July 6th, 2021

"ФИКСА" - рассказ





ФИКСА - рассказ
Феликс закрыл чемодан, громко щелкнул замками и посмотрел на Нину, которая все еще разговаривала по телефону. Скоро месяц, как она живет у него и роман их подошел к концу. Нинка за это время вынула из него душу, все силы высосала, вывернула его наизнанку, и Феликс
решил прогнать ее, как только вернется с гастролей и сказал:
- Пока, дорогая.
- Привет, - не оборачиваясь, отозвалась Нина, - это я не тебе, - добавила в трубку.
Гастролер подтянул чемодан к дверям, машина уже ждала его внизу. Присел на дорожку - как и перед всякими гастролями, проверил паспорт и вышел.
После развода с очередной женой Феликс жил по правилу: двенадцать медовых месяцев в году.
«Женатому хоть удавиться, холостому хоть утопиться. В поездке соберусь с духом, приеду, и пока! А пока пусть хату посторожит. Мелочевку какую украдет - и ладно, а комп или маг вряд ли решится толкнуть, потому что думает остаться со мной», - решил Феликс, открывая почтовый ящик.

Десятки и десятки писем, втиснутые почтальоном в щель, распрямились, конверты посыпались, попадал на неметеный пол лестничной клетки.
- Нет от них спасения! - вслух возмутился Феликс, - Какая
же тварь на телевидении дает фанаткам мой почтовый адрес?!
Запихивая корреспонденцию в наружный карман чемодана, Феликс вышел из подъезда, сел в поджидавший его автомобиль, и поехал на аэровокзал. Когда гастролер подошел к секции на регистрацию, его администратор уже стоял в очереди, прижимая платок к разбитым губам.
- Где работаем, Яша?
Краснопильский сплюнул кровь, и с раздражением сказал:
- А тебе какая разница где прыгать под плюсовку?
- Мало тебе морду расквасили, сейчас я еще добавлю.
- Сосед по даче, урка проклятый, откинулся, и тут же стал забор между нашими участками в свою пользу передвигать. Я его опять посажу!
- Ничего, заживет, как на собаке. Мои новые афиши успели на маршруте развесить?
- Твоя физиономия по всей стране красуется, взгляд отвести некуда! – Краснопильский был в раздражении, и поэтому Феликс не обратил внимание на его нарочитую грубость.
- В следующий раз мы твою разбитую рожу развесим по стенкам, и посмотрим, повалит народ или нет. Лично я бы не пошел. Что с билетами?
- Все проданы, как я тебе и говорил. Полный аншлаг.
- Кто еще со мной работает?
- В Новосибирске, в Красноярске первое отделение "Ноги" квасить будут на разогреве, потом ты. Дворец в Иркутске ты сам потянешь – там тебя любят.
В ожидании посадки в автобус Феликс сел в кресло и, от нечего делать, и стал просматривать и выбрасывать в урну письма поклонниц.
- Двинулись девочки! Как будто других мужиков нету в стране!
И все одно и тоже пишут - пять минут читаю, а уже трое от меня залетели. Ты только посмотри, Яша, на штемпели - Усть-Нюкжа, Оленино, Никольское - это на острове Беринга! Я там и не был никогда! На, почитай сам - у меня от них голова кружится.
Краснопильский переложил все письма в свою сумку и пообещал:
- Потом просмотрю…
В после очередного концерта к костюмерной эстрадного идола прорвались фанатки. Яша, как положено, проводил предварительный отбор. Ниже себя ростом не пускал, без букета - отталкивал за милицейский кордон, - если цветов не дарит, то и потом не даст.
Феликс, отплясав и отпрыгав под фанеру, пил в костюмерной минеральную воду, и выговаривал директору «Дворца спорта»:
- Что у тебя, блин, со светом творится, дубина?! Я двигаюсь вправо - прожектор влево, я двигаюсь за лучом, начинаю его ловить, а свет уходит вообще на зрителя! Не можешь одного трезвого осветителя найти - сам за пушку становись! Еще раз такое случится - прерву концерт и уеду!
- У пушки шарнир заклинило, пришлось спереди двигать, - оправдывался директор.
Еще раз упустишь меня на сцене, я тут же я прекращу концерт! Ты хоть понимаешь, кто у тебя на сцене работает?! Я - Феликс! - бегаю, мечусь по за световым пятном, как солнечный зайчик по сараю!
В костюмерную вошел Краснопильский
- Сколько собралось, Яша?
- Человек десять.
- Как они?
- Обычная деревня.
- Запускай, - скомандовал гастролер.
Отобрав пятерых, в счастливом окружении, он появился из артистической, пошел сквозь коридор из ОМОНовцев, ограждавших артиста от темной толпы. Раздался девичий визг, вопли "Феликс! Феликс!" Гастролер помахал в морозном воздухе цветами, и сел с фанатками в лимузин, положенный ему по так называемому, райдеру.
Тут же в машине стал их обрабатывать:
- Мне для задника, для подпевок нужно несколько человек. Посмотрю, как вы двигаетесь.
Поклонницы захихикали. Из автомобиля пошли гуськом в гостиничный номер с лепниной на потолке и с тяжелыми бордовыми портьерами. Холодильник, как и полагается по тому же райдеру, был забит шампанским. Провозившись с девочками часов до четырех, Феликс устал и выставил всех из номера.
В самолете на Иркутск Феликс спросил у Краснопильский, что тот читает.
- "Двадцать лет спустя" - ответил администратор.
- Интересно?
- Так себе.
- А есть еще чего почитать?
- Тут одна твоя поклонница тебе целый роман в письме прислала, не хуже Дюма пишет! - Яша протянул гастролеру толстый конверт.
- Нет уж, спасибо! Лучше аэрофлотовский журнальчик полистаю!
Через четверть часа Феликс, чтобы потешить тщеславие, все же принялся за письмо, видимо, одно из тех, что он передал Яше еще на московском аэровокзале.
Круглым, сильным женским почерком страница за страницей описывались виноградные лозы, инжировые деревья и чайные розы, под которыми эта очередная фанатка якобы сидела рядом с ним, а Феликс прямо ей в ушко напевал свои «нежные песни». Звезды, эвкалипты и прибой, а также непременная серебряная луна - прямо из его недавнего шлягера - висела над морской гладью, а вдали проходили огоньки кораблей…
- Где они, падлы, только находят цветущие магнолии среди вечной мерзлоты?! - возмутился Феликс, засовывая письмо в кармашек переднего кресла.
- Ты коду прочел?
- Не смог, уж больно приторно.
- У нее от тебя сын родился и очень на тебя похож.
- И музыку уже сочиняет, и песни поет... - ухмыльнулся Феликс, - вот наглые…
- Ты каждую ночь туда всем пихаешь, и думаешь все мимо? Может, иной раз и в цель попадаешь. От этого дела иногда дети случаются, - опять поддел гастролера Краснопильский.
- Бог с ними со всеми, - задремал гастролер.

Прошло-пролетело 15 лет.
Молодые, уверенные исполнители вытеснили Феликса сначала из ящика, потом отлучили от кассы. Ослаб дикий, молодой напор, а главное, у бывшего гастролера пропало желание заводить, вытягивать из кресел зрителей тысячных залов, приплясывая, дергаясь и напевая в глухой микрофон. Публика быстро забыла Феликса, поклонницы исчезли. Феликс отрастил небольшую бородку - вроде для маскировки, но на самом деле, чтобы иметь успокоение для тщеславного сердца - что именно из-за этой куцей бородки его никто не узнает и не бросается ему на шею.
В конце мая Феликс прилетел в Сочи - на отдых у моря денег он успел в свое время накопить. Вечером, в одиночестве он стал медленно прогуливаться по верхней аллее от гостиницы "Жемчужной" до открытого концертного зала "Фестивальный", в котором когда-то выступал целую неделю по концерту в день…
Мириады светляков летали над темнеющими, пахнущими юной травой газонами. Проходя мимо укромной лавочки с целующейся парочкой, Феликс вдруг вспомнил девушку, с которой он познакомился на этой самой садовой скамейке. В тот вечер ему почему-то обрыдли фанатки, и он слинял из гостиничного номера от подготовленного для него послеконцертного разгула.
Та девушка не знала его в лицо, а потом, когда Феликс назвался, она встала и хотела уйти от него - терпеть не могла эстраду. Но его имя - Феликс! все ж таки было ей знакомо. Учительницей музыки! Вот кем она была, - вдруг вспомнил он. Ради спортивного интереса, он стал тогда за ней по-настоящему ухаживать - покупал ей цветы, и после концерта действительно пел ей в ухо своим чистым и слабым голоском - пел ей одной.
Покупал ей цветы! Да! Было такое, пожалуй, один единственный раз в жизни - он ей покупал, а не она ему. И буквально в последний день тех сочинских гастролей он все же добился ее любви. Лицо её, и имя Феликс припомнить не смог. Единственное, что всплыло в памяти - у этой девушки была нелепая золотая коронка, фикса, на одном из передних зубов.
Срывая на ходу лепестки чайных роз, Феликс стал их жевать, ощущая горьковатый, живительный привкус. С высокого берега потом он долго смотрел на шумящее море, и теребил жиденькую бородку.
И вдруг ночью, почти во сне, он вдруг явственно увидел округлые буквы почерка и вспомнил письмо, которое перед иркутскими гастролями Краснопильский дал ему в самолете. И следом за этим видением, Феликс внезапно обрел полную уверенность в том, что тот своеобразный почерк принадлежал именно ей - учительнице музыки, Фиксе.
Феликс встал, подошел к окну.
Значит, у него есть сын.
Провозившись с тысячами фанаток, он никогда не связывал совокупление с деторождением. Гастрольная любовь была приложением к успеху, довершением торжества над зрителями.
Феликс на смартфоне нажал на номер Краснопильского.
- Что у тебя стряслось? – тут же услышал он бодрый голос своего бывшего администратора.
- Яша, здорово! Как дела?
- Привет! Откуда ты?
- Из Сочи.
- В "Фестивальном" опять работаешь? – с иронией спросил Краснопильский.
- Просто отдыхаю.
- В Воронеж, потом в Ростов поедешь? По концерту на каждой площадке, споешь по три песни, за все - штука баксов.
- Ты же знаешь, я в тусовках не работаю.
- Феликс! Ты сам сейчас кассу не соберешь! Прошли те времена! Тебя - по старой памяти! - может быть кто-то еще захочет увидеть…
- Я не за этим звоню. Яша, помнишь, однажды ты дал мне в самолете письмо?
- Какое еще письмо?
- Мы тогда, кажется, в Иркутск летели. В том письме написано было, что у меня сын родился...
- Ты что, в Сочи бабу с ребенком встретил? Она тебе лапшу вешает.
- Куда оно делось?
- Что делось?
- То письмо, Яша.
- Ты что, перегрелся на солнце? Ау! Что ты несешь?
- Яша, а ты не помнишь случайно, откуда оно пришло?
- Ты таких писем тысячи получал каждую неделю! Какое письмо? У тебя что, крыша поехала?
- Яша, я вычислил, что письмо пришло от Фиксы! Помнишь, лет десять назад у меня в Сочи долгий роман был. Это от нее у меня сын.
- Тогда у тебя в Сочи 7 концертов было. Вот это я помню. А с кем ты тогда переспал, кого трахнул - тут уж уволь. Долгий роман, Феликс, в течении одной недели не бывает. И даже если сын после тех гастролей у нее родился, то этот сын не у тебя от нее, а у нее от тебя! Он ее сын, а не твой. С тех пор 15-ть лет прошло! Пятнадцать, а не десять, как ты говоришь. А ты о ней в первый раз вспомнил. Ты даже имени своего сына не знаешь, не видел его ни разу, да, наверное, и не увидишь никогда.
- Как же мне найти его, Яша, подумай, - взмолился Феликс.
- Брось ты мне голову морочить на ночь глядя. За штуку в Воронеж и Ростов поедешь?
- Иди ты со своим Воронежем, - ответил бывший гастролер и отключился.
Потом Феликс одел куртку, вышел из гостиницы и спустился к морю.
Сел на корточки перед слабым прибоем, зачерпнул ладонями воду. Протер соленой влагой лицо, затылок, остудил запястья.
Много раз болел Феликс всякой гадостью, пил, кололся антибиотиками. Когда в последний раз вылечился, знакомый врач сказал ему, что сжег он свои сперматозоиды, не шевелятся они у него.
- Что это значит? - спросил Феликс.
- Детей у тебя не будет, - сокрушенно объяснил медик.
"Врешь, хренов доктор! - подумал Феликс, - Есть у меня сын. И Фиксе белую коронку на передний зуб поставлю - все будет ништяк.
Невероятное озарение памяти, обостренной запахами приморской поздней весны, вдруг вывело ему в мозг, как он, известный гастролер, спросил в тот вечер у недотроги:
- Откуда ты такая темная заявилась, что меня в вашем городе не знают в лицо?
- Я из Костромы... а может, из Калязина?.. Нет, точно из Костромы, - важно ответила Фикса, чем насмешила его.
Завтра же первым рейсом полечу в Кострому, решил Феликс. Номер в «Жемчужине» за собой оставлю, привезу их, пусть позагорают, отдохнут, там видно будет.
А в том, что он отыщет своего сына в Костроме или в Калязине Феликс не сомневался.

КРАХ МУЗЕЯ АКРАМОВСКОГО - рассказ.



КРАХ МУЗЕЯ АКРАМОВСКОГО

Борис Акрамовский, правнучатый племянник Толстого, автор известнейших пьес, а главное «Красной казармы», которая по рассылке Главлита игралась в свое время более чем в 60 театрах страны, был хотя и щуплым, но чрезвычайно тщеславным человеком. Несмотря на недоразумения, происходящие в последнее время с жизнью, а главное с драматургией, Акрамовский был твердо убежден, что герои его произведений, а стало быть, и он сам, его имя и творчество имеют непреходящее литературное, а положа руку на сердце, и общеевропейское значение.
Своевременно вложив свои феноменальные гонорары в антиквариат и картины, Акрамовский даже нажился на инфляции, поскольку имел и опыт, и вкус к старинным вещам. Оживший рынок московских недвижимости наконец-то предоставил ему давно лелеемую возможность выбрать такую квартиру, которая впоследствии стала бы домом-музеем замечательного русского драматурга.
В первую очередь он съехал с улицы Коштоянца из-за явного несозвучия названия улицы с высокой поставленной целью. Хотя жена его, привыкшая зимой играть в теннис в зале расположенного рядом МИМО, а летом - на открытых площадках Олимпийской деревни, была категорически против. Женился Акрамовский на студентке ГИТИСа, когда его пьесу играли в учебном театре этого института. Молодая актриса была очень похожа на вторую жену Тютчева, что, собственно, и послужило основным доводом в пользу брака - ее портрет как нельзя лучше вписывался в будущую экспозицию Музея.
Переселивший на Кутузовский проспект, буквально через несколько дней после переезда Акрамовский понял, что ошибся, соблазнившись престижностью месторасположения. Никакого музейного посетителя не заманишь в подъезд жилого дома в испоганенный лифт, да и многочисленные жильцы, конечно, будут против наплыва посторонних в закрытые кодовым замком двери подъезда.
Упорный драматург продолжил поиски подходящего помещения, пока что сгрудив всю мебель в одной из комнат, окружив ее скарбом помельче - перевязанными пачками будущих экспонатов, афиш, фотографий и книг. Спали с женой порознь на раздвижных креслах больше двух лет, хотя и на Мытную улицу чуть-чуть ни переехали, и в дом напротив Французского посольства - но необходимой основательности и в этих вариантах не было.
Чем, к примеру, превосходен Музей Скрябина, который Акрамовский взял себе за образец – тем, что олицетворяет непрерывность мировой культуры - и толстые кирпичные стены, и филигранные резные этажерки, и золоченные рамки картин, и тяжелый, как письменный стол, рояль, создают природу, саму непреходящую атмосферу творчества, существовавшую здесь всегда и, кажется, предвосхитившую появления самого Скрябина.
Акрамовский старательно обходил переулок за переулком вокруг Патриарших прудов, подбирая для собственного музея старинный реставрируемый дом. Наконец, драматургу повезло – ему подвернулось то, что нужно. Подвиг, совершенный Акрамовским при добывании бесплатного ордера на вселение в отобранный особняк, с одновременной сдачей его квартиры на Кутузовском проспекте, в отличии, например, от военного подвига, требующего только мгновенного, озаренного любовью к Отечеству самопожертвования, был ежемесячным многомесячным подвижничеством.
В этот решающий период, Акрамовский забросил драматургию, и каждый день с утра до вечера слонялся по управленческим зданиям, из кабинета в кабинет по длинным переходам и лестницам, перенося бумажки, справки, обращения Союза писателей, ПЕН-клуба, Литфонда, и всучивая бесчисленным секретаршам, в зависимости от ранга оберегаемых ими московских чиновников, сувенирчики, бонбоньерки и французские духи. Меньше чем за год хождения, но еще до завершения реставрации особняка, одержимость и несомненная известность Акрамовского сделали свое дело - ему выдали ордер. Однако, прежде чем переехать, драматург решил заменить мелкий невидный паркет на штучный дубовый. Скрепя сердцем, Акрамовский продал два еще оставшихся эскиза Серова и картину Коровина - пришлось ему пожертвовать частью будущих экспонатов. Когда паркет был снят, вдруг обнаружилось, что перекрытие, сделанное из сырых досок со временем несомненно будет деформировать - а необходимую праздничность при посещении любого музея как раз и создает сияющее, отражающее высокие окна зеркало пола. В подоснову пришлось уложить экспортные, высушенные в специальных камерах трехдюймовый толщины доски...
К концу пятого года после выезда с улицы Коштоянца, эпопея подошла к концу. Дом-музей был вчерне готов - обставлен испанской мебелью из настоящего дерева, увешан афишами, портретами, костюмами актрис, фотографиями наиболее удачных сцен.
Одержимый драматург перевел дух и вспомнил о жене, которая последние годы, не выдержав походно-спартанского быта, жила у своей матери, и даже устроилась на работу - стала вести драмкружок в Клубе Электромеханического завода, поскольку и гонорары, и деньги от продажи антиквариата тратились только на ремонт музея.
- Катя, дорогая, - позвонил ей наконец умиротворенный Акрамовский, - все готово, приезжай.
- Это ты что ли, Боренька, дорогой? А как же рабочих без пригляда оставил? - с язвинкой спросила жена.
- Нет больше рабочих, все сделано.
- А когда снова переезжать будешь?
- Катя, все определилось, ремонт закончен. Приезжай, будем спокойно жить.
-Ладно, заеду, посмотрю на твои достижения.

Однако, нетерпеливая Екатерина, не дождавшись открытия Музея, давно уже нашла у себя в заводском клубе Василия - учителя народных ремесел, который после занятий по-простому удовлетворял ее потребности в мужском общении. Василий жил в общежитии, поэтому они любили друг друга по-артистически, запершись в студии, меж расставленных общественных мольбертов, на столах возле гипсовых голов Цезаря и Клеопатры, или на полу в укромном уголке за сценой, наспех расстелив свернутые старые кулисы.
Придя в гости к известному мужу, Екатерина прошла по хоромам, и как бы невзначай, спросила:
- Ты хоть прописал меня тут?
- Разумеется!
- Значит, только мы с тобой и будем здесь жить? - все еще чувствуя себя посетительницей, утвердилась Катя.
- Кто же еще? Это теперь наш дом, - ответил Борис Акрамовский.
Хотя сам драматург работал в холле, возле нужд, поскольку в музейный залах ему не писалось.

- Видел бы ты, чего построил мой дурак, - сказала, разогнувшись, Катя своему любовнику. - Мы тут с тобой по партам лазаем, а этот стручок афиши развесил, сидит в креслах, на них смотрит.
- А ты право на его жилплощадь имеешь?
- Конечно, имею.
- Так разведись с ним, тогда мы и себе выменяем квартиру, - сказал, оправляясь, Василий.

Когда известный драматург вернулся домой с несколькими букетами роз с последней премьеры, он увидел еще одну мизансцену, подготовленную его женой, обозленной долгими годами бездомности. Расположившись на диване, Екатерина положила специалиста по народным промыслам таким образом, чтобы вошедший муж сразу мог оценить всю несоизмеримость васиных достоинств с драматургическими.
Сама же Екатерина не столько пользовалась, сколько наигрывала васиным инструментом, зная, что наибольшее впечатление он производит находясь не столько внутри, сколько снаружи. Покамест любовник лежал, муж Акрамовский полез было в драку, но как только Василий приподнялся, обманутый супруг истерически объявил о немедленном разводе.
Написав по запарке заявление в суд, драматург и помыслить не мог, что паскудная парочка замахнулась на его Музей. А когда сообразил, то нанял адвоката, и по его совету стал волынить с разменом, предлагать отступные, избрав тактику проволочек.
Екатерина же, не понимая, что она рушит, украла у драматурга паспорт. И когда Акрамовский, чтобы собраться с силами перед решающей схваткой, поехал на рыбалку, вероломная женщина произвела мгновенный размен.
Охрана вселившегося в музей бизнесмена не пустила Акрамовского с его спиннингом и рюкзачком даже на порог, вручив ему ключ и адрес в подмосковном городе Кратове, куда уже свезены были его пожитки и экспонаты. Всего 45 минут на электричке от Выхино, сразу за Люберцами.

Из окна виден лес. Поднимет глаза Акрамовский, посмотрит на опушку и пишет, строчит. Дай Бог, может, и самого Шекспира переплюнет.