May 21st, 2020

Сколько дано, столько и спросится.







Моя мать Александра Сергеевна Алиханова оставила очень много записей, тетрадей и рисунков.

Глаза выражают душу, а руки - работу.

Самое лучшее лечение - это удовольствие.

Чем больше мы задаем себе вопросов, тем больше открывается загадок

Сережа! Храни высокое чувство достоинства. Не проявляй никакого унизительного подобострастия ни к кому, ни к какому человеку.

Спрашивает - для чего я коплю деньги и сколько их у меня.
Я ему ответила, коплю для того, чтобы ты на мои похороны не потратил бы ни копейки.
А сколько их у меня я не скажу, потому что если я скажу, то я скажу правду, а ты наврешь.

Там, куда вы стремитесь, время обманет вас под маской пространства.

Сильный делает слабых сообщниками.

Не пишешь. Очень плохо. Пиши. Будет очень хорошо.

Лето, для моих березок много пасмурных дней, и нет, нет, да и дождь польет.

Пишу каждый день. Наверное, и не пишу на бумаге только из-за того, чтобы писать, думать, говорить с тобой каждый день, каждый час, каждый миг.

Живу я ничего. Стараюсь.

Тебе много дано. Сколько дано, столько и спросится.

Нет у нас истинно образованных людей. Нет Пушкина. Судить о римской поэзии не чета. Надо читать подлинники. Вот задача.

Не хотела снимать с книжки. Заняла 30 рублей. Из них пришлось два раза выкупать по (продуктовым) абонементам масло и сахар. Получилось все в порядке. Сегодня 2-е, а у меня есть еще один рубль и 30 копеек! А так же продукты: крупа, лимоны, изюм, мед и пророс лук. Я его посадила в воду и у меня образовалась целая грядка зеленого лука. Я все упорядочила и опять подтвердилось изречение -"кто ест мало, тот ест много", и афоризм Бернарда Шоу "Здоровое тело - продукт здорового рассудка".

Звонил Рашид с Камчатки.

У нас снег, грязь, холод, дождь уже неделю. Вчера целый день не было газа. Но не унываю. Пью горячий чай, благо есть кипятильник - подарок Зигберта. Утром добиралась до бассейна, но все-таки доползла и плавала на славу.

Заместителю председателя Грузсовета "Динамо" тов. Асатиани К. Ш.
От тренера О.ф.П. Группы "Здоровье"
Алихановой А. С.

Заявление.
Работаю в спорт комплексе "Динамо" тренером О. Ф. П. (общей физической подготовки)
Прошу Вашего распоряжения разрешить приобрести мне за наличный расчет нужные спортивные тапочки одну пару.
Алиханова А. С.
9 сентября 1988 год.

Резолюция на заявлении -

Бух.
Прошу выписать за наличный расчет
16 сентября 88 г.
Подпись

Купила мужу меховую шапку - не соболь, но ведь и не князь.

075
Анна Васильевна Горемычкина - моя бабушка, Александра Сергеевна Алиханова, Иван Иванович Алиханов - мои родители.

Уверьте в Бога! Я прошу Христа, чтобы он помог, чтобы каждому человеку он помог избавиться от этой болезни.
Никакой врач, где очереди и нет надежды не поможет, если нет веры во Христа!

Мои дорогие! Живу я хорошо. Тихо-тихо уходит от меня всякая немощь.

Завтра думаю пойти на базар. Запасы, которые ты мне сделал, истощились. Какие были невзрачные яблоки, а оказались очень вкусными. Лук еще есть. Могу и не пойти. Но хочу купить капусту - говорят, очень все дорого.

Написала письма Клаве и Николаю. Очень скорблю о кончине Бориса Игнатовича.

Дышу, улыбаюсь, делаю зарядку, принимают душ два раза, готовлю обед, езжу на могилку, и только иногда в кулачок поплачу.
Поддерживаю дух и тело как только могу. Только для чего? Ну наверное, хотя бы для того, что я вас очень люблю, и, может статься, понадоблюсь.

Пошла в Ботанический сад узнать - почему скручиваются и желтеют листочки у березок?

Моя мать Александра Сергеевна Алиханова оставила очень много записей, тетрадей и рисунков.

***
“И вечная как Пушкин, и родная”

Отец был арестован, раскулачен
Как до Москвы добраться из Твери
В мороз, в метель... Но путь был предназначен,
И шла ты от зари и до зари.

Ладошки замерзали и коленки
И вспомнить не могла ты - сколько дней -
Вы шли вдвоем из дальней деревеньки
Шла с матерью - шла с бабушкой моей.

Их туеска вытряхивала крохи,
И смилостивилась к тебе судьба -
Ты оказалась символом эпохи,
Для выставки изваянным с тебя!

Ты победила голод и потраву
И шагом ввысь - бессмертен образ твой:
Тебе постален памятник по праву -
Стоишь ты как Россия над Москвой!

"И вот под куполом собора исчез мой голос, и не скоро его вернет высокий свод..."

Это единственная книга стихов, которую полностью перевел я. Переводил еще с белорусского - Бородулина и Буравкина, Руслана Ацканова и Ободиява Шамхалова с аварского. Но в основном с грузинского - в 1968 по 1987 год - двадцать лет, почти каждый день.
Поразителен тираж этой книжка - 6 600 экземпляров!





Том Евгения Кропивницкого - основателя Лианозовской школы издали тиражом всего 1000!
http://www.rvb.ru/np/publication/01text/05/01kropivn_e.htm

Работал я над переводом этой книжки почти год.
Но главное - это было получить эту работу.

Однажды в ЦДЛе в Пестром зале Роберт Винонен - зав.отделов переводов советской поэзии - громко требовал налить ему рюмку с окна, куда сдавали грязную посуду - слева в проходе.

Но прямо по буфетному курсу огромная горланящая очередь из рядовых поэтов и прозаиков в буфет Пестрого зала. И буфетчицам никак не удавалось улучшить минуту и налить уважаемому мэтру.

Тут я, чтобы привлечь внимание, помог ему - пустую бутылку, стоящую у края, толкнул и посудина звонко упала уже на стороне буфетчиц.

В дикой ярости одна из них тут же появилась в окне, и прогнала и Винонена, и меня.

Винонен зашипел:
-Все! Блин! Никаких подстрочников больше у меня не получишь!

Но по выходе книжки, я устроил и для него и для всей переводческой редакции "Совписа" банкетец в Дубовом зале и был милостиво прощен. Работенку в отделе мне подкидывали.

Заплатили мне за книжку - аванс 30%, по сдаче работы и одобрении перевода - еще 30%, по выходе книжки - последние 40% - по 1 рублю 20 копеек за строчку.

Картошка стоила 10 копеек килограмм,
Батон хлеба - 18 копеек.
Проезд в метро 5 копеек.

За 11-ти метровую комнату в коммуналке, на 5-м этаже хрущевской пятиэтажки -возле ресторана "Серебряный бор" на проспекте Маршала Жукова, в которой жил тогда 9-ть лет - я платил 3 рубля 10 копеек в месяц.

Строчек всего в книжке было 2100.
Вот некоторые из них:


Из Зураба КУХИАНИДЗЕ

* * *
Созвездья смотрят вглубь колодца,
Небес полночных темен лик,
Когда в деревне раздается
Вдруг первый петушиный крик.

Край неба пепельного цвета.
И травы заблестят росой,
Когда предвестником рассвета
Звенит протяжный крик второй.

Вставай!
Пропустишь ненароком,
Проспав до третьих петухов,
Красавицу, что мимо окон
Пройдет по зелени лугов!


АРБА

Ступают быки отрешенно, понуро,
И холодно смотрит луна.
На козлы овечья положена шкура
И снегом запорошена.

С аробщиком путь одолели немалый,
Делили работу, судьбу.
Навстречу им путник пройдет запоздалый
Но не поворотит арбу.

По лунной дороге, где светлые тени
Ложатся на скомканный снег.
Быки не догонят ни лет, ни мгновений,
Когда еще жил человек.

Пустая раба по дороге плетется,
И цвикают мерно шаги.
Из дальней деревни вдруг плач донесется –
Замрут на дороге быки.


НОЧНЫЕ КРЫШИ

Луна к себе притянет сны земные,
И в час метаморфоз и перемен,
Вдруг крыши, словно бабочки ночные,
Взлетят и обнажат проемы стен.

Я снова тихий голос твой услышу,
Годов ушедших разомкнулся круг -
Светясь в ночи, легко пройдет сквозь крышу
Изгиб летящий лебединых рук…


* * *

Ожидание, как камень, тяжко сдавливает грудь.
Если только ждать умеешь – все придет когда-нибудь.

Ждешь погоды, ждешь удачи и, смиряясь с невезеньем,
Вдруг поймешь, что эти годы оказались униженьем.

И покажется, что время не вперед идет, а вспять.
Душу губит ожиданье, если слишком долго ждать…


* * *

Отбился жеребенок от табуна, играя,
И бесшабашно бегал, взметая белый снег.
Внезапно на опушке возникла волчья стая.
Пред серою стеной прервался бег.

Была деревня близко, несло жильем и дымом,
А тут на жеребенка шла смерть со всех сторон.
Расчесанная грива от страха стала дыбом –
Мой рыжий жеребенок был обречен.

И молнией ударил вожак, и налетела
Волною серой стая.
И, сжавшись весь в комок,
За деревом я плакал, в глаза все потемнело –
Ничем уже я другу помочь не мог.

Вдруг вырвалось из круга из смертного и звонко
Помчалось на свободу в простор полей лесов
Исполненное болью ржанье жеребенка, -
В нем было и прощанье, и крик, и зов.

А стая жадно ела, насытилась. Стемнело.
Как тени, волки скрылись. Настала тишина.
И лишь снега светились, и кровь на них алела.
А над пустой опушкой взошла луна.

Дрожащею спиной я прислонился к буку –
И как арба скрипел он – был ствол упасть готов.
А снежного покрова накинутую бурку,
Как строчками, прошили следы волков.

С тех пор в просторах зимних, где рыщет волчья стая
По ледяным дорогам без цоканья копыт,
Взвивая гриву ветра, пыль снежную вздымая,
Ржанье жеребенка летит, летит…

Его не оседлали, и страх его не гонит,
И лишь порой манит той деревеньки дым.
А следом без оглядки, в неистовой погоне,
Мое лихое детство летит за ним…

Зураб Кухианидзе жил в Кутаиси.
Работая над переводами, я раза три приезжал к нему.
Был с ним в Багдади - в доме где родился Владимир Маяковский.

От отчего дома Маяковского до порожистой, очень шумной реки Ханис-Цхали, метров 15.
Недалеко от дома река выходит из ущелья.
Маяковский вырос под несмолкаемый, очень громкий шум водяных струй.

До сих по дописываю стихи того времени.


ГЕЛАТИ

Пройдя плитой, войду в обитель -
Под ней лежит Давид-строитель, -
Последней волею своей
Свой склеп он выбрал под порогом:
И первый шаг на встречу с Богом -
Шаг через прах его мощей.

И вот под куполом собора
Исчез мой голос, и не скоро
Его вернет высокий свод…
Давид-строитель был акустик,
Он ведал вдохновенье грусти,
И слышал ангелов полет!