

На мороз надел треух,
Тем и кончился триумф.


***
Как дали ясны, как пронзителен холод!
Здесь ветрено, как в оперении птиц,
Летящих на север…
От шумных столиц,
Вернулся я в тихий, готический город.

Мое возвращение сюда мимолетно -
Как-будто я птицей мелькнул перелетной
Над городом, и над слиянием рек.
И только в отличье от птицы летящей,
Мне жаль этот миг, от меня уходящий -
Как ветер, я чувствую времени бег...


Каунас.


САМООБРАЗОВАНИЕ В МЕТРО

В небе четверка коней Фаэтона,
А под землей я пускаюсь в галоп
С книгой раскрытой.
Вот двери вагона -
Сцилла! Харибда! Я прыгаю! Хлоп!

Эпос на чистую воду не выведу, -
Снова заканчивается перегон.
Перебегу из вагона в вагон, -
Чтобы поближе к дальнему выходу.


* * *
Спит баскетболистка в самолете,
После поражений и побед.
Дух порой летает ниже плоти -
Снится ей расчерченный паркет.

А закат багровый, беспредельный,
Над закатом - темное крыло.
Вновь турнир закончен двухнедельный,
Только напряженье не прошло.

Снятся ей зарядки, тренировки
И полет оранжевых мячей.
Скоро предстоят переигровки
В сфере ослепительных огней.

Проступает звездное пространство,
И над бесконечною страной
Спит она, беспечна и прекрасна,
В небо вознесенная игрой.

В самолете Тбилиси – Москва.


***
Съем на базаре травки целебной.
Черные звезды царят над Вселенной.

Дней мне осталось мало ли много
В ритме извечном вращенья земного.

Времени хватит на страсти любые -
Черные звезды и золотые.


***
Хвала, гроссмейстер! Шахматы - война.
Дебюты, эндшпили - всего лишь только средство.
Событий, зрелищ! - надоел сполна
Унылый пейзаж добрососедства.

Мне знание не нужно наперед, -
Ваш конь - Троянский, а ладья - как ступа.
Причинность мировую потрясет
Аккорд необъяснимого поступка!


***
Вот подвернула ногу,
Дорожки - чистый лед!
Все это - слава Богу! -
До свадьбы заживет.

Тем более, что свадьбы
Не будет никогда.
Тебя поцеловать бы -
Да канули года...


КЛАДЫ.

Разумно жили на Руси -
Молились - "Господи, спаси!.."
А сами тоже не плошали:
И в подпол прятали, и в печь,
Чтобы на черный день сберечь
То, что годами наживали.

А как нагрянул черный день, -
Сгорело столько деревень.
И под ковшом блеснут порою
Богатства прежнего следы.
А откупились от беды,
Да вот не золотом, а кровью…

Волоколамск.
Журнал "Юность" №4, 1984 год - http://alikhanov.livejournal.com/100938.html


* * *
Завсегдатай клуба, Метрополя,
Щедро раздававший серебро,
Подниму картофелину с поля,
Положу в дырявое ведро.

Накрывая для бригады ужин,
Рифмы бормочу я - все не сник.
Для своей бригады здесь я нужен,
Как шофер, дежурный, истопник.

Лишь бы мне не сгинуть ненароком,
Лишь бы оказаться мне нужней,
Лишь бы ближе - тем ли, этим боком, -
Все равно кем быть среди людей.



***
И снова полнится земля молвой ли слухом -
Услышу строчку, запишу, воспряну духом.


***
Ради развития текста
Гибнет и время, и место.


КОМАНДИРОВКА

С аршином со своим - да мерка
Иная здесь...
И вот померкла
Последняя звезда.
И только небо озарилось,
В Евлахе чайхана открылась,
И я вошел туда.

Вот день пришел, а пища будет,
От съеденного не убудет
За трудовым столом.
Бегом разносит чай старуха -
Дробь барабана, словно муха,
Гудит под потолком.

Планеты житель образцовый,
Служебный долг непустяковый
Исполню с рвением крутым, -
И, причиняя беспокойство,
Проверю здесь мироустройство,
Его сверяя со своим...


***
Пушкин ночью ждет ареста,
Тексты предает огню.
Время вовсе не виню -
Текстам нет под солнцем места.

Кто-то смог предостеречь,
Что нагрянут, отобедав,
И успеет Грибоедов
Письма и записки сжечь.

Хлебников прищурит взор,
Что-то в степь ночную скажет,
Наволочку вдруг развяжет,
Вытряхнет стихи в костер...


***
Перед забором, до проходной,
Слышится голос, может быть, мой.

А за забором сотни людей -
Сборка идет боевых кораблей.



***
Татьяне Смирновой
А на лице прекрасном и опавшем
Избранничества блеклые черты -
Безвинно уничтоженным и павшим
В безвестности не дашь исчезнуть ты.

В молчании - потворство злодеяньям.
И плачет только музыка навзрыд -
Твой реквием всеобщим покаяньем,
Как колокол над Угличем, звучит.


***
За всех несчастливых в любви
Мы говорим слова свои.

За грешных, брошенных - за всех,
Пусть льется твой счастливый смех.

Все то, что прожито сейчас -
За нас, за нас с тобой, за нас.


***
Ты ни о чем не спрашивай меня -
Не помню я, но все-таки печалюсь,
О том, что дни другие отличались
От этого пленительного дня.

Все то, что называется судьбой -
Хождение по комнатам, и служба,
Родня и неудавшаяся дружба -
Узнается потом, само собой...

Тифлисские антики - глава "Дней минувших анекдоты..." - Иван Алиханов.

013

П. И.Чайковский в гостях у Алихановых - 1880 годы.
Глава 3

Тифлисские антики
Нас было много на челне.

А.С. Пушкин

После нашего вынужденного переселения в квартиру персидского посланника наш дом притих. Куда-то подевались многочисленные визитеры, заполнявшие когда-то гостиную и столовую, где во время чаепития за большим столом с самоваром продолжались споры - с какой масти следовало ходить, и нужно ли было объявлять малый шлем в пиках... Пропали и веселые итальянцы, братья Фредерико и Джиджино. Кончились и домашние концерты, так как наш роскошный рояль «Бехштейн» понравился Нине Берия и был ею "экспроприирован".

Ежедневно продолжала свои визиты тетя Аннета, которую отец иронически называл «дежурной». Она считала своим семейным долгом воспитывать нас с братом. Водрузив на тонкий нос пенсне, и облизывая сохнувшие губы, она подолгу читала нам «Тараса Бульбу», «Вечера на хуторе близ Диканьки»... Благодаря тете Анне я на всю жизнь стал прилежным читателем и особенно полюбил Гоголя, Щедрина, Пушкина и вообще русскую литературу.
Продолжали приходить к нам лишь немногие друзья и знакомые, которых я бы назвал «Антики старого Тифлиса». О них пойдет речь.

Наиболее близким отцу человеком и его постоянным партнером по нардам был бородатый брюнет небольшого роста, обедневший телавский обыватель Гаспар Егорович Татузов. Он был известным в городе острословом и выдумщиком (как «Абуталиб» Расула Гамзатова, высказывания которого разносились по всем аулам).

Гаспар Егорович составил реестр тифлисских дураков и определил им порядковые номера. Если в обществе появлялся кто-либо из числа «ордена дураков», Гаспар, незаметно для него, растопыренными пальцами, приложенными к щеке, показывал присутствующим гостям «номер» пришельца. Эта выдумка долгое время поила и кормила Гаспара Егоровича. Каждый потенциальный дурак старался заручиться его добрым расположением, чтобы, не дай, бог, не попасть в позорный список.

Еще Гаспар Егорович делил дураков на зимних и летних. Если к вам домой приходил «зимний» дурак, то его можно было определить только после того, как он снимал в прихожей палку, калоши, пальто и шляпу. «Летнему» дураку не было необходимости разоблачаться, сразу было видно, что это пришел дурак.

Другим постоянным посетителем был чрезвычайно услужливый, малюсенький, сутулый человек, который настолько самоуничижался, что, казалось, прятался сам от себя, стремясь занять как можно меньше места своей особой. Я даже не могу вспомнить его лица, как будто оно было стерто и потеряно. Звали его Жоржик Бастамов. Был он когда-то полковником царской армии, надо полагать, воевал и имел ордена, но никогда на эту тему не говорил. Жил он недалеко от нас в малюсенькой темной комнате. Родственников он растерял и жил тем, что, посещая дома вроде нашего, выполнял мелкие поручения. За это его привечали и кормили. Однажды Жоржик пропал и, казалось, никто этого не заметил. Спустя некоторое время Жоржик появился и сутулости у него поубавилось. Он рассказал, что был арестован. Выяснили, служил ли он в белой армии. В тюрьме ему очень понравилось: там был привычный для него армейский распорядок — подъем, завтрак, работа (он изготовлял щетки) и т. д. Но на воле Жоржик скоро опять впал в состояние анабиоза - стал сонным, скучал по тюрьме и даже ходил куда-то просить, чтобы его опять арестовали, но от него отмахивались, как от докучливой муки. Через некоторое время его снова арестовали и Жоржик надолго исчез. Когда его, безобидного и беспомощного, вновь отпустили, он ходил прихрамывая, плохо видел и боялся переходить улицу. При одной из таких попыток его сбил грузовик. «Исчезло и скрылось существо никому не нужное, никем не защищенное» (Н. В. Гоголь).

Но, пожалуй, самым любимым другом нашей семьи был Богдан Сергеевич Халатов, которого весь Тифлис называл Богой (фото 36).

036
Богдан Сергеевич Халатов

Он был нашим семейным врачом и даже дальним родственником. Лечил Бога, конечно, всех нас бесплатно. Это был удивительно добрый, обаятельный и общительный человек, с большими печальными глазами, небольшого роста, с небольшой бородкой эспаньолкой. Широкий круг пациентов и знакомых позволял ему всегда быть в курсе тифлисских сплетен, которые он с большой охотой разносил по городу. По этому поводу Гаспар Татузов говорил: «Если вы желаете, чтобы что-либо в кратчайший срок стало известно всем, то не следует публиковать в газете. Газету не каждый купит, да и купив, может не прочесть... Нужно сказать Боге. Тогда известие распространяется повсеместно, быстро и бесплатно».
О рассеянности Боги ходили всякие истории. То он, увлекшись красотой мамаши, встал и уронил маленького пациента, которого держал на коленях, то съел целую тарелку вишневого варенья, приняв его за лобио... Однажды, поглядев на полку над кроватью моего отца, заполненную купленными по его рецептам лекарствами, он сказал: «Какой же ты молодец, Ванечка, что все это не выпил. Лекарство от яда отличается дозой. Эта доза могла бы убить лошадь».
Иной раз Бога приводил к нам своего друга князя Гоги Багратион-Мухранского. Это был видный человек, самый титулованный из наших посетителей.

016
Пианист Владимир Горовиц - дарственное фото с надписью.

У нас бывали еще два князя: Миша Аргутинский — маленький, толстый человек, был он беден, но сохранил кое-что из гардероба и носил цилиндр; другой — Петя Бебутов — был худощав, выше сродного роста, в отличие от Миши носил котелок, был глуховат, что не мешало ему писать рецензии на оперные спектакли, гонорарами от которых он кормился. Держался он несколько, на мой взгляд, гордо и был известен как педераст. Оба были из знаменитых фамилий. Миша был Аргутинский-Долгоруков, а отец Бебутова был генералом.
В отличие от них, князь Багратион-Мухранский был прост в обхождении и значительно подвижнее. Ничего «княжеского» в нем не замечалось, ни котелка, ни тем более цилиндра - ходил он в демократической мягкой шляпе, хотя по какой-то из линий Гоги Багратион-Мухранский являлся потомком грузинских царей (потомки по прямой линии получили титул светлейших князей Грузинских). Гоги содержал свою семью комиссионерством, т. е. сводил продавцов, бывших буржуев, с покупателями, обычно нэпманами, за что получал комиссионный процент. И согласно пословице «волка ноги кормят», бегал по городу, и имел огромный круг знакомых. Проживал он со своей красавицей женой, полячкой Элей, и двумя дочерьми Маней и Лидой (Леонидой) в собственном доме на нынешней улице Кецховели. Маня училась с моей сестрой в 43-й школе.
Однажды Бога рассказал очередную историю. Оказывается, семья Багратион-Мухранских, путешествуя за границей, познакомилась с Максимом Горьким. Племянник князя Ираклий учился в Париже. После революции именно по ходатайству Горького вслед за племянником, вся семья князей Багратион-Мухранский сумела таки уехать во Францию. Между старыми друзьями - Гоги и Богой завязалась переписка, содержание которой тут же становилось известно «всему Тифлису». Только в нашем доме каждое письмо зачитывалось с комментариями и не один раз. А парижские события были удивительными!
«Ираклий в православной церкви совершает молитвенный обряд на царском месте!»
«Приятель Ираклия, сын американского миллионера, загорелся желанием жениться на принцессе, и такая свадьба состоялась!»
«Бывший князь, лишенный привычного окружения и ежедневного общения с друзьями, страшно скучает без любезного его сердцу грузинского застолья. Особенно его коробит стоящий за стулом лакей!»
«Маня вернулась в Тифлис!»
Вскоре бедный Бога Халатов умер от заражения крови.
В 1934 году я покинул Тифлис, и дальнейшие развитие этой истории стали мне известны спустя десять лет, после войны, когда я вернулся из Казахстанской ссылки в Тбилиси (уже переименованный). Мой однокашник Мика Карганов, был братом Вилли, первого мужа Мани – дочери князя Баргатион-Мухранского. Маня, как мы помним, из-за любви, вернулась таки в Тифлис из Парижа, и большую часть своей жизни прожила в бедности. Разведясь с Вилли, Маня вторым браком вышла замуж за известного театрального художника Сулико Вирсаладзе. Когда Грузия обрела независимость, Мане, как представительнице царского рода, вернули дом на улице Кецховели, и в дальнейшем она пользовалась большим уважением
Совсем по-другому сложилась судьба ее родной сестры Леониды. Ее дочь от первого брака вместе с матерью получили большое наследство. Вторым браком Леонида вышла замуж за «симпатичного, но бедного молодого человека», наследника русского престола Владимира Кирилловича Романова.
Племянник Ираклий умер, назвав сына в честь своего дяди Георгием.
Теперь о семье Георгия Ираклиевича, «законного наследника грузинского престола». Его мать была родственницей нынешнего короля Испании Хуана Карлоса. У Георгия - четверо детей, и один из них, 17-летний Ираклий, собирался приехать из Испании учится в Тбилисском университете.
Из газеты «Московские новости» (№ 44 от 4 ноября 1990 г.) под заголовком «Царевич приедет в Тбилиси«: «18-летний наследник Грузинского престола царевич Ираклий Багратиони, проживающий в Испании, возможно, прибудет в Грузию для учебы на историческом факультете Тбилисского университета.
С просьбой об этом к королю Испании Хуану Карлосу I обратилась группа представителей национально-освободительного движения Грузии, входящая в так называемый координационный центр. Соответствующие переговоры с королем Испании и представителями династии Багратиони ведет представитель монархической партии Грузии Тимур Жоржолиани. Свое покровительство царевичу обещал католикос патриарх всея Грузии Илия II».
Я описал эту не очень известную мне в деталях историю, чтобы проследить стереотипность всех разделенных границей родов. Царь Николай с семьей был зверски расстрелян, претендента на престол Михаила Александровича убили вместе с секретарем, как бешеных собак. Кирилл Владимирович оказался за границей, и его потомки живут и здравствуют и поныне.
А куда же делись все многочисленные потомки Ираклия и Георгия XII — светлейшие князья Грузинские? Три царевича — сыновья Георгия XII Давид (1767—1819) ученый, Иоанн (1768—1830) автор грузинско-русского словаря и Теймураз (1782—1846) член Петербургской академии наук упомянуты в энциклопедии. Куда делись их потомки? Неужели все они сгинули? Почему побочная ветвь князей Багратионов-Мухранских стала претендовать на грузинский престол?
Какая общность судеб! Все, кто покинул страну, продолжили род, а все ростки генеалогических деревьев, оставшиеся на родине, оказались обрубленными, что у царей, что у князей, что у обычных людей.
То же произошло и с нашим родом...

Полная оцифровка книги -
http://coollib.com/b/273642/read
Алихановы через Беренсов родственники Чайковским http://alikhanov.livejournal.com/2081133.html