August 11th, 2021

Ольга Иванова: "...И маленькое облако на юге, похожее на душу — не мою ль?"

Сергей Алиханов

Ольга Иванова родилась в Москве. Окончила Литературный институт имени М. Горького.

Вышли поэтические сборники: «Когда никого», «Офелия-Гамлету», «Постскриптум», «Ода Улице», «Вымани Ангела» (вместе с Еленой Лапшиной — нашим автором).

Член Союза писателей Москвы.

При всей семантической насыщенности, поэзия Ольги Ивановой вовсе не отвлеченная. Стихи основаны на событиях жизни, а главное на всепобедной энергетике собственного духовного опыта. Как лед, через воду, обращается в пар, так и язык ее поэзии обретает в стихах новое агрегатное состояние — воздушно разговорное, пронизанное солнечным светом, шумом дождей, ветром улиц. Просодия Ольги Ивановой генерируется событиями 90-х годов, произошедших и осуществившихся в первую очередь из-за революции языка.

Ольга Иванова преемница подспудных общественных процессов. В те долгие десятилетия, когда статус любого слова или даже смысла имел только два, так сказать, регистра: функциональность и пафосность, поэзия исподволь становилась инструментом преодоления ментальной скованности, скудности, порожденной повседневной теле-бытовухой.

«Просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов» — записал Александр Сергеевич Пушкин, и добавим — продолжает требовать.

Дополняя традиционную образность, расширяя значения, используя в строчках актуальную лексику. поэтесса создает небывалые контексты. Порой кажется, что стихи её— настолько они в тренде! — оказывают на читателя прямое, внеэстетическое воздействие:

тупо поздняк аватару метаться

по символической этой земле...

проще окститься, да так и остаться

в этом её ледяном феврале,

с этим его «ожидайте ответа»

[всё ж аватар аватару - не зверь],

ибо [цитируя тютчева-фета]

сердца инова пудовую дверь —

не отворить ни бытью, ни загробью,

сколь заводнó перед ней ни хораль...

ибо любовь не рифмуется с кровью,

с нею рифмуется - только февраль.

Поэтесса поразительным образом владеет и творчески воспроизводит разновидности речи, устного общении различных возрастов и социальных групп. Модернистская парадигма Ольги Ивановой вовсе не самопальна, а базируется на глубинных традициях мировой культуры. Просторечия, художественно выразительные жаргонизмы, переход от классики к модерну и, посредством улавливаемой итертекстуальности — опять возвращение к классике, очень часто происходит на «носовом платке» строфы.

Читателю же глубинный смысл является постепенно, когда в результате виртуозного связывания поэтессой различных семантических векторов — через восприятие всплывает в его сознании. И лирика проникает в самое сердце:

улеглось... — и лицé — озарилось,

и в груди — ликованье, не жалость —

чтобы жизнь обрела обозримость,

и продо́лжилась, и продолжáлась —

как одна высоченная нота

на излёте лихого куплета,

воскрешая забытое что-то,

вроде детского лепета лета…

Вышло много статей, посвященный творчеству Ольги Ивановой.

Татьяна Бек, выдающаяся поэтесса, писала:

«...важнейшие черты ярко талантливой, оригинальной поэтики Ольги Ивановой: интеллектуальная просторечность (этакий стилистический стеб); принципиальная безглагольность (фетовская, но на новом витке); вечная выдернутость фразы, идеи, эмоции из контекста — догадывайтесь, дескать, сами), что за чем кроется и что из чего вытекает…

Она жалует инверсию... как средство остранения затерто-нейтральных слов и понятий через ломку их привычной иерархии, порядка, реестра.

…обращу внимание на плотность стиховой ткани, соседствующей с зияньями, дырами и проемами лирической речи, в которых гуляет и свищет ветер зазеркалья, внесловесного поля, подсознанья. А что за рифмы — свежие, игровые, естественно виртуозные!

В стихах Ольги Ивановой — такая степень жизненной переполненности, что за автора едва ли не страшно — как в душе все это умещается и не переливается через край?

...особенно выразительные в своем парадоксальном союзе с высоколобыми реминисценциями — от Сафо, Офелии и Иван Андреича Крылова — с латинизмами и архаизмами, создают поэтику интеллектуального лубка…

Я не припомню в нынешней поэзии такой откровенности, такой язвительной самоиронии и способности (даже — сладострастной склонности) к автошаржу…

Лишь очень сильный человек (тем более если он женщина) способен к такому острому и нелицеприятному самоанализу на людях — без боязни быть смешной... и — при всей декларируемой нелепости изгоя — очень самодостаточный, уверенный в своей внутренней правоте… гордости (или гордыни?) у Ольги Ивановой — с лихвой… первичность страсти, воплощенная музыкально.

Ольге Ивановой доступен в поэзии и мистический бред, и четкость афоризма, крылатой строки…

Она любит начать стихотворение как бы с середины (например, со словечка «ибо») — и в этом сквозит, помимо интонационного мостика к Бродскому, доверие к предполагаемому собеседнику: ты, мол, помнишь, на чем я прервалась, что было раньше и из чего вытекает нижеследующее… Она любит гремучую смесь деревенского фольклора, городской фени, филологизма и просто полудетского всхлипа. Она — и это главное — абсолютно настоящая, достоверная и доподлинная...».

Ирина Роднянская литературовед, много лет руководившая отделом критики журнала «Новый мир», поделилась:

«Ольга Иванова пишет любовную по преимуществу лирику в духе «поэтической истерии», — поэт очень искренний и неопровержимо одаренный; если струны ее души звучат сегодня врозь, значит, иначе она просто не может... из Ивановой можно было бы вытянуть гирлянды псевдо- и просто архаизмов, перемешанных со сленгом, головокружительных инверсий и прочего копимого названной исследовательницей добра, а заодно — целый словарь свежих диссонансных рифм.

В небрежных стихах, адресованных своей цеховой тусовке, в «письмах с понтом» — этом новом приблатненном потомстве старого жанра «послания», в усталых шутках-прибаутках живут и взывающий к сочувствию непритворный скепсис, и вызывающий уважение стоицизм, и завидно здоровое «несмотря ни на что»... уличный шарж-портрет, «душа и маска»…».

Владимир Губайловский поэт, критик и эссеист, в журнале «Дружба Народов» определил:

«Поэзия Ольги Ивановой — это поэзия интонационного потока, непрерывного затягивающего круговорота… лексика: от жаргона до старославянизмов, низкие темы переплетаются с высоким штилем и прорастают друг в друга.

Стих выпевается безо всякого видимого усилия… льется так же свободно, как льется река, но подчиняется изысканной организации и укладывается в строфу так же естественно, как русло реки...

Версификационная свобода используется, чтобы поднимать, захватывать и размывать никем не тронутые словесные и смысловые пласты... Отсутствие преград само становится преградой. И целью становится не развертывание стихового потока, а его торможение. И это делается мастерски…

Возникает музыка возвращения... интонация накрепко связана со словом. Тогда скорость речи заставит слово сдвинуться с места, выбьет его из семантического гнезда… сама интонация не скользит по поверхности чисто звуковых соответствий, а цепляет и тянет за собой сущности. Внутристиховые связи устанавливаются в динамике, и главную роль играет не словарное — устойчивое — значение, а сиюсекундное — интонационное.

Чтобы строфа звучала естественно, а не была просто красной тряпкой, призванной немного подразнить традиционный вкус традиционного читателя, нужно очень много уметь. Нужно подчинить слово себе, и заставить его до некоторой степени забыть о самостоятельной словесной природе и жить по тем законам, которые ему продиктованы интонацией стиха...

… ни «высокая», ни «низкая» лексика не несут пометы штиля. Они сращены в строке, они — равноправны… Есть надежда, есть выход... можно надеяться на то, что стезя будет пологой. Это все, чего может ждать «человече»...».

И снова только стихи дают надежду на счастливый исход:

* * *

— ещё поживи, невзирая

на то, что живёшь — умирая,

в глухом одиночестве гулком

нездешним одним переулком

ещё поброди, дорогая,

ещё погляди, не мигая,

на жало в крови двуединой

последней любви лебединой,

со лба убери вуалетку,

грудную студёную клетку

её отвори преизбытку,

продли эту тонкую пытку! —

вопит исчезающий город

рубахи распахнутый ворот

щеки полыхающий бархат

[и Dichtung, мой ангел, и Wahrheit]

автопортрет

вот тебе и баня

вот тебе и вот

Нина Искренко

ну, вот и вот... — как ранена в живот...

и в таковой вплывая хоровод,

переодета в белое до пят —

прикрыть дыру, пока не утопЯт,

и хороводя — боль перетерпеть,

и песней песнь сама себе попеть

[инвариант однако — зашибись,

ага, попросим спеть её на-бис]...

прикид из тины — позже и не факт...

пока — кастальский ключ и первый акт

в одно лицо [водицы — не испить],

неся, как знамя, бытьилинебыть

и всютуфту [2 b или не 2]

до намбер ту, где кру́гом — голова,

и степь да степь — как водится — кругóм...

_________________

...а в неком непроявленном-другом —

подростки неуклюжие, река...

речной песок и замок из песка...

где тупо, без балды, наверняка

любой из них — п о р в ё т — за двойника.

* * *

...а какого [оно же — доколе]

и с какой, извините, шизы —

как в начальной ушлёпошной школе,

бытия прописные азы

на каком-то сакральном санскрите

в оба-два, как умею, учу...

такова-селяви, говорите? —

сомневаться не смею.

молчу.

продолжая по ходу пиесы

месяцами не есть и не пить

вьюццатучи/штудируя/бесы

[хорошо бы собаку купить]

____________________

*где и знаками [что́ там — словами,

пусть и каждому вчуже внемлю́]

в этой тьме перемолвиться с Вами —

не судьба... обнимаю.

скорблю.

* * *

трепыхание — невечно и проходит

[ибо длительна оказия-поездка],

и нехай уже ничто не происходит —

до конца не предсказуема повестка...

и нехай уже не дышится от смога

[как бы ни был он и сладок и приятен],

сотаинника геройская подмога —

вроде дара, что едва ли вероятен...

отворяя воротá иного мира,

чтобы было сироте — куда податься,

да не сдрейфит ни офелия, ни лира —

за бесценное убиться принцедатство,

за простое недвусмысленное чудо,

за безбашенное стрёмное решенье,

низводящее откуда-то оттудо

торжествующее

головокрушенье

любовь

улеглось... — и лицé — озарилось,

и в груди — ликованье, не жалость —

чтобы жизнь обрела обозримость,

и продо́лжилась, и продолжáлась —

как одна высоченная нота

на излёте лихого куплета,

воскрешая забытое что-то,

вроде детского лепета лета,

где от данности — некуда деться,

и сады позастыли в поклоне —

проводить уходящее детство

первозданной природы на лоне,

и — какой-то бесспорной опекой,

в занебесном каком-то сюжете —

в некой байковой, клетчатой некой,

красно-синей какой-то манжете —

та рука, и река на закате,

и суровость — какой не сыскати,

пряча нежность и кротость коровью

под упорной нахмуренной бровью…

февраль

не выжить — как иллюзию ни дли —

большой любви

на маленькой земли́

автоэпиграф

тупо поздняк аватару метаться

по символической этой земле...

проще окститься, да так и остаться

в этом её ледяном феврале,

с этим его «ожидайте ответа»

[всё ж аватар аватару — не зверь],

ибо [цитируя тютчева-фета]

сердца инова пудовую дверь —

не отворить ни бытью, ни загробью,

сколь заводнó перед ней ни хораль...

ибо любовь не рифмуется с кровью,

с нею рифмуется — только февраль.

колыбельная

баю-баюшки-баю

мейби ай, а мейби ю

вроде реплики апарт

из-за двух соседних парт

занимающийся март

разбитной его стрит-арт

[может, фарс, а может, фарт

может, финиш, может, старт]

да походу там и тут

всюду лилии цветут

и во аде — как в раю

баю-баюшки-баю

* * *

шлейка славы шелковиста,

да петля ее — тугая,

боли дудочку живую

элегантно облегая.

плюс повсюду — как объятье

белоглазого колосса —

простирается пространство,

изначально безголосо.

и уже без опасений —

козлоного, многоруко —

шарит время по карманам,

как отъявленный ворюга.

и — чуток бодрящей соли,

освежающего перца —

над открытостью твоею

усмехнувшееся сердце…

* * *

нудно и немо — в аду, в духоте,

в спину герою,

явно не в тему, прибита к тахте

этой жарою,

в плане канвы не догнав ни черта,

суть выявляю:

не разевая зашитого рта,

«благословляю»

[с виду — не двигаясь, втуне — мечась]…

выгода квеста:

неуязвимое здесь и сейчас.

выхода вместо.

ЖИЗНЬ

Не говори со мной! Что я тебе отвечу?

Осип Мандельштам

…ты и его, что к выходу тесним

как некий неучтенный аноним,

и это тело [что-мне-делать-с-ним],

как куклу надоевшую, уронишь,

и эту душу выпустишь вот-вот

[воздушный шар, трепещущий живот] —

в отчаянья бездушный небосвод,

уничтоженья каторжный воронеж…

затем и я, дрянной его лубок

[разматывая подлости клубок],

чей кубок пуст, и морок неглубок,

и ноша — не тяжеле, доложу те, —

сижу, реву, цитирую, строчу

и разума, и Музы не хочу,

читателю, советчику, врачу

усердствуя не выдать этой жути…

и позабив на эту дребедень

[хоть ты на вертел жизнь мою надень],

скажу: какой обыкновенный день!

и жалобой строфы — не изувечу,

как тот, угасший в неродных ее руках

[над волчьей ямой, в мокрых ползунках]

и этим самым засветившийся в веках…

__________________

не говори со мной!

что я тебе отвечу?

ПОЭТАМ

а наутро — отмытые заново

от безоблачных снов и воздушности

все минуты тропинкою заданной

поплывут, побегут — по окружности

Антон Очиров

вопреки благозвучью заглавия

[с позолотою у изголовия] —

после бала, облавы, бесславия,

в пересыльной тюрьме послесловия,

обживая просторную клеть ея,

обреченной рукою заранее

отмахни долготе долголетия,

зацени широту умирания

колеси, километры наматывай

ну а хлынет — усерднее сглатывай

______________

[по стопам несравненной Ахматовой

утекая дорогой агатовой].

* * *

за ангелов, ютящихся походу

на острие иглы/карандаша,

за ско́лы и углы, моя душа,

и сволочную здешнюю погоду,

под эту пастораль *а не пора ль*

бурея, как убитый алкоголик,

вангу́ю: это присказка, соколик —

без палева борзеющий февраль

и этой вьюги вражеский визит

в окно, туда распахнутое настежь

[нехай расчертыхаешься и застишь —

со всех щелей, как надо, засквозит]...

и пестуя разбитых у корыт

треклятую предательскую слякоть,

д̶о̶с̶т̶а̶в̶ ̶ч̶е̶р̶н̶и̶л̶ учусь

о б н я т ь и п л а к а т ь,

а не рыдать, как буйная, навзрыд.

ХОРЕЙ

идёт бычок, качается...

АЛБ

вроде, вот она и про́га

и коннэ́кт — а вот и нэту

и заказана дорога

и канцоне и сонэту

да и реплике на тему —

в патентованное завтра

[разве в ту роман-поэму

*не без некого азарта,

но ни разу не игриво

голося чегожеболе* —

через скошенное криво

семантическое поле]

_________________

как задворками ни прыгай

ни плутай его дворами —

быть поэме дохлой рыбой

в инстаграме-телеграме

разве выкружится в неком

подсадном инварианте

[на потеху человекам]

спич о барышне и ба́нте

да с подвыподвертом опус

о б̶ы̶ч̶к̶е̶ божке, в начале марта

как-то вяло, без азарта

похищающем европу-с

ВИДЕОКЛИП -1

Планиды ледяная белизна.

Настойчивая статика движенья.

Над головою — полная луна,

как перезрелый плод воображенья.

Цитеры безнадзорные ветра

да кумпола небьющееся блюдо.

Чужой свободы чёрная дыра,

тылы оберегающая люто.

И, распахнув пустое пальтецо,

перед её отсутствующей дверью —

твоё подслеповатое лицо,

твоё недальновидное доверье.

***

Нишкни кривою путеводной,

хана доканывать коней!

Стакан воды водопроводной —

нужней.

Покинь отравленные реки

и подсадные берега.

Гляди, обуглены навеки

снега.

Крови о крошево дороги,

ища оставшуюся треть —

сквозь дыры смертныя дерюги

узреть

в культе безрукия Венеры

её бикфордовы дары;

как перемрут её химеры,

миры.

В садке божественной путаны —

визг олимпийской мелюзги...

И обессилены титаны…

Беги.

credo

В связи с отпадною погодкой,

под чумовою синевой —

пройтись парадною походкой,

шурша опавшею листвой,

смакуя мглу сомнамбулии


сквозь ностальгический лорнет,

вдоль элегической аллеи,

которой не было и нет;

стезёй бродячего сюжета

влача беспутный сапожок,

вчерне очерчивая сжато

душе любой её шажок —

испить из фавнова копытца,

чего б ни вычерпнула пясть,

чтоб относительно забыться

и окончательно запасть;

и, в ходе длительных баталий

приумножая самиздат,

не афишируя деталей

и не указывая дат,

благословляя после бала

[не без уклона в криминал]

создателя-концептуала

за восхитительный финал,

где отлилась — эпиталамкой

верша кармический мухлёж —

неописуемою ломкой

неподражаемая ложь,

без комментария, i`m sorry,

как эта жуть пережита,

не возражая режиссуре,

покорно пить из решета;

и быть [oфелии слабо ли!] —

в опале, в мыле, на мели,

и после пули, после боли,

сменившей плюшевое «пли!»,

в оправе траурныя рамы

водить отточенным пером,

в помин её подробной драмы

строча надгробный палиндром;

осваивая ноосферу,

где исключается гешефт,

СУДЬБЫ ПРОВАЛЬНУЮ АФЕРУ

шифруя клавишею Shift,

в ажуре свежести не первой

доканывая наяву

уже продуманною стервой

её последнюю главу;

и некой собственною тёзкой

вовсю блюсти la politesse,

попыхивая пахитоской,

как водится у поэтесс,

из эксклюзивной стеклотары

цедя целительный нектар...

_______________________

*И где-то в сфере субкультуры

легко сойти за суперстар.

***

Полноте жить во лжи,

ползати вдоль межи...

Не оставляй щели.

Комьями завали.

С верою в два перста

в перстью набитом рту.

С кротостию крота

пестуя слепоту.

Нишу беря горбом.

Мордой буравя грунт.

Ощупью, наобум.

Осознавая: бунт.

[Выучившись сперва

навыку — выживать,

мужеству естества —

не сосуществовать

с худшею из подстав —

жалостью холостой].

С пеною на устах.

С песнею под пятой.

Царствуя вне игры,

околевая тут, —

не покидай норы.

Если нужна — найдут.

***

В одиночку ли, со-борно

[ведь не дуло же — к виску ж], но

там, где вам — заводно, бурно, —

мне, родные мои, — скушно.

Хоть в три слоя перо выкрась —

всё не скрыть белизны с исподу.

Только с виду душа свыклась.

Только с виду — концы в воду.

Ведь не вечно ж в поту бечь ей,

приручая тоску птичью,

от бескрылости человечьей

задыхающеюся дичью!

Отмотала своё пташка.

Хоть и держит её то, что

расставаться — ещё тяжко, —

оставаться — уже тошно.

Может, небо и милосердно,

и не спросит оно с нас, но

там, где вам — ничего, сносно,

мне, родные мои, — смертно.

***

В минувшее бессмысленно соваться,

где жизнь — одно сплошное дежа-вю...

И неуместно интересоваться —

как я живу. — Как видите, живу.

Вожу авто. Выгуливаю псицу.

Варю глинтвейн. Играю на фо-но.

Ращу дитя. Настурцию. Косицу.

Смотрю в заиндевелое окно.

Где вижу, сквозь иезуитство вьюги,

всецелый и ликующий июль.

И маленькое облако на юге,

похожее на душу — не мою ль? —

первоначально — млечное, однако

померкшее по мере бытия.

И внятнее не выведено знака —

как одиноко бедствую и я.

***

Памяти Геннадия Айги

люди приходят к людям в скорлупках тел,

в облаке облика, прячущем существо, —

сквозь парадные двери идей и дел…

души приходят к душам — поверх всего.

души приходят к душам поверх голов,

изгородей, событий, судеб, времен —

льдистой водою в легких ладонях слов…

пленной форелью в тонких сетях имен…

робкой мольбою — сквозь роговой покров

несовпаденья, земные минуя сны…

души приходят к душам поверх миров.

вечно.

помимо воли.

войны. вины.

* * *

я говорю от имени контекста,

который видят десять человек…

Илья Кукулин

и я скажу (от имени контекста,

не чуждая астрального пиратства):

еще не вечер, нет, еще не вечер,

образчики вселенского сиротства,

искавшие небесного знаменья,

но меченные метою незнанья —

затворники Великого Затменья

и узники Великого Изгнанья,

смятением объятые и спесью,

как стенами тюремными, за ними,

давясь, как пеной, собственною песнью —

отчаянными, зимними, земными

и гулкими, как музыка, ночами —

оставшиеся, видимо, ни с чем, но

от муки одичавшими очами

то видящие, что — неизреченно.

ДОЖДЬ

сквозь несметные струи небесной воды,

сквозь бессмертные слезы всеобщей беды,

улыбаясь, идти под намокшим зонтом,

в сонме женщин, осенних ее хризантем,

с увядающим стеблем и детским лицом —

безрассудство цветения

(перед концом)

* * *

а женщина — просто печальный дурак,

который хоронится в каждом…

Сергей Шабалов

в идеале — любовь, а на деле — ликбез —

как, лишась идеала, обходятся без,

и все та же над нею овчинка небес,

а по обе — нейтральная зона.

потому что Россия — огромный барак,

где всегда первомай и всегда полумрак

(внемже дремлет и внешний и внутренний враг

под нетленные блюзы Кобзона).

плюс на стрелке у трех перспективных дорог —

средь мятущихся рук и толпящихся дрог —

характерный триктрак да глухой матерок

пугачевщины и временщины…

а мужчина в России — ни грек, ни варяг:

бормота (бочкарев) плюс лапша (доширак).

ну а женщина — просто печальный дурак,

потерявший ключи от мужчины.

* * *

Пока хотенья фанатели,

она вовсю уже мела,

метафизической метели

неутомимая метла

(как некий хлам с исподней полки —

ошметки памяти земной,

иллюзий мелкие осколки,

обмылки мысли основной),

сводя почти до примитива

судьбы немое синема.

Чья муть — уже необратима.

И нескончаема * * * зима.

* * *

Ире Перуновой

что королю — сор

то холую — клад

кто на «распни» скор —

тем и в раю — ад

в тренде не кровь — брют

в кадре не дух — прах

над лабудой блюд

а между строк — страх

как ни камлай — мрут

горних не вскрыть — врат

и́ну и брат — брут

и́ну и брут — брат

К душе

Кате Горбовской

под нажимом неслабого бремени

лицедействия, места и времени

телепаясь опальной харитой

вдоль периметра крепенькой крытой

саркофага, тебе перепавшего

мимо шага его черепашьего

да ярма вековечного вета —

в темпе вальса ли, ветра ли, света —

мимо палева и залипалова

мимомимо, кшесинскаяпавлова!

в уцелевшей пуанте атласной

[у носка — недвусмысленно красной]

* * *

говорите, реинкарнация… —

похорОны да коронация

[все одна поелику роль —

типа, на, порули, король]

сколько раз ни врубайте ролик

на экране — все тот же троллинг

те же лицы, но только в профиль

[сиречь, фауст и мефистофель]

без балды говорю, на местности

телепаться в тылу телесности

сколь ни выделено годин,

судный день — отродясь один

* * *

чуя свору притравленну волчью

приговору, приправленну желчью

возражая, да не возглаголешь

в правоте, умножающей горечь

шизанутою некой трубою

не труби, говорю, пред собою —

стань отныне самой немотою

с крупной рыбкой на дне золотою

седину ненаглядную гладя

в синеву неоглядную глядя

не мигая, не изнемогая —

и откроется правда другая

* * *

пускай истаяли черты,

обледенело ложе, —

сквозь своды вечной мерзлоты —

бывало же, цвело же…

приподымали же с одра

как ангелы, глаголы…

и за руку, как школяра,

сугубо мимо школы,

как лепшие учителя,

сквозь годы волокли же…

________________

все ближе бренная земля.

но с ней и небо — ближе.

голгофа

химера мира

его вершина

внизу — все та же

возня мышина

в норе репризы

все то же деют

все те же ризы

все те же делют

устами шкодят

сего не мают:

с креста не сходят —

с него снимают

* * *

Гляди, как нежится в недрах сот

иллюзий медок блажной!

Но где же, книжица, адресат,

достойный хотя б одной!

О ком не совестно, вопия

ко Господу, рук воздеть.

В сиротской люльке небытия

лежащего — углядеть.

Как перл из раковины изъять.

Водою живой облить.

Во тьме беспамятства — отстоять.

Именем наделить.

У здешней немочи, немоты

оспорив его курсив.

В созвездье Взгляда, в созвучье «Ты» —

свои же собственные черты,

как в зеркале, воскресив.

* * *

…А я живу — ослепшею улиткой

судьбы, ее заблудшею подлодкой

(и там уже немерено — воды)…

А ты живешь — как редкостная рыба,

плывущая по линии отрыва

в глубины Леты, лексики во льды.

А я живу — как реквием играю.

Красноречиво шествую по краю.

Но все еще не падаю — стою, —

взята за горло собственною песней.

Она — сильней. Но я ее — телесней.

И ей меня — не сбыть небытию.

* * *

До ста считаешь, свечой чадишь.

С тоски словеса плодишь.

А то и радуешься — сидишь —

незнамо чему. Глядишь —

а поступь у жизни — уже строга.

А в склянице взгляда — лед.

А то — сшибавшее берега,

питавшее столько лет,

как прорву, стойкий ее порок

и крови сорочий крик

словесное млеко — уже творог.

А сверстник — уже старик.

И нароешь номер, и видишь: стерт.

И лопаешь люминал.

И шепчешь: это еще фальстарт.

А это — уже финал.

* * *

Неуловимо.

Неощутимо.

Неизреченно.

Неотвратимо.

Непостижимо.

Неизмеримо.

Недостоверно.

Неоспоримо.

Несокрушимо.

Неодолимо.

Ненасытимо.

Неутолимо.

Неукротимо.

Неугасимо.

Немилосердно.

Невыносимо.

Недолговечно.

Неудержимо.

Невозвратимо.

Недостижимо.

Неизгладимо.

Невосполнимо.

И что это было —

необъяснимо.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Владимиру Алейникову — классику отечественной поэзии, исполнилось 75 лет!



Владимиру Алейникову — классику отечественной поэзии, одному из основателей творческого содружества СМОГ, исполнилось 75 лет! Мы поздравляем поэта с замечательным Юбилеем, и расскажем о его творчестве.

Сергей Алиханов

Владимир Алейников родился в 1946 году в Перми. Окончил Исторический факультет МГУ имени Ломоносова.

Вышли книги стихов: «Предвечерье», «Выбор слова», «Родина речи», «Путешествия памяти Рембо» (2 книги), «Возвращения». «Отзвуки праздников». «Ночное окно в окне». «Звезда островитян», «Скифские хроники», «Здесь и повсюду» (2 книги), «Вызванное из боли», «Поднимись на крыльцо», «Избранное» в двух томах, «Быть музыке», «При свече и звезде», «Навстречу знакам». Изданы Собрания сочинений стихов в 3-х томах (издательство «Алетейя»), в 8-ми томах (издательство «Рипол Классик»).

Творчество отмечено премиями: Андрея Белого, медалью Кирилла и Мефодия, медалью имени Циолковского, Лучшая поэтическая книга и Поэт 2009 года, журналов «Молодая гвардия», «День и ночь», «Поэтоград», газеты «Литературные известия», Международной отметиной имени Давида Бурлюка, Бунинской премией.

Живет в Коктебеле.

Член Союза писателей Москвы.

В истории — и страны, и литературы — приметами времени и советской эпохи было типичное противодействие между творчеством поэтов и безымянной идеологической чиновничьей обслугой. Нелепые запреты и преследования СМОГа и ее лидера Владимира Алейникова, породили в характере поэта уникальную, всепобеждающую энергию преодоления. Непреклонность, сопротивление тоталитарной атмосфере, противоборство советской цензуре — эта инстанция тогда называлась «Главлит» — дали удивительную огранку и творчеству, и судьбе поэта. Строки и имена поэтов СМОГа остались в истории.

О похожем явлении 19-го века заметил Евгений Евтушенко — «о «роли положительной» царей, опалой своевременной своей из царедворцев делавших поэтов».

Творческая активность Владимира Алейникова была направлена исключительно на эстетическое воздействие на читателей. Поэт стремился — да и по сей день стремится! — чтобы художественное восприятие читателей становилось всё более адекватным. В действительности бытование советских людей вовсе не являлась идеальным социумом— как об этом постоянно провозглашалось. Вдруг читатель станет смотреть глазами поэта, и осознает всю бессмысленность, безнадежность, захудалость жизни, да и самого себя увидит в ней — вот что страшило и пресловутый «Главлит», и иже с ними.

Но правда стихов была обращена в будущее:

Для высокого строя слова не нужны —

Только музыка льётся сквозная,

И достаточно слуху ночной тишины,

Где листва затаилась резная.

То ли фильма обрывки в пространство летят,

То ли это гитары аккорды, —

Но не всё ли равно тебе? — видно, хотят

Жить по-своему, складно и твёрдо...

Контекст в поэзии Владимира Алейникова категорически не содержит пафоса. Вся социалистическая и весьма затратная утопия, при чтении его стихов, разрушалась — идеологические подпорки переставили поддерживать пустоту лозунгов. Высокая и многозвучная просодия Алейникова, насыщенная рефлексиями времени, генерировала уже тогда многомерные смысловые пространства. И все это усиливало изобразительные свойства его просодии. Поэт словно предвидел возникновение новых коммуникативных возможностей и развитие интеркультурных связей.

Звучание его стихов в высшей степени мелодично. Повтор гласных звуков создает соответствующие смыслам настроение, и при этом каждое стихотворение легко воспринимается на слух:

Слова и чувства стольких лет,

Из недр ночных встающий свет,

Невыразимое, земное.

Чью суть не всем дано постичь,

И если речь — в ней ключ и клич,

А может, самое родное.

Обиды есть, но злобы нет,

Из бед былых протянут след

Неисправимого доверья

Сюда и далее, туда,

Где плещет понизу вода

И так живучи суеверья.

И здесь, и дальше, и везде,

Судьбой обязанный звезде,

Неугасимой, сокровенной,

Свой мир я создал в жизни сей —

Дождаться б с верою своей

Мне пониманья во вселенной…

Творческий вечер поэта в Культурном центре «Покровские ворота» — видео: https://youtu.be/XYGKgqu5ByI

О творчестве поэта написано много статей:

Евгений РЕЙН поэт и наш автор, утверждает:

«Владимир Алейников – классик новейшей русской поэзии. Я считаю его великим человеком, великим другом и великим поэтом. Он поэт редкой группы крови. Все мы — патриоты времени. Он — патриот пространства. Выход книг Владимира Алейникова стал событием. Алейников выиграл своё сражение и чётко держит свою дистанцию в русской поэзии...».

Андрей БИТОВ выдающийся писатель, завещал:

«Владимир Алейников — великий русский поэт, более пятидесяти лет неустанно пашущий на ниве отечественного слова. Слава мира запечатлена в его стихах с такой силой, что нам легче всего отказать ему в той славе, которую раздаём сами, — в мирской.

Несуетность — признак большой работы. Её тоже удобно не замечать, чтобы не сравнивать со своей.

Пришла пора издать Владимира Алейникова так, чтобы всякий взявший книгу в руки заподозрил, кто это. Я вижу том, в жанре «Библиотеки поэта», с предисловием, раскрывающим масштаб и уникальность его творчества, с академическим комментарием, изданный не как сумма текстов, а как единая большая книга, представляющая собою художественную ценность сама по себе. Эта книга должна попасть по адресу — в руки подлинного читателя.

Алейников — это не человек, не тело, не член общества — это облако. Облако поэзии. Надо поймать его в переплёт.

Я счёл бы для себя честью написать о нём для этой книги. Я бы постарался исполнить это на уровне, достойном его поэзии.».

Александр ВЕЛИЧАНСКИЙ, поэт — определил:

«Владимир Алейников был центральной фигурой среди смогистов потому, что именно Алейникову более всех удалось воплотить изначальный пафос новой эстетики, больше других в ней самоопределиться.

... поэзия озвученного безвременья, причём алейниковский звук не вторил гражданскому набату, но, как сказано, был эхом некоего грядущего благовеста. Уже на собственной заре поэзия эта состоялась как законченное явление...

...трагичность творческой судьбы Алейникова вовсе не является следствием житейских неурядиц и обстоятельств безвременья, а как раз наоборот: его творческая судьба была бы несовместима с житейским и бытийственным благополучием, с благополучием самосознания.

... восприятию уникальности алейниковской поэзии будет способствовать именно заключённый в её структуре механизм осуществления культурной преемственности в процессе усвоения поэтических ценностей эпохи. Его слово станет доступней и неискушённому читателю...

В подспудном творческом процессе шестидесятых, семидесятых и начала восьмидесятых годов Алейников прошёл свой горький путь, «одарив» своим «ростом» будущее отечественной словесности.»

И стихи свидетельствуют, что это будущее наступило:

* * *

Конечно же, это всерьёз –

Поскольку разлука не в силах

Решить неизбежный вопрос

О жизни, бушующей в жилах,

Поскольку страданью дано

Упрямиться слишком наивно,

Хоть прихоть известна давно.

Конечно же, это для вас –

Дождя назревающий выдох

И вход в эту хмарь без прикрас,

И память о прежних обидах,

И холод из лет под хмельком,

Привычно скребущий по коже,

И всё, что застыло молчком,

Само на себе непохоже.

Конечно же, это разлад

Со смутой, готовящей, щерясь,

Для всех без разбора, подряд,

Подспудную морось и ересь,

Ещё бестолковей, верней –

Паскуднее той, предыдущей,

Гнетущей, как ржавь, без корней,

Уже никуда не ведущей.

Конечно же, это исход

Оттуда, из гиблого края,

Где пущены были в расход

Гуртом обитатели рая, –

Но тем, кто смогли уцелеть,

В невзгодах души не теряя,

Придётся намаяться впредь,

В ненастных огнях не сгорая.

* * *

Ставшее достоверней

Всей этой жизни, что ли,

С музыкою вечерней

Вызванное из боли –

Так, невзначай, случайней

Чередованья света

С тенью, иных печальней, –

Кто нас простит за это?

Пусть отдавал смолою

Прошлого ров бездонный,

Колесованье злое

Шло в толчее вагонной, –

Жгло в слепоте оконной

И в тесноте вокзальной

То, что в тоске исконной

Было звездой опальной.

То-то исход недаром

Там назревал упрямо,

Где к золотым Стожарам

Вместо пустого храма,

Вырванные из мрака,

Шли мы когда-то скопом,

Словно дождавшись знака

Перед земным потопом.

Новым оплотом встанем

На берегу пустынном,

Песню вразброд не грянем,

Повременим с почином, –

Лишь поглядим с прищуром

На изобилье влаги

В дни, где под небом хмурым

Выцвели наши флаги.
Collapse )

Максим Амелин: "Выгнутая речь со смыслом скрытым не спасет тебя от немоты!"



Февральский номер журнала «Знамя», вышедший на этой неделе, открывают стихи Максима Амелина, и это прекрасный повод рассказать о творчестве поэта.
Сергей Алиханов

Максим Амелин родился в Курске в 1970 году. В 1991 - 1994 годах учился в Литературном институте имени А.М. Горького (семинар Олеси Николаевой).

Стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Арион», «Дети Ра», на порталах modernpoetry.ru, literratura.org и других ресурсах Интернета.

Автор книг стихов: «Холодные оды», «Dubia», «Конь Горгоны», «Гнутая речь».

Переводчик поэзии с древнегреческого (Пиндар), латыни (Катулл, «Приапова книга»), итальянского (Антонио Вивальди) и других языков.

Составитель антологии современной русской поэзии для китайского издательства «Народная литература», антологии «Лучшие стихи 2010 года».

Стихи Максима Амелина переведены на английский, итальянский, испанский, китайский, латышский, немецкий, польский, португальский, сербский, французский и другие языки.

Творчество отмечено премиями: «Антибукер», журналов «Новый мир» и «Знамя», «Anthologia», «Московский счет», Бунинской, Александра Солженицына, «Глобус», Международной отметины имени Д. Бурлюка, Дипломант премии «Мастер» за книгу переводов Гая Валерия Катулла и национального конкурса «Книга года» в номинации «Поэзия года» (дважды), «Открытая книга России», Лауреат премии «Человек книги».

Работает главным редактором издательства «ОГИ».

Член Русского ПЕН-Центра и Гильдии «Мастера художественного перевода».

Стихи Максима Амелина пронизаны античностью — стройная, и выверенная строфика с безусловными «обэриутскими» отзвуками. Просодии присуща самоироничная исповедальность при уточненной звукописи. И в то же время в стихах ощущается некоторое римское преклонение перед греческой культурой. Всё это предопределяет независимый и восходящий виток славянской культуры, и новый уровень вхождения в общеевропейскую поэзию.

И фразовая, и даже слоговая интонация — результат поразительных фонетических средств таланта поэта. Сложные стихотворные конструкции при прочтении —необъяснимым образом — вдруг даруют ясность! Обновленный, а чаще всего совершенно новый взгляд на события и явления, лучшее свидетельство тому, что творческая энергия Максима Амелина воплощается во внутренний читательский процесс развития:

Мне в науке, во-первых, веселой точку

удалось поставить, — по коготочку

не узнаешь ни льва, ни грифа:

из мифологической и цитатной

обернулась она никому не внятной

суматохою возле Склифа…

Череда бессолнечных дней обрыдла,

образованное надоело быдло,

захлебнувшееся в мазуте, —

пропускаю «в-восьмых» и «в-девятых» тоже,

друг на друга слишком они похожи

и по внешности, и по сути…

Неудачный год и труды ничтожны!

Меч тупится — только вложенный в ножны,

а перо, не приконча фразу:

«Можно дважды в одну окунуться реку,

если Лета — ей имя, но имяреку

уж не выйти на брег ни разу!»

Огромная заслуга поэта и в том, что ему удалось расширить актуальный читательский диапазон — от пушкинской эпохи отодвинуть вглубь по крайней мере на полтора столетия.

Максим Амелин возродил живой интерес любителей отечественной поэзии к произведениям В.К. Тредиаковского, Д. И. Хвостова, А. Е. Измайлова, С. Е. Нельдихена.

И в стихах, и в многочисленных интервью, Максим Амелин говорит о природе русской ментальности. Поэта волнует, что «все современные обороты с «иметь» суть заимствования, кальки с иноязычных оборотов (иметь честь, иметь возможность, иметь в виду и прочее»). Формируется ли наша ментальность особенностями языка или напротив — национальный характер влияет на русский язык. Почему слово «иметь» — всегда со стыдноватым оттенком?

Когда Максим Амелин выступал на Поэтических вечерах, проводимых «Новыми Известиями» в «Пушкинском музее», мне всегда казалось, что поэт держит в руке не микрофон, а древнегреческий рапсод (лавровую трость), который дает право говорить. Смысл аллегорий неотделим от образов — словно из глубины строф всплывают и являются смыслы и значения:

У случайных стихов особый

аромат и особый вкус, —

точно дымчатый чай со сдобой

пьешь из чашечки белолобой

в окружении нежных Муз.

Пей, но знай: все это в рассрочку,

и за все: за снедь и за чай,

за «подлейте-ка кипяточку»

и за каждую эту строчку —

не отвертишься — отвечай...

Читая стихи, Максим Амелин словно мысленно повторяет путь первопроходца, который ему удалось пройти — видео:

https://youtu.be/PfympBtj6I8

О творчестве поэта написано множество статей.

Ирина Роднянская литературовед, много лет возглавлявшая отдел критики «Нового мира», предрекла:

«Не на Бродского, шестидесятника в лучшем из смыслов, я рискую возложить бремя завершителя, а на Амелина, на его неокрепшие вроде бы плечи…. амелинский «вьющийся синтаксис» только внешне напоминает прославленные анжамбеманы Бродского, для разборчивого уха он самобытен и, наряду с чудовищными инверсиями, выращен из «корявых» стихов — что там допушкинской! — дожуковской, докарамзинской поры, он же незаметно перевоплощается в античные строфические извивы.

Амелин и сам сознает себя «александрийце», пережившим крушение высокой классики...».

Владимир Губайловский. поэт, эссеист и критик, написал:

«При чтении стихов Амелина у меня неоднократно возникало ощущение, что прямо у меня на глазах художник рисует окружность... В стихах Амелина слова настолько точно поставлены в соответствие друг другу, что текст перестает играть образующую роль. Он «снят», потому что единственно возможен. Текст означает только то семантическое целое, которое он отграничил.

Слово допускает единственный контекст, оно ни на что не намекает, не дает никаких побочных ростков, оно отшлифовано до прозрачности.

И сделано это для той реальности, которая лежит внутри прозрачной сферы.

Эта реальность зыбка и слаба, потому что не названа, а возможно, и неназываема».

Марианна Ионова. эссеист и критик, сравнивает:

«Амелин менее всего формалист и «герметист»; трудно назвать его и блестящим мастером метафоры. Как художник он ведет, причудливо изощряя, одну тонкую четкую линию, а не наслаивает пятна. Допустим, поэзия поднимается над обыденностью — а что в первую очередь противостоит обыденности? Праздник. Как изобилие на миг рассеивает внимание, так от и кудреватой избыточности амелинского текста может поначалу потемнеть в глазах, чтобы уже через секунду все засияло под полуденным солнцем...».

И пусть в этот морозный февраль солнце в стихах засияет и для наших читателей:

***

Раздерган Гомер на цитаты рекламных афиш:

по стенам расклеены свитки,

гексаметра каждый по воздуху мечется стиш

на шелковой шариком нитке, —

то долу падет, то подскочит горе. Не о том,

что лирой расстроенной взято,

рожки придыханий о веке поют золотом:

что небо по-прежнему свято,

мечи не ржавеют от крови, курится очаг,

волам в черноземе копыта

приятно топить и купаться в лазурных лучах.

Но чаша страданий отпита

однажды навеки, — скорбей и печалей на дне

горючий и горький осадок,

железного века достойному пасынку, мне

да будет прохладен и сладок.

Collapse )

Михаил Егорович Алиханов и его потомки.

Глава 3.

Тифлисские антики

Нас было много на челне.
А. Пушкин

После нашего вынужденного переселения в квартиру персидского посланника наш дом притих. Куда-то подевались многочисленные визитеры, заполнявшие когда-то гостиную и столовую, где во время чаепития за большим столом с самоваром продолжались споры - с какой масти следовало ходить, и нужно ли было объявлять малый шлем в пиках...



Пропали и веселые итальянцы, братья Фредерико и Джиджино. Кончились и домашние концерты, так как наш роскошный рояль «Бехштейн» понравился Нине Берия и был ею экспроприирован.





















Ежедневно продолжала свои визиты тетя Аннета, которую отец иронически называл «дежурной». Она считала своим семейным долгом воспитывать нас с братом. Водрузив на тонкий нос пенсне, и облизывая сохнувшие губы, она подолгу читала нам «Тараса Бульбу», «Вечера на хуторе близ Диканьки»... Благодаря тете Анне я на всю жизнь стал прилежным читателем и особенно полюбил Гоголя, Щедрина, Пушкина и вообще русскую литературу.
Продолжали приходить к нам лишь немногие друзья и знакомые, которых я бы назвал «Антики старого Тифлиса». О них пойдет речь.
Наиболее близким отцу человеком и его постоянным партнером по нардам был бородатый брюнет небольшого роста, обедневший телавский обыватель Гаспар Егорович Татузов. Он был известным в городе острословом и выдумщиком (как «Абуталиб» Расула Гамзатова, высказывания которого разносились по всем аулам).

Гаспар Егорович, например, составил реестр тифлисских дураков и определил им порядковые номера. Если в обществе появлялся кто-либо из числа «ордена дураков», Гаспар, незаметно для него, растопыренными пальцами, приложенными к щеке, показывал присутствующим гостям «номер» пришельца. Эта выдумка долгое время поила и кормила Гаспара Егоровича. Каждый потенциальный дурак старался заручиться его добрым расположением, чтобы, не дай, бог, не попасть в позорный список.
Еще Гаспар Егорович делил дураков на зимних и летних. Если к вам домой приходил «зимний» дурак, то его можно было определить только после того, как он снимал в прихожей палку, калоши, пальто и шляпу. «Летнему» дураку не было необходимости разоблачаться, сразу было видно, что это пришел дурак.

Другим постоянным посетителем был чрезвычайно услужливый, малюсенький, сутулый человек, который настолько самоуничижался, что, казалось, прятался сам от себя, стремясь занять как можно меньше места своей особой. Я даже не могу вспомнить его лица, как будто оно было стерто и потеряно. Звали его Жоржик Бастамов. Был он когда-то полковником царской армии, надо полагать, воевал и имел ордена, но никогда на эту тему не говорил. Жил он недалеко от нас в малюсенькой темной комнате. Родственников он растерял и жил тем, что, посещая дома вроде нашего, выполнял мелкие поручения. За это его привечали и кормили. Однажды Жоржик пропал и, казалось, никто этого не заметил. Спустя некоторое время Жоржик появился и сутулости у него поубавилось. Он рассказал, что был арестован. Выяснили, служил ли он в белой армии. В тюрьме ему очень понравилось: там был привычный для него армейский распорядок — подъем, завтрак, работа (он изготовлял щетки) и т. д. Но на воле Жоржик скоро опять впал в состояние анабиоза - стал сонным, скучал по тюрьме и даже ходил куда-то просить, чтобы его опять арестовали, но от него отмахивались, как от докучливой муки. Через некоторое время его снова арестовали и Жоржик надолго исчез. Когда его, безобидного и беспомощного, вновь отпустили, он ходил прихрамывая, плохо видел и боялся переходить улицу. При одной из таких попыток его сбил грузовик. «Исчезло и скрылось существо никому не нужное, никем не защищенное» (Н. В. Гоголь).

Но, пожалуй, самым любимым другом нашей семьи был Богдан Сергеевич Халатов, которого весь Тифлис называл Богой (фото 36). Он был нашим семейным врачом и даже дальним родственником. Лечил Бога, конечно, всех нас бесплатно. Это был удивительно добрый, обаятельный и общительный человек, с большими печальными глазами, небольшого роста, с небольшой бородкой эспаньолкой. Широкий круг пациентов и знакомых позволял ему всегда быть в курсе тифлисских сплетен, которые он с большой охотой разносил по городу. По этому поводу Гаспар Татузов говорил: «Если вы желаете, чтобы что-либо в кратчайший срок стало известно всем, то не следует публиковать в газете. Газету не каждый купит, да и купив, может не прочесть... Нужно сказать Боге. Тогда известие распространяется повсеместно, быстро и бесплатно».
О рассеянности Боги ходили всякие истории. То он, увлекшись красотой мамаши, встал и уронил маленького пациента, которого держал на коленях, то съел целую тарелку вишневого варенья, приняв его за лобио... Однажды, поглядев на полку над кроватью моего отца, заполненную купленными по его рецептам лекарствами, он сказал: «Какой же ты молодец, Ванечка, что все это не выпил. Лекарство от яда отличается дозой. Эта доза могла бы убить лошадь».
Иной раз Бога приводил к нам своего друга князя Гоги Багратион-Мухранского. Это был видный человек, самый титулованный из наших посетителей.
У нас бывали еще два князя: Миша Аргутинский — маленький, толстый человек, был он беден, но сохранил кое-что из гардероба и носил цилиндр; другой — Петя Бебутов — был худощав, выше сродного роста, в отличие от Миши носил котелок, был глуховат, что не мешало ему писать рецензии на оперные спектакли, гонорарами от которых он кормился. Держался он несколько, на мой взгляд, гордо и был известен как педераст. Оба были из знаменитых фамилий. Миша был Аргутинский-Долгоруков, а отец Бебутова был генералом.
В отличие от них, князь Багратион-Мухранский был прост в обхождении и значительно подвижнее. Ничего «княжеского» в нем не замечалось, ни котелка, ни тем более цилиндра - ходил он в демократической мягкой шляпе, хотя по какой-то из линий Гоги Багратион-Мухранский являлся потомком грузинских царей (потомки по прямой линии получили титул светлейших князей Грузинских). Гоги содержал свою семью комиссионерством, т. е. сводил продавцов, бывших буржуев, с покупателями, обычно нэпманами, за что получал комиссионный процент. И согласно пословице «волка ноги кормят», бегал по городу, и имел огромный круг знакомых. Проживал он со своей красавицей женой, полячкой Элей, и двумя дочерьми Маней и Лидой (Леонидой) в собственном доме на нынешней улице Кецховели. Маня училась с моей сестрой в 43-й школе.

Однажды Бога рассказал очередную историю. Оказывается, семья Багратион-Мухранских, путешествуя за границей, познакомилась с Максимом Горьким. Племянник князя Ираклий учился в Париже. После революции именно по ходатайству Горького вслед за племянником, вся семья князей Багратион-Мухранский сумела таки уехать во Францию. Между старыми друзьями - Гоги и Богой завязалась переписка, содержание которой тут же становилось известно «всему Тифлису». Только в нашем доме каждое письмо зачитывалось с комментариями и не один раз. А парижские события были удивительными!
«Ираклий в православной церкви совершает молитвенный обряд на царском месте!»
«Приятель Ираклия, сын американского миллионера, загорелся желанием жениться на принцессе, и такая свадьба состоялась!»
«Бывший князь, лишенный привычного окружения и ежедневного общения с друзьями, страшно скучает без любезного его сердцу грузинского застолья. Особенно его коробит стоящий за стулом лакей!»
«Маня вернулась в Тифлис!»
Вскоре бедный Бога Халатов умер от заражения крови.
В 1934 году я покинул Тифлис, и дальнейшие развитие этой истории стали мне известны спустя десять лет, после войны, когда я вернулся из Казахстанской ссылки в Тбилиси (уже переименованный). Мой однокашник Мика Карганов, был братом Вилли, первого мужа Мани – дочери князя Баргатион-Мухранского. Маня, как мы помним, из-за любви, вернулась таки в Тифлис из Парижа, и большую часть своей жизни прожила в бедности. Разведясь с Вилли, Маня вторым браком вышла замуж за известного театрального художника Сулико Вирсаладзе. Когда Грузия обрела независимость, Мане, как представительнице царского рода, вернули дом на улице Кецховели, и в дальнейшем она пользовалась большим уважением
Совсем по-другому сложилась судьба ее родной сестры Леониды. Ее дочь от первого брака вместе с матерью получили большое наследство. Вторым браком Леонида вышла замуж за «симпатичного, но бедного молодого человека», наследника русского престола Владимира Кирилловича Романова.
Племянник Ираклий умер, назвав сына в честь своего дяди Георгием.
Теперь о семье Георгия Ираклиевича, «законного наследника грузинского престола». Его мать была родственницей нынешнего короля Испании Хуана Карлоса. У Георгия - четверо детей, и один из них, 17-летний Ираклий, собирался приехать из Испании учится в Тбилисском университете.
Из газеты «Московские новости» (№ 44 от 4 ноября 1990 г.) под заголовком «Царевич приедет в Тбилиси«: «18-летний наследник Грузинского престола царевич Ираклий Багратиони, проживающий в Испании, возможно, прибудет в Грузию для учебы на историческом факультете Тбилисского университета.
С просьбой об этом к королю Испании Хуану Карлосу I обратилась группа представителей национально-освободительного движения Грузии, входящая в так называемый координационный центр. Соответствующие переговоры с королем Испании и представителями династии Багратиони ведет представитель монархической партии Грузии Тимур Жоржолиани. Свое покровительство царевичу обещал католикос патриарх всея Грузии Илия II».
Я описал эту не очень известную мне в деталях историю, чтобы проследить стереотипность всех разделенных границей родов. Царь Николай с семьей был зверски расстрелян, претендента на престол Михаила Александровича убили вместе с секретарем, как бешеных собак. Кирилл Владимирович оказался за границей, и его потомки живут и здравствуют и поныне.
А куда же делись все многочисленные потомки Ираклия и Георгия XII — светлейшие князья Грузинские?
Три царевича — сыновья Георгия XII Давид (1767—1819) ученый, Иоанн (1768—1830) автор грузинско-русского словаря и Теймураз (1782—1846) член Петербургской академии наук упомянуты в энциклопедии. Куда делись их потомки? Неужели все они сгинули? Почему побочная ветвь князей Багратионов-Мухранских стала претендовать на грузинский престол?
Какая общность судеб! Все, кто покинул страну, продолжили род, а все ростки генеалогических деревьев, оставшиеся на родине, оказались обрубленными, что у царей, что у князей, что у обычных людей.
То же произошло и с нашим родом...

День рождения отца - день памяти отца - Ивана Ивановича АЛИХАНОВА
http://alikhanov.livejournal.com/24193.html

Старый Тифлис - фотографии из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..." http://alikhanov.livejournal.com/86509.html

Благодаря книге отца "Дней минувших анекдоты" я участвую в работе Купеческого собрания и выставках, "Промышленники и благотворители России", посвященных купечеству -
http://alikhanov.livejournal.com/116541.html

Ссылки на книгу "Дней минувших анекдоты..."
http://alikhanov.livejournal.com/118100.html

Российское Купеческое собрание - на Коренской ярмарке и в Международном Фонде Славянской письменности и культуры
http://alikhanov.livejournal.com/97798.html

Передовая статья отца в первом номере нашего семейного журнала "Блины" -
http://alikhanov.livejournal.com/126736.html

2 февраля 2012 - день памяти отца - Ивана Ивановича Алиханова -
http://alikhanov.livejournal.com/325498.html

Об адмирале Евгении Беренсе - старшем штурмане крейсера "Варяг" - двоюродном брате моего отца - глава из книги "Дней минувших анекдоты..."
http://alikhanov.livejournal.com/334487.html

Нэпман или брат Сталина - глава из книги "Дней минувших анекдоты..."
http://alikhanov.livejournal.com/342076.html

День рождения - день памяти отца - Ивана Ивановича Алиханова - страницы рукописи книги -
http://alikhanov.livejournal.com/633819.html

Памяти отца -
http://alikhanov.livejournal.com/389963.html

Владимир Ступишин - о книге Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..." http://alikhanov.livejournal.com/85908.html


Книга "Дней минувших анекдоты" продается на тысячах сайтов -
http://bookmix.ru/book.phtml?id=13

Нина Ягодинцева - в "Новых Известиях"



Прекрасная подборка стихов Нины Ягодинцевой вышла в январском номере журнала писателей ХХI века «Дети Ра». На этой же неделе в городе Сатка Челябинской области прошла презентация второго альманаха «Новая пристань», в создании которого Нина Ягодинцева приняла участие — замечательные поводы рассказать о творчестве поэта.
Сергей Алиханов

Нина Ягодинцева родилась в городе Магнитогорске. Окончила Литературный институт имени М. Горького.

Стихи вошли в антологии: Русская женская поэзия «Вечерний альбом», «Современная уральская поэзия», «Антология русского лиризма. ХХ век», «Русская сибирская поэзия, ХХ век», «Наше время: антология современной поэзии», «Русская поэзия. ХХI век».

Выпущены стихотворные сборники: «Идущий ночью», «Перед небом», «Амариллис», «На высоте метели», «Теченье донных трав», «Азбука жизни: мужчина и женщина», «Избранное», «Человек человеку», «Меж облаками и людьми».

Автор более 700 публикаций в литературной и научной периодике России, и за рубежом.

Творчество отмечено премиями: имени П.П. Бажова, имени К.М. Нефедьева, имени Д. Мамина-Сибиряка, «Лучшая научная книга — «Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности», многократный лауреат конкурса «Южноуральская книга».

Занимается художественной фотографией.

Профессор Челябинского государственного института культуры.

Член Союза писателей России.

Поэзия Нины Ягодинцевой создает особый поток энергии, увлекающий, захватывающий и погружающий читателей в ее внутренний мир. Звучание поэтического голоса, в котором и сердце, и ум в состоянии Творчества, генерируют и гармонию, и просодию. Обычное чтение вдруг оказывается неким таинством _— и её стихи вдруг становятся частью собственной жизни и души.

Развитие сюжетных линий, инверсионные или ретроспективные композиции отдельных стихотворений, только подчеркивают общее стремление поэтессы выразить и обрести истину, вернуться к утраченным идеалам. Абсолютно выверенный личностный камертон позволяет Ягодинцевой лирически выразить универсальные смыслы, и её стихи усиливают и оттенки, и отсветы:

О, эта жизнь захватывает дух

В неумолимый плен,

Не хлеб, но лёгкий тополиный пух

Даря взамен!..

И как посмеешь этот дар принять?

А не принять?..

Боишься крылышки ему примять —

Учись пленять,

Как эта жизнь — жестоко и легко,

Одной тоской.

Как этот пух, которого легло

Невемо сколь...

В псевдо-эпоху литературного маркетинга, когда главное определиться с сегментами и тенденциями читательского рынка, поэзия так и не стала товаром, и может быть, — к лучшему! Читатель, привыкший к тексту с гиперссылкамп, ощущает, как Нина Ягодинцева зовёт сердцем, и он откликается на зов. И на странице или на экране является стихотворение необходимое именно сейчас — обоюдное одиночество порождает чуткость, граничащую с обратной связью:

Как странно я жила! Как медленно дышала

Небесною водой немыслимых глубин!

И тайный страх точил серебряное жало —

Но мир меня хранил, и ты меня любил...

Мучительным глотком таинственной свободы

Насытилась душа, и обожглась, и к ней

Слетаются слова неведомой породы,

Светясь как снегири на тонких ветках дней…

Нина Ягодинцева приехала из Челябинска в Кемерово, в Кузбасс, а это более полутора тысяч километров, чтобы в Знаменитом поэтическом театре «ЛитерА на Советском» поделится своим Творчеством. «Стихи очень долго лежат в черновиках» сказала она — но мы готовы ждать и дождаться, видео:

https://youtu.be/o0CNUCPPrRk

Творчество Нины Ягодинцевой породило множество откликов.

Александр Карпенко — поэт, переводчик, телеведущий, поделился: «Нина Ягодинцева повествует об ответственности человека — перед миром, перед нашими потомками... пишет «высоким штилем», что представляется мне явлением неординарным среди уральских поэтов.

У выпускников Литинститута нет расхристанности рифм и разболтанности ритма, потому как их учили, что всё это важно в поэзии.

Ягодинцева – поэт-мистик блоковского мироощущения…. Мистика обрастает символизмом. «Ради тайны и сердца не жаль», — говорит Нина Ягодинцева. Она очень хорошо чувствует и передаёт сердечную тревогу. Порой человек обречён «ждать и жить, бросив жизнь свою в омут надежды». Но — рождается вера. И — уже намного легче стоять на ветру.

Поэт ощущает бытие как «сгустившееся время». Душу бередит тревога за вековые ценности, разрушаемые временем… Предчувствия, как правило, никогда не обманывают: в России бед хватает на каждое поколение. Стихи у Нины Ягодинцевой цельные, она говорит не отдельной строчкой, а всем стихотворением. Сказаться — книгой! Вот сверхзадача поэта.

…каждый читатель будет пристрастен в выборе понравившегося… — есть из чего выбирать. …сюжетность, которая по ходу стихотворения переплавляется в чистую лирику… Время — это наша невидимая книга. И поэт вычитывает во времени что-то своё. Добавляет к многоликому времени свой голос.

И нам остаётся только его услышать...».

Евгения Изварина, поэтесса, восхищается: «… стихи Нины Ягодинцевой способны заворожить — и приворожить. В них есть нерв и ритм, есть глубинный покой и фантастическое, присущее «донным травам», движение в покое. В ней есть главенствующая и всепроникающая — но не идея, не мысль, не эмоция, а – стихия, то есть естественная мелодия. Водная стихия. Мелодия дождя и капели, реки и ручья, волнующейся ивовой кроны, ударов весла, шума собственной крови в ушах... — все проявления, все ипостаси, все прикосновения — влажные, быстрые, изменчивые, неуловимые…

Любовь — неотвязная жажда и любовь — расточительная, взахлёб… поэт «жить не словом» не может. «Слов качающийся мост» — единственная, подчас, дорога и подмога, но, опять же, поэтическое слово для Нины Ягодинцевой — парус, уносимый в море, «провалы, стремнины, мели». Отсюда, должно быть, — разнообразие ритмов и строфики, смысловая вариативность, внимание к звуку и тону, музыкальность многих стихов. И в награду — магия без обмана, возможность словом трансформировать реальность, оставаясь собой — во многих мирах…».

Константин Рубинский, поэт, драматург, наш автор, определяет: «Поэзия Нины Ягодинцевой сама по себе как-то молчалива — прочёл, а ощущение неизьяснимости осталось, той самой «пронзительной невыразимости», которую так любит и чувствует автор.

Стихи сплетены из пауз… Слова — это просто форма», — говорит она. …далеко не символизм; напротив, поэзия здесь очень предметна, по пути к запредельному автором заботливо расставлены «земные» маяки, дабы оно отразилось в читателе через мирские любимые приметы. И светло становится от узнавания дивных мелочей — из них, «неумелых и неловких», ткётся дорога к горнему.

Всему привычному в этих строках сообщается небывалая глубина и высота...

Стихи Нины Ягодинцевой живут на той тонкой грани «между призрачным и настоящим», где не только одно умрёт без другого, но где порой и не ясно, что же иллюзорно, а что — подлинно. Сыростанский ли, таганайский рай, купальские ли праздники в гуще лесов у заповедных озёр — настоящее? Или зримее и правдивее то, что они собой воплощают, куда уводят нас, бескрылых, сомневающихся в истинности знака? Всякая фактичная земная примета — шёпот воды, тайно выспевающая земляника, «пасхальный сухарик со сладкой своей позолотой» — обеспечивается значимым и таинственным откликом оттуда, где любые загадки получат ответ, любые паузы станут одной — самой главной, где тебя простят и успокоят, и снег упадёт на истомившиеся от зноя губы… «Проспект заканчивается закатом», — говорит автор: вот оно, мирское, уходящее от самого себя...

Вечность, по Ягодинцевой, не мертва, не амбивалентна — она так же по-человечески наполнена вполне земным, так же уютна и утешна…

Во многих стихах Нины Ягодинцевой душа узнаёт самоё себя; а это ощущение — едва ли не единственное мерило подлинной поэзии».

И наши читатели теперь могут узнать самих себя в её стихах:

Петербургской Музе

Меж призрачным и настоящим

Ты пробегаешь налегке

В плаще, безудержно парящем

На флорентийском сквозняке,

С багряной розой в искрах света,

Прильнувшей иглами к груди...

Ворота каменного лета

Тебе распахнуты: входи!

Войди и вспомни: этот город

В твоём туманном сне расцвёл,

И вот его сквозь время гонит

Царей жестокий произвол.

Твой лёгкий плащ проспектом Невским

Плывёт, пока ещё в тени,

И режут нестерпимым блеском

Витрины, зеркала, огни...

Ты спросишь нас: зачем зовёте

И смуту сеете в умах,

Ведь всей дворцовой позолоте

Не отразить небрежный взмах

Плаща, полёт волнистой пряди,

Руки прозрачный холодок,

И молнию в случайном взгляде,

И спящей розы сладкий вздох...

Что настояще? Этот камень,

Точимый стылою волной,

Иль ты, неслышными шажками

Покинувшая мир иной,

Как девочка запретным садом,

Бегущая вдоль тёмных стен –

Всегда одна, со всеми рядом,

Не узнаваема никем?..

* * *

Едва отхлынут холода,

На берег оттепели вынесен,

Останется прекрасный вымысел

О гулком времени, когда,

О воздух каменный искря,

Россия падала, как колокол,

И мы тепла искали зря,

Облиты насмерть медным холодом:

Сума, тюрьма и синема

На перепутье обозначены.

А что поделаешь – зима

Всегда по снегу чертит начерно.

От огонька до огонька –

Звезда ли там, или пожарище –

Живи, прошу! Люби, пожалуйста!

Храни меня издалека.

***

И всё равно меня влечёт

В жестокий мир,

под низкий кров,

Пока испуганный сверчок

Поёт любимую, без слов.

Кто одарил тебя? О чём

Он размышляет над строфой,

Вздыхая, словно огорчён,

И повторяя: «Просто – пой…»

Из всех пронзительных утех,

Во всей томительной тщете –

Простая песенка для тех,

Кто умирает в темноте.

Сквозь ледяную скань зимы

Как мы идём на этот зов,

Необъяснимо спасены

Наивной песенкой без слов!

Как будто пить небесный мёд

Счастливо шествуем тропой

Прозрачных полуночных нот,

Легко затверженных тобой.

***

Листвы взволнованная речь

Ошеломляет, нарастая:

На этот ветер можно лечь

И долго мчаться, не взлетая,

Легко сминая гребни волн,

Сбивая лиственную пену,

Зелёный гул со всех сторон

Вбирая постепенно...

Пока в душе ещё темно,

Блуждает, словно свет в кристалле,

Всё то, что произнесено

Листвы закрытыми устами –

Всё то, что обретает слог

Вблизи молчанья, между строк.

Но если настигает страх

И даже защититься нечем –

На всех немыслимых ветрах

Распустятся полотна речи:

Спасти, утешить, оберечь,

Дать мужества на ополченье:

И небо – речь, и поле – речь,

И рек студёные реченья.

***

Сквозная память, тайная беда,

Извечное кочевье в никуда...

Бессонницы зелёная звезда

Бессмысленно горит в пустых осинах,

И низко-низко виснут провода

Под тяжестью вестей невыразимых:

И острый скрип несмазанных колёс,

И полуптичьи окрики возничих,

И сладковатый вкус кровавых слёз,

Из ниоткуда в памяти возникших,

И слабый крик младенца, и плащи,

Трепещущие рваными краями,

Безмолвно раздувающие пламя

Нощи...

Ты знаешь всё. Раскрыты небеса,

Как том стихов, но смятые страницы

Сияют так, что прочитать нельзя,

И силятся вздохнуть и распрямиться.

***

Когда в распахнутый закат

В Господень улей

Два белых ангела летят

В тревожном гуле,

Глубоко в небе выводя

Две параллели:

Финал растраченного дня,

Конец апреля, –

Тысячелетняя тоска

Любви и света

Бьёт прямо в сердце, как река

О парапеты.

Венецианская вода

Бессмертной жажды

Нам отвечает: никогда! –

На всё «однажды...»

И сердце плещется не в такт –

Ладони ранит,

И всё обманчиво, да так,

Что не обманет.

***

Охрана вооружена,

Дорога в белый сумрак брошена.

Вокруг такая тишина,

Что от неё не жди хорошего.

Январский холод зол и слеп,

И вполдороги – одинаково –

Кривая мельница судеб,

Крутая лестница Иакова.

По оба выросших крыла,

Куда бы злая блажь ни целила,

Зима в беспамятство слегла –

И ни кровинки на лице её.

Но с облаков наискосок –

Тонюсенький, вздохнёшь – и нет его,

Трепещет русый волосок

Луча залётного, рассветного…

Помилосердствуй же! И впредь,

Где горя горького напластано,

Не дай соблазна умереть,

Не допусти соблазна властвовать.
Collapse )

Влад Маленко - в "Новых Известиях"



Поэтическая Москва на прошедшей неделе отмечала 50-летний юбилей Влада Маленко. Итоговая книга стихов, посты в социальных сетях, интервью с Владом Маленко, статьи о его проектах полнили медийное пространство. Мы поздравляем поэта с замечательным Юбилеем, и расскажем о его творчестве.
Сергей Алиханов

Влад Маленко родился в Москве 25 января 1971 года. Окончил Высшее театральное училище при Малом театре. Постоянный автор «Литературной газеты» — печатает стихи и басни, делится своим творчеством на порталах omiliya.org, inpears.ru, stihi.ru и других ресурсах Интернета.

Вышли сборники: «Сыр выпал…», «Книжка, которой можно играть в снежки», «Приключения пса Кефира», «Басни», «Зонги», «Черновик Снеговика», «Накануне любви», «Море волнуется разное».

Основатель «Московского театра Поэтов», фестиваля «Филатов-фест», «Есенин-центра».

Актёр Московского Академического театр имени Моссовета, Московского театра на Таганке. Автор и ведущий ряда телепрограмм на 1 канале, НТВ, Телеэкспрессе, Звезде и праздника памяти «Бессмертный полк».

Режиссёр-постановщик спектаклей Театра «На Таганке», «Московского Театра Поэтов», «Филатов-Феста», поэтических марафонов.

Творчество отмечено премиями: имени А.П. Чехова, Шолоховской медалью, Золотой Есенинской медалью, «Литературной газеты» имени Дельвига, «За верность Слову и Отечеству», «За большой вклад в развитие культуры города Москвы», Почётной грамотой и Благодарностью Президента России.

Член Союза писателей Москвы.

Творчество, и замыслы Влада Маленко взаимосвязаны. Поэзия Влада Маленко изменяет действительность — единый поток внутренней речи поэта оказывает удивительное воздействие на саму жизнь. Бесстрашная правда стиха, вдруг порождает возможность позитивного воплощения преобразовательных и интеллектуальных проектов.

Поэтическое мышление, через завершенность образов, звучание и просодию, чудным образом воплощается в действительность. Благородные планы, пройдя через целеустановки поэтической души и личности, воли и целеустремленности, олицетворяются, и оживают. Творчество Влада Маленко генерирует возвышенные и завершенные образы, которые наполняют новыми сущностями поэтическую жизнь страны. Лирика поэта, сочетаясь с чаяниями молодых дарований, переходит в сценические представления и порождает навсегда живое новое театральное объективное целое.

Поэтическая функция языка — через просодические признаки — поразительным образом становится элементами культуры самой нашей жизни:

Помяни моё слово, поставь за него свечу,

И на ветер не сетуй, пускай он крепчает пуще!

Я люблю тишину и так громко сейчас молчу,

Что на небе краснеет антоновка в райской куще.

Видишь старое фото и шрамы войны на нём?

Этот снимок, как будто вобрал в себя новый воздух!

Здесь не ангелы, просто люди стоят вдвоём,

Но по их молитвам пронзительней светят звёзды!

Ослабление нравственных основ прошлого — под воздействием необычайно агрессивной современной информационной среды — одна из животрепещущих и постоянных и очень волнующих тем поэзии Влада Маленко. Искусство в его творчестве воспроизводит жизнь безусловно — такой как она есть на самом деле. И ее творческое осмысление поэтом негативное. Влад Маленко чувствует свою личную ответственность за все происходящее в мире. И вовсе не намерен примириться с окружающей бессмысленностью, которая маскируется под перенасыщенные контенты.

Позитивные результаты неутомимой деятельности, равно как и поэзия Влада Маленко — зовут к правде и добру, искренности и сближению:

Россия. Снег и запах воровства.

По крышам бродят бесов адъютанты

И каркают вороны-арестанты,

Пустив по ветру кровь для озорства.

По десять душ теперь на сотню тел.

Блестит звезда монетой золотою.

Что прошлого столетья беспредел

В сравненье с этой праздной пустотою?..

Басни Влада Маленко часто выбирают абитуриенты при вступительных экзаменах в театральные вузы. Читает басни и сам автор — вызывая восторг и обожание у зрителей в «Доме книги» на Арбате во время презентации — видео:

https://youtu.be/O05OOLWAbGc

О Творчестве Влада Маленко написано много.

Алена Август журналист, политтехнолог поделилась: «...в Москве есть потрясающее явление — Влад Маленко и его театр, в котором можно смеяться и грустить, наслаждаться стуком собственного сердца в такт рифмам или также в такт – переставать дышать от того, насколько же это пронзительная штука – стихи. Прямо по нервам. И по душе…

Маленко говорит, что театр поэтов – итог 30-летней работы, а первые стихи писались, когда Влад работал монтировщиком сцены в дорогой сердцу Таганке.

За эти годы была работа, армия, институт, снова работа, телевидение, Таганка, Филатов, Любимов и «вот это вот все».

У кого-то жизнь идет под стук часов, а у Маленко время отмеряется стихами – разными, порой странными, заковыристыми, нежными, хлесткими – живыми.

Под этот перестук рифм и родился театр поэтов – свой, юный... …за пару часов тебе буквально препарируют душу «вдребезги и пополам» (да простит меня автор) – тебе и смешно, и рыдательно, и грустно, и удивительно…

Потому что про жизнь, про нас, про себя. В общем, писать о том, что надо понять и прочувствовать – странное занятие. Лучше идите-ка вы – в театр поэтов. Чтобы увидеть и услышать стихи, чтобы увидеть и услышать – себя. Настоящего...».

Владимир Завикторин — заместитель художественного руководителя Театра «Содружество актеров Таганки», поэт, член Петровской академии наук и искусств, режиссер, заслуженный артист России, специально для читателей «Новых Известий», написал: «Влад Маленко... помню, будучи студентами мы, сидя на кухне, распевали его песни вместе. Слова запоминались легко и надолго. Простота и метафоричность. Соединимость несоединимого.

Думалось, — «…откуда всё это? Как это рождается?» На этот вопрос нет ответа. Думаю и сам Влад до конца это не осознаёт. Господь поцеловал его в макушку и сказал: «Пиши!».

В начале было «Слово». Именно это Слово Влад и проносит через всё своё творчество. Будь то стихи, песни, басни или детские произведения. Истинное Слово стоит за каждым произведением Поэта. Именно это делает любого поэта современным в любую эпоху, когда бы он не жил. Рядом с нами живой классик. И не я один так думаю.

Я желаю Владу Маленко сил и новых горизонтов, ибо эта дорога бесконечна, а крест этот тяжёл. И храни Господь русского поэта Влада Маленко...».

Замечательны и короткие рецензии читателей под никнеймами:

— «Хорошо написано! Вношу вас в избранные»,

— «Зацепило. Вдохновения Вам, Влад!»,

— «Сильно. Правдиво. Страшно, если не остановимся в этом бесовском танце…»,

— «Принимаю... Спасибо за стихи!».

Теперь и наши читатели могут и поздравить, и поблагодарить поэта:

Выход

Стая птиц золотых мне сигналит с планеты соседней.

Поднимается ветер. Качается пасмурный лес.

Я на этой Земле в первый раз и, похоже, в последний,

Ничего не ловлю, кроме творчества с вечных небес.

А ещё, а ещё… я на сердце кладу подорожник,

И по свету иду для того, чтобы выйти на свет.

И в погоню за мной устремляется радостный дождик.

Очень нужно взлететь. Это выход, коль выхода нет.

Победа

Пол пути, молотившего беды,

Обогнувшего сеть западни,

Не пьяни меня, близость победы,

Не дари мне беспечные дни.

И с тромбонами медными в ссоре

Повседневно одет и обут,

Пусть я буду в притихшем дозоре

За минуту до главных минут.

Под звездой, что горит одиноко,

Как под самым большим фонарем,

Пусть увижу победу в бинокль,

Наступившую в сердце моем.

Фотографии Пушкина

Если бы Пушкин прожил еще хоть год,

Его бы сфотографировали, и вот

Я представил себе черно-белые снимки

С непечальным ликом в прозрачной дымке.

Зернистое небо с райскими облаками,

Лошадей с яблочными боками,

А еще фотографии эти

Каким-то образом передавали бы ветер,

Наполненный запахом травы и ладана…

Русь моя, ты никем не отгадана,

Кроме Святых и Вещего Александра,

Его строки - Божьей любви рассада,

А земная жизнь – помнящим утешение,

Правильное освещение

С памятью женит лица.

Эти кадры спешат гнездиться

Будто ласточки – на уголках души.

Жизнь моя, не спеши,

О память не стачивай каблуки!

Я Пушкина вижу

На расстоянии вытянутой с пистолетом руки.

Соль

Спуск опаснее восхожденья.

Одинокий ночной сверчок,

С нескрываемым наслажденьем

Отпевал спусковой крючок.

Как глоток разведенной соды,

Как приправленный маслом снег -

Этот горький мотив свободы

Перед каждым, кто человек.

Ибо мало достигнуть цели,

Будь то - море, мишень, постель,

Но зрачок разглядеть в прицеле,

И за целью увидеть цель –

Вот в чем соль. В равновесье долгом.

И в солдатском сыром сукне.

Этот путь предназначен Богом.

Он сегодня подарен мне.
Collapse )

Влад Маленко в "Новый Известиях" - продолжение.

Снежная механика

1.

Снег возникает так:

Синоптик ускорит шаг

От старой пивной к НИИ...

Листья последНИИ

В лужах заварят чай,

И белая, как печаль,

Как сахар, как соль, как вальс

Перед войною.

Weis, белая, словно ночь

На негативе. Точь-

В-точь, как гречишный мёд,

В город зима войдёт.

2.

Летом в жару война

Расцветает. Весна

Ставит на снег кровать –

Дембельскую печать.

Осенью есть всегда –

Пушкин. Вино. Звезда.

Зимой – на могиле ель,

А в избе колыбель.

В небе созвездий льды.

Снег – это прах воды.

3.

Как ни мусоль календарь –

В небе всегда январь.

Поэтому Дед Мороз –

Лётчик, а не матрос.

И его дирижабль

Над планетой держа,

Ангел летит на свет.

Так возникает снег.

Декабрьские чётки

Снег завалил оконный окоём.

Зима стоит за дверью. Познакомься...

Давай проспим декабрь, вот так вдвоём

И в январе на Рождество проснёмся?

Начнут соседи вилками греметь,

А мы уснём на простынях из ситца.

Тебе приснится, например, медведь,

А мне... мне только ты и будешь сниться.

Нас снегом заметёт со всех сторон.

Луна – сова. Земля – как мышь-полёвка.

Декабрь – это как бы странный сон,

К январскому рожденью подготовка.

Промёрзла кухня, кутаясь в тулуп,

Морозный повар в шапку небо ловит

И будущее время, словно суп

В котле Большой Медведицы готовит.

Ненужных звёзд блестит металлолом.

Мигает Марс Юпитеру-соседу.

Двенадцатый апостол за столом,

Сидит декабрь, предчувствуя победу.

Снеговики болеют ОРВИ.

Замёрз корабль пьяный на причале.

А мы все спим и учимся любви,

Которой наяву не замечали.

Глядя в небо

Вот тебе синяя лесенка!

Лето слетело с губ.

Собери мне грибов поднебесников!

Сотворим из них суп.

Летом шёл грибной дождь,

Пока шёл – поседел,

Стали ягодами цветы.

У дождя одна рифма – «ждёшь»,

А у меня одна ты.

Видишь дорожный знак:

Птицы в осенних сапожках?

Поднебесники выглядят так:

Огоньки на ножках!

Мы друг друга под веками носим.

Мы друг друга слезами мочим.

Осень. Осень. Осень...

Всего одна буква

И станет «Очень».

Хочешь, поедем к Волге,

Заблудимся в белых кошках?

Люди такие недолгие...

Они все – огоньки на ножках.

Люди друг другу даны на прощание.

Звёзды падают,

Как яблоки на иголки ежу.

Поцелуй меня без обещания.

А я лесенку подержу.

Объяснение

Привлекаю дождь, прохожим грубя.

Целятся тучи в меня одного.

Мои стихи зависят от расстояния до тебя.

И больше ни от чего.

Не так важен город, и сила ветра,

Не так важна крепость этой стены и чая.

Но если, между нами, один или два миллиметра –

Я скучаю.

А если ты в Москве,

а я на границе с Польшей –

Ночуют на сердце летучие мыши,

И в стихах моих снега гораздо больше,

Чем на сибирской крыше.

Я спрашивал у маленьких и больших,

И ответ, как рыбу из моря вынул:

Поэзия – это мера веса души

Без второй половины.

Трамвай номер семь

Д.С.

Став частью осени вселенской,

Решив поэзию постичь,

Трамвай сбежал с Преображенской.

Свернул направо под кирпич,

Ему смешными показались

Московских улочек ужи,

И в нём, как ягоды, болтались,

Две человеческих души.

Судьбу решает вдруг минута.

Опасен осени мотив.

А мы не ведали маршрута,

В ковчег, звенящий угодив.

Скрипели праздничные двери.

Вагон бежал из темноты,

Лишь электричеству доверив

Свои трамвайные мечты.

Фотографическая вспышка...

И осень поздняя совсем,

И ангел смелый, как мальчишка,

Вцепился сзади в цифру семь.

Звезда трамвайная светилась.

Раскрепостились тормоза.

Вагон бежал. Земля крутилась.

Искрились небо и глаза.

Цвели глаза весне на зависть.

И звёзды первые цвели.

И мы под утро оказались

На самом краешке земли.

А кроме нас и ветра кроме

Был только неба водоём.

Мы стали жить как будто в доме

В седьмом трамвае голубом.

В окошко ангел смотрит зорко.

И рукавом согрев стекло,

Он видит круг. На нём семёрка.

Внутри тепло.

Сюжет

Давай закроем грусть на шпингалет!

Пускай она сидит себе в чулане.

А мы с тобою будем вечерами

На радостях придумывать сюжет.

Начнём с того, что выберем окно

И шторы, будто занавес откроем.

Ты станешь героиней, я – героем,

И всё произойдёт давным-давно.

Итак, окно. А в нём, как снег рябой,

Или, как будто жизнь на самом деле,

Идёт кино, и в нём свои злодеи

Мешают мне увидеться с тобой.

Без них неинтересно брать билет

И вспоминать в купе стихотворенья.

Но перед этим в камере храненья

Холодный обнаружить пистолет.

Теперь настроим оптику чудес,

Чтобы тебя найти в слоях эфира.

Смотри же – ночь, какая-то квартира,

И ты звонишь, и времени в обрез.

Вот крупный план: колечко на ковре.

А в небе след оставили полозья.

Твои глаза – колодцы в январе.

В них детство не застынет на морозе.

Я успеваю адрес записать,

В клубы тумана прыгнуть из трамвая,

Заметив человека, что хромая

Пройдёт к углу и вдруг начнёт стрелять.

И станет ночь от выстрелов трясти,

И я пригнусь, а следующем кадре

Поделит кто-то пачку денег на три

И скажет: «Разыскать и привести».

И трое сядут в чёрное авто

И нас начнут преследовать, конечно,

Маниакально, зло, и… безуспешно,

Но с ними интереснее, зато.

Нам будет очень горестно порой,

Но от себя мы патоку отринем.

Ведь, не забудь, что всё же я – герой,

А ты со мной и, значит, героиня!

Нам ветер наиграет свой мотив.

Нас печь согреет быстро и беспечно.

И это будет сон и детектив,

И драма, и комедия, и вечность...

А мы закроем грусть на шпингалет,

В Москве, Санкт-Петербурге и Париже,

Чтобы всю жизнь придумывать сюжет,

Ты только сядь, пожалуйста, поближе.

Небо

Сберегу для начала такую фразу:

«Небо начинается сразу».

Небо – это то, что синеет выше всякой подошвы.

Я прошу тебя: полетай подольше,

Посмотри с высоты своей головы на травы!

Птицы в конце концов правы

В том, что, поднявшись над дорогами пыльными,

Думают не головой, а крыльями.

Вот и я учусь, прогоняя страхи,

Делать руками взмахи:

Подавать сигналы, обнимать и драться,

За оголённое небо браться,

Просто выглядеть из далека буквой Ха...

Небо рифмуют с хлебом,

небылью и временами НЭПа.

И все попадают пальцами в небо.

Умываю на ночь небом своё лицо

И Солнце садится, как курица на яйцо.

Выжимаю утром глоток воды изо льда,

И Солнце встаёт, как будто в атаку солдат.

А Небо растёт от Земли, не имея предела.

Любой человек, по сути, – небесное тело.

***

Здесь ветер у сосны играет в позвонке,

Тоскуют облака по будущему снегу,

И соловей на русском языке

Поёт опять про альфу и омегу.

И тает в синеве обмылок серебра,

И дуб надел скворцов

на скрюченные пальцы.

И мальчик у воды все камни перебрал.

Он крестик потерял,

Пока реке купался.

Поэт разжёг огонь ЛЮБОВЬЮ ЗАПАСНОЙ.

Старик почти забыл о молоке и хлебе.

И мёдом плачет шмель

над прожитой весной,

И будто в горле ком,

Земля стоит на небе.

* * *

Небо закрыли души убитых льдин.

Гжельские живописцы

ищут луну на ощупь.

С крыш стекает терпкий валокордин.

Что дальше будет,

Что происходит, Отче?

Страшно мне, страшно сердце в руках нести!

Пальцы от кипятка зарастают инеем.

Господи,

Ты воскрес, а рынок не то, чтоб не стих,

Он ещё громче торгует святым твоим именем!

Ждёт меня летняя женщина за рекой.

Бедные птицы на проводе ждут причастия.

Ну что за весна? Что за апрель такой?

Мы же не знаем, что скоро случится счастье!

* * *

Криком шепчу – не чешу по бумаге ямбами.

Слышу лето, прислоняясь ухом ко льду!

И танцует душа, как рука плодоносной яблони

У забора в чужом саду!

В поисках снежных зёрен горячим летом

Все мы доходим порой до кипящей точки!

Ты знаешь, очень опасно себя называть поэтом,

Это мешает выхлёбывать новые строчки!

Зелень травы в молоко превращает корова.

Певчих птиц средь гостей не бывает частых.

Вот и я – призывник, всего лишь –

солдатик Слова.

И не лучше других постриженных и ушастых.

Столько ангелов сидят с удочками над нами!

Столько ангелов любят легко и смело!

Вот когда мы научимся целоваться

простыми словами,

Тогда посмотришь, как повернётся дело!

* * *

Два счастливых билета

В далеко-далеко,

Где в цилиндре поэта

Для кота молоко.

Где в раскрытых скрижалях

Нашей жизни весы

И где Моцарта жалят

Три медовых осы.

Он взлетает от боли,

Он ныряет в закат;

И смычок канифолит,

Как простой музыкант.

И, не чувствуя пульса,

Он стучит каблучком,

Чтобы Пушкин коснулся

Вдруг бумаги смычком.

«Государыня, рыбка... –

Пишет кровью поэт, –

Сделай так, чтобы скрипка

Надрывалась сто лет,

Чтоб Наташу в июле

Удивил небосвод!

Сделай так, чтобы пуля

Не попала в живот!»

«Я хочу этим летом, –

Пишет Пушкин в конце, –

Два счастливых билета

На скрипичный концерт».

* * *

Синоптик,

у тебя какая сводка?

Уже три дня

кукушка не поёт...

«На солнце дождь.

Звезда, как сковородка,

Шипит и землю паром обдаёт...»

В царапинах

небесного винила

Спит музыка для тех,

Кто верит в рай.

Медведица большая уронила

Звезду с ковша.

Такой вот вышел май.

И разругавшись в хлам со всеми нами,

И вновь споткнувшись о земную ось,

Синоптик исповедуется в храме,

За то что обещал, но не сбылось.

* * *

Птицы руками махали нам,

Падали в небо без сил.

Это бессмертный Рахманинов,

Вдруг тишину объяснил.

И от прохлады оправившись,

В чёрном немом феврале,

Пальцы женились на клавишах,

Их прижимая к земле.

Пальцы ныряли в проталины

И презирали печаль...

Словно бы кит неприкаянный,

Плавал по залу рояль.

Кем это было даровано?

Кто разрешил, например,

Чтоб с плавников лакированных

Капало небо в партер?

Чтоб догадались мы, бедные,

Жизнь уложив на весы,

Что эти звуки победные –

Просто начало весны.

* * *

Луна нелепо в тучу одета.

Пахнет в лесу пилой.

Брошенная собака доела лето

И стала злой.

Как старый Онегин,

забытый Татьяной,

В пятнах былых свиданий,

Сентябрь явился заплаканный,

пьяный,

С яблоками в чемодане...

А я возле уличного фонарика

Стою и душу держу в руках.

Жалко мне Онегина,

жалко Шарика,

Жалко антоновку в синяках.

* * *

Научи меня

делать вино из снега

И в стихи превращать тоску!

Найди мне поближе звезду

для ночлега.

Я утром вернусь в Москву!

Здесь ничего ещё не разгадано.

Пусть так и будет, Боже!

Пахнет бензином Москва и ладаном.

И переменами тоже.

Здесь из часов вылетают птички,

Время скребётся кошками,

И апостолы ходят по электричкам

Со свадебными гармошками.

Здесь будто вечное воскресенье.

Здесь будто край земли.

И поют под вечер стихи Есенина

Подлетевшие журавли.

* * *

Мы когда-нибудь выпадем снегом

на крыши Иерусалима,

Чёрным жемчугом врежемся в уши

первых красавиц Питера.

А пока хороши хрущёвка,

портвейн и «Прима»,

Сашка с гитарой,

этот олень на свитере.

Кухонька будто уменьшилась,

стал абажур рыжее,

Противоядие плещется

в каждой чашке.

Оля читает новое

и посвящает Жене.

Женька качает ногой

и ревнует к Сашке.

Так нам уютно,

и завтра у всех работа.

Кошка на подоконнике

птичку дразнит.

Зеркало в коридоре

отражает ещё кого-то.

Ради него и песенка,

ради него и праздник.

* * *

Линия жизни на правой руке...

Кто эта женщина у реки?

Зимняя истина в молоке.

Дети – бессмертные старики.

В день мой Татьяна идёт сюда.

Пушкину снится учёный кот.

Бог из крещенской воды всегда

Варит нам время на целый год.

Солнце печёт золотую бровь.

Гонит Высоцкий своих коней.

В колокол маме звонит любовь.

От Рождества восемнадцать дней.

* * *

В «ре» кукушкой

вложится в «ми».

Земфира – Пушкин

порезанный

ножницами.

Лиса

упряталась

в колобке.

Сказка –

истина в коробке.

Крот поселился

под детским садиком.

Дюймовочку гномы

обили сайдингом.

И вот,

и вот,

и вот,

и вот –

Время

стучится ногой в живот.

Время отказалось

идти наотрез.

Встречают

по одёжке,

провожают без.

Кровью стихи

наполняет грусть.

Платье,

надетое наизусть,

Скрывает

Звёзд

ледяных соски.

Время назавтра

Стирать носки.

Засыпать в них соль,

Греть гайморит.

Детским голосом

Говорит

время

С новыми стариками,

Скручивая тела

В оригами.

Лежит в мавзолее

Гоголевский нос,

Напоминая олушу.

Реформаторы всё злее

Всаживают тебе

В рот пылесос,

Чтобы высосать

душу.

* * *

Иоганн

Себастьян

Снег

Ты на Землю?

Так Бог с ней.

Рождество

раздаёт свет,

Как вай-фай,

Как святой клей.

Вот Иосиф.

Земли ось

Чуть скрепит.

И поэт весь

Пропускает

себя сквозь

Этой зимней

Любви взвесь.

Небеса,

Как

большой

глаз.

Вот Мария,

И с ней сын.

Он спасает

Уже нас,

Устремляя

Лучи в синь.

Русский лось –

Голубой вол...

Этот звёздный

Песок - снег.

И любовь, как

В ночи вор,

Настигает

Почти всех.

Два поэта в одном ботинке

Хотите притчу о Маяковском?

Луна закапана звездным воском.

Дорога, беременна перекрестком.

Стены одеты в лёд.

Слов саморезы - живым подарки.

Млечный на небе, как искры сварки.

И улыбаются криво арки.

Это - пятнадцатый год.

Небо стреляет зеленым снегом.

Красная Пресня - конструктор «лего».

- Если вы летчик - то мой коллега.

Это хороший знак!

- Вы босяком? Но вокруг сугробы!

Вот мой ботинок. Мы будем оба -

Грустные клоуны высшей пробы.

Хлебников и Маяк!

Встреча такая - судьбы этап ли?

Вот - Велимир. Он - святая цапля.

Небо ему подарило капли

Глаз на листе лица.

И двухметровая нежность рядом -

Вечный Володя с рентгеном-взглядом.

Вы вызывали поэтов на дом?

В дверь постучат сердца.

Черный мультфильм на стене кирпичной:

Двое уходят побежкой птичьей.

Это у русских такой обычай -

Он же - души полет.

Прыгает гений в одном ботинке.

Рядом такой же. Любви поминки.

Вот вам России две половинки.

Это - двадцатый год.

Басни

Царь и Пушкин

Однажды возле Царь-пушки

Встретились царь и Пушкин.

У царя была свита,

А у поэта свиток.

Лица из царской свиты –

Это сливки элиты,

А в свитке поэта Пушкина

Строки про няню и кружку.

Царь говорил с поэтом,

А свиту трясло при этом:

«Надо же, какой юркий

Рифмоплёт камер-юнкер!

Будто не понимает,

Что время у нас отнимает!»

О чём говорил с поэтом

Царь осталось секретом.

С тех пор века пролетели.

Время сродни метели,

Память, как будто сито, –

Где теперь эта свита,

Да и царя едва ли

Мы бы здесь вспоминали,

Если бы им у пушки

Не повстречался Пушкин.

Ворона и лисица – 2

В тихом парке у жёлтого клёна,

Вдалеке от домов и дорог,

Выпивала с лисицей ворона

Сладковатый портвейн под сырок.

Осмелев от напитка с испугу,

Задирала ворона свой клюв,

А лисица, обнявши подругу,

Вдруг промолвила, смачно икнув:

«Хоть в искусстве – великая сила,

Всё наврал баснописец Крылов!

Если б сыр ты сейчас уронила,

Я его бы вернула без слов!»

К рыжей шубе прижавшись со страстью,

Разомлела ворона, но вдруг

Патрикеевна щёлкнула пастью,

И посыпались перья вокруг...

Я мораль повторю тебе снова,

Обведи эти строчки в кружок:

Если выучишь басню Крылова,

Будешь точно целее, дружок.

Крабы в бане

Обслюнявив банный полок,

Осьминог-политтехнолог

Говорил вспотевшим крабам:

«Вам бы, братцы, всё по жабам…

Под коряги… а в итоге

Власть в стране возьмут миноги,

А тогда…

Но выход есть –

Вот вам схема номер шесть!

Надо только, чтоб Минфин

Контролировал дельфин,

А для этого кальмар

Передаст ему товар.

Дальше. К берегу подплыв,

Мы устроим мощный взрыв,

Обвинив во всём креветок,

Мол, не жаль им даже деток

И оцепим все кораллы,

В чём помогут нам нарвалы.

Ската выставим скотом

На экранах, а потом

Надо будет лезть из кожи,

Чтобы стаи молодёжи

Под воздействием спиртного

Перешли в атаку снова.

Если всё случится так,

Можно смело лезть на танк

С главным лозунгом борьбы:

«Жабы-крабы – не рабы!!!»

И тогда уже миноги

Пусть готовят некрологи!"

В этом месте осьминог

Свой закончил монолог,

Прошептав, что жизнь положит,

Если Запад в том поможет!

После речи осьминога

Крабы выпили немного

И решили: «Так и будет!

Победителей не судят!»

Шавка-невидимка

А, вот и шавка-невидимка!

Весьма блохастая блондинка.

Два уха врозь, пружинкой хвост,

А принцип жизни очень прост –

Живя в своей коросте,

Глодать чужие кости

И разносить по Сретенке

Наветы, слухи, сплетенки.

Они для невидимки

Вкусней куска грудинки.

Казалось бы, такую шавку

Должны давно загнать под лавку,

Ан, нет! Какого-то рожна

Собакам всем она нужна.

Видать, у многих ставки

На подлый норов шавки…

Крот в запое

Однажды крот полуслепой

Ушёл в классический запой.

Задраил крепко люк в норе,

Водой разбавил спирт в ведре,

Успел пельмешек налепить,

Вздохнул, всплакнул и… начал пить,

Всему придумав оправданье:

Мол, одиночество, страданье…

Да и откуда взять веселье,

Когда повсюду подземелье?

Спирт шёл легко. Размякло тело,

Душа общенья захотела,

И ощутил наш друг решимость,

Проверить ночью всех «на вшивость».

Сначала крот набрал хорьку

И предложил сходить к ларьку,

Но тут же трижды плюнул в трубку,

Грозя зверьку испортить шубку.

Потом звонил знакомой выдре,

Сказав ей: «Крыса, сопли вытри!

И, кстати, передай ежу,

Что с ним я больше не дружу!»

Потом глумился крот над белкой,

Крича, что спать с обычной грелкой

Ему гораздо интересней,

Закончив спич какой-то песней.

Ещё беседовал с енотом,

Назвав его скотом и жмотом,

И крайне эмоционально

Задел вопрос национальный.

Кричал ужу, что верит в Бога,

А тот в гадюк, и то – немного…

Напомнил мышке полевой

О пользе жизни половой.

Короче, пьяный до утра

Крутил на трубке номера,

А после рухнул с табуретки

В свои окурки и объедки.

Бунтарь, ведомый мелким бесом,

С родным себя поссорил лесом.

Мне жалко моего героя.

Он вряд ли выйдет из запоя.

Манекенщица-коза

У манекенщицы козы

Верхами правили низы.

Мне говорить об этом жаль, но

Она давала машинально.

Отставив зад без задней мысли,

Чтобы на нём козлы повисли,

Коза подруге признавалась:

«Всегда мне всё легко давалось!»

И вот однажды на банкете

Один вдовец её приметил.

Добропорядочный козёл

И, кстати, милый фантазёр.

Он так влюбился... Так влюбился,

Что там же к вечеру напился.

С козой мазурку танцевал

И ей копытца целовал.

Когда обоим стало жарко,

Козёл провёл козу по парку

И у фонарного столба

Воскликнул: «Ты – моя судьба!»

Погладив козочку, как кошку,

Он преподнёс подруге брошку.

В ответ коза, взмахнув ногою,

Ему устроила такое,

Что, задрожав, козёл сложился

И чуть сознанья не лишился.

Бог знает, что творил он сам уж,

В конце концов позвавши замуж

Изнеможённую козу,

И за слюной пустил слезу.

Целуя рожки друга страстно,

Коза на всё была согласна,

И говорила, что с козлом

Ей необычно повезло.

Того наполнила истома.

Он проводил козу до дома.

«До завтра, милая!» – «До связи,

Мой дорогой!» Козёл в экстазе

Шепнул: «Ты краше всех невест!»

Коза, смеясь, зашла в подъезд,

В окно козлу махнула мило

И… навсегда о нём забыла.

А утром в аэропорту

С другим козлом садясь на ТУ,

И выпив виски на дорожку,

Нашла случайно в сумке брошку.

Фестиваль

Ёж из концерна «Супер-сталь»

Придумал кинофестиваль.

Себя назначил президентом,

Сурка – спецом по кинолентам,

Лягушек членами жюри.

Привлёк пивной завод в Твери

И заручился патронажем

Он самого енота даже!

Потом неспешно всё осмыслил,

Сам себе денег перечислил,

Провёл, оформил, «откатил»,

Бюджет на четверть сократил,

Из шишек склеил главный приз

И закупил воды «карррр-хыз».

Осталась творческая часть.

Она ежу неинтересна.

Кто победит ему известно –

Друг заяц с фильмом «Волчья пасть».

Бюджет попилен. Флаги реют.

Продюсер, фыркнув, смотрит вдаль.

В мозгах ежовых планы зреют

Про театральный фестиваль.

Скунс-вонючка

Настоящий журналист

Непоседлив и речист!

В этом смысле скунс-вонючка –

Исключительная штучка!

Он в теченье двух минут

Всех пометит там и тут.

Вот трясётся он в «газели»

Дальнобойщицы газели…

Вот в кунсткамере в тюрьме

С петухом сидит в дерьме…

Вот с проплаченным фламинго,

Будто с Пласидо Доминго,

Он об опере трындит,

Взяв его перо в кредит…

Вот статейка про индейку

В молодёжную «Недельку».

Вот с урологом колибри

Матерьяльчик о калибре.

Вот за подписью куницы

О коне передовица…

В МУРе, выпив с муравьедом,

Скунс бежит за ламой следом,

Диктофоном на ходу

Тыча в клювы какаду…

Вот он пастой из желёз

Утконосу брызжет в нос…

Словом, наш пострел за словом,

Если нужно лезет снова

И в карманы кенгуру,

Лишь бы волю дать перу.

Настоящий журналист

Ненавидит белый лист

И работает над тем,

Чтоб раскрыть побольше тем…

Выпускает скунс за сутки

Три-четыре жирных утки,

Чтоб зверьё, купив газеты,

Их ползло читать в клозеты,

И увлёкшись полосами,

Восседало там часами!

Обнаруживая курс,

О котором пишет скунс.

Перейдём к морали сразу:

Скунс воняет по заказу.

Енот на кладбище

Директор кладбища – енот

Купил хоккейную команду

И заявил, ступив на лёд:

«В гробу мы видели Канаду!»

Цинично высказался он,

Конёк меняя на ботинок:

«Мне всё равно – хоть стадион,

Хоть колумбарий – всюду рынок!»

Енот недолго жил, увы.

(Попала пуля в шейный хрящик.)

Законы рынка таковы –

Здесь, что в хоккей играть, что в ящик.

Гламурная креветка

Провинциальная креветка

Теперь гламурная кокетка.

Приёмы, пати, съёмки в «ню»,

Омары с крабами в меню,

Пять пар ненужных горных лыж,

Вояжи в Ниццу и Париж,

Дом в четырёх км от МКАД,

Широкий круг подруг-цикад,

Муж, чернокрылый короед, –

Владелец фабрик и газет.

Но овладел креветкой сплин,

Такой, что плакать в пору, блин!

Случилось всё, прошу прощенья,

От пьяной неги пресыщенья.

Психолог шмель шепнул на это:

«Влюбись! Найди жучка на лето!

Пыльца к цветку! Цветок на рыльце!

Сама собою растворится

Твоя тоска! Вперёд же, детка!»

Шмеля послушалась креветка.

Душа ждала кого-нибудь!

И дождалась ведь, вот в чём суть!

Знакомьтесь: розовый инфант,

Кальмар Роман. Рок-музыкант.

И понеслось… Роман с Романом,

Певцом, поэтом, наркоманом,

Пожаром тайным запылал:

Общага, клуб, чердак, подвал…

Прознав о шашнях, короед

Решил попить пивка в обед,

И усмехнувшись зло и криво,

Он заказал креветку к пиву.

(Недолго был в пыльце цветок!)

Её нашли и… в кипяток!

Таков конфликт души и тела.

Читай трагедию «Отелло».

Удавочка

Удава в армию призвали.

На медкомиссии признали,

Что он, как тело, инороден,

Но к строевым занятьям годен.

«Ползти служить – сыновний долг», –

Изрёк полковник, серый волк,

Когда удав лежал на мате

В змеином райвоенкомате…

Волк говорил: «Не пресмыкайся

И с неудобствами свыкайся,

Поползновений не имей,

Воздушных змей пускать не смей».

И улыбнулся: «Погляди

Учебный фильм «Ну, погоди!».

В змеином горле встал комок.

Удав на хвост надел сапог,

Вздохнул, подальше пнул кокос

И робко в армию пополз.

Его, как змея и мужчину,

Не испугала дедовщина.

А вот и часть. На КПП

Храпит сержант на канапе,

У танка прапорщик поддатый,

И всюду кролики – солдаты…

«Не служба – мёд!» – решил удав,

Гражданку прапорщику сдав.

«Я буду кроликов глотать

И вот под той зениткой спать…».

Но ошибался змей ползучий,

Над ним уже сгущались тучи.

Он просто плохо знал устав,

Где чётко сказано: «Удав

На пограничной полосе

Такой же кролик, как и все.

В противном случае удава,

Не признающего устава,

При всех бойцах кладут на столик

И разрезают на семь долек…».

Известно всем: на службе время

Водою капает на темя

И у бойца меняет нрав.

Через неделю наш удав

Бил в барабан, морковку грыз,

Подпрыгивал, боялся лис,

Стал суетлив и безотказен,

Пушист хвостом и глазом красен.

А через год погранзастава

Уж не узнала в нём удава.

Смешно читателю до колик:

Заполз удав, а выше кролик.

В глазах тоска, в кармане справка,

Что не удав он, а удавка.

Для не имеющих хребта

Сгодится враз удавка та.

Ондатра в театре

В одном столичном популярном театре

Пришёл успех к заслуженной ондатре.

Она снялась в масштабном сериале,

Купила джип, и ей квартиру дали…

Естественно, как на голову снег,

Упал успех ондатры на коллег.

И так всех мучит собственная гадость,

А тут ещё свербит чужая радость…

«Вот повезло бездарной водной крысе», –

Шипели змейки, спрятавшись в кулисе.

«За что, скажите?!» – вторили в гримёрке

Две незамужних и нетрезвых норки…

Хомяк-любовник с трагиком-сурком

Закушав «Вермут» плавленым сырком,

В костюмы добрых гномов нарядились,

Но в сторону актрисы матерились…

Хорёк кривился: «Крыса молодец –

Поди, ночами ходит к ней песец…».

И даже выдра (лучшая подруга,

И главного художника супруга,

Имевшая выдрёнка от зав. труппой),

Произнесла: «Свезло девице глупой».

Ондатре в суп подкладывали мыло,

Её гримерша тряпкою лупила,

Бухгалтер театра, скаредный манул,

Её на двадцать евро обманул.

Завлит-марал всё выговор марал

И рассуждал про совесть и мораль,

Ёж-костюмер засунул в хвост иглу,

Слон-режиссёр чихвостил за игру.

Она сопротивлялась две недели,

Но всё равно актрису нашу съели…

Увы, заметил верно реформатор:

«Театр начинается с ондатр,

Висящих в виде шапок над крюком,

Покуда зритель бродит с номерком».

Ежи-скинхеды

Заглушив у пня мопеды,

Собрались ежи-скинхеды.

Друг у друга сбрив иголки,

Стали злыми, будто волки,

И решили меж собой

Дать енотам смертный бой!

Мол, у них не там полоски

И хвосты чрезмерно броски!

Хорохорились ежи:

«Мы идём! Енот, дрожи!»

Их слова звучали колко,

А меж тем два серых волка

Шли домой из гаражей

И заметили ежей…

Были ёжики побриты,

Злость во взглядах,

В лапках – биты,

Но волкам их грозный вид

Лишь удвоил аппетит!

И остались от скинхедов

Два прута и пара кедов…

Тут бы думать о морали

И вручать волкам медали,

Обращаться к ним на «Вы»

С уваженьем, но, увы…

Излупив ежей у ёлки,

За енотов взялись волки,

Затащили тех в кусты

Оторвали всем хвосты…

Перепало и кроту,

За его же доброту…

В раж войдя, поднявши холки,

Всех в лесу побили волки…

Каковы у них повадки,

Таковы у нас порядки…

Рекламный кролик

Мечтавший стать актёром кролик

Был приглашён в рекламный ролик.

«Твоя задача – выпить пиво

И просто выглядеть счастливо», –

Сказал сурок, пивной агент, –

«Напиток наш – известный бренд!»

При первом дубле, после кружки,

У кролика повисли ушки,

А при втором, на хвост партнёра

Стошнило нашего актёра.

Хомяк-продюсер дубли стёр

И заявил: «Плохой актёр!

Да, соглашусь, с такого пива

И у коня б облезла грива,

Я сам не выпил бы ни грамма,

Но есть заказ – нужна реклама!

Иди отсюда, друг ушастый,

По киностудии не шастай!»…

У нашей басни нет морали –

С другим актёром ролик сняли.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Григорий Кружков - в "Новых Известиях"



Подборка стихов Григория Кружкова «Под водой с камышинкой во рту», опубликованная в журнале «Знамя» № 12, на сайте «журнальныйзал.ру» попала в топ самых востребованных произведений в Сети в категории «Поэзия». Мы поздравляем поэта и расскажем о его творчестве.

Сергей Алиханов

Григорий Кружков родился 1945 г. в Москве. Окончил физический факультет Томского университета и аспирантуру Института физики высоких энергий (Протвино).

Автор стихотворных сборников: «Ласточка». «Черепаха», «Бумеранг», «На берегах Увы», «Гостья», «Новые стихи», «Двойная флейта», «Холодно-горячо», «Пастушья сумка», «Острова».

Автор сорока шести книг стихотворных переводов и более тридцати поэтических книг для детей.

Статьи Григория Кружкова о русской поэзии и международных литературных связях, собраны и изданы в книгах: «Ностальгия обелисков», «Лекарство от Фортуны», «Пироскаф: из английской поэзии XIX века», «Луна и дискобол», «Очерки по истории английской поэзии» в 2-х томах и другие.

Творчество отмечено премиями:, газеты «Известия», «ИЛлюминатор» журнала «Иностранная литература», Государственной премией РФ по литературе за 2003 год, «Книга года», «Мастер» Гильдии художественного перевода, медалью имени Н.М. Карамзина журнала «Вестник Европы», Большой Бунинской премией, имени Н.В. Гоголя Союза писателей Санкт-Петербурга, имени Корнея Чуковского, «Антология» журнала «Новый мир», имени Александра Солженицына, «Венец» Союза писателей Москвы, Почетным дипломом Международного Совета по Детской Книге.

Преподает в РГГУ, профессор Института филологии и истории.

Член Союза писателей Москвы.

В стихах Григория Кружкова лирическое осмысление истории явлено в новых формах художественного выражения. Время и пространство зачастую не тождественны реальному и текущему. Тем не менее, читатель легко узнает и признаки, и особенности происходящего. Такой эффект достигается поэтом посредством своеобразной межэпохальной интертекстуальности.

Античные образы и события обретают в его стихах современное звучание, и значение. Аллегории и тропы, явные и неявные цитаты, реминисценции наделены всеми характерными свойствами классицизма. Григорий Кружков — исторический мыслитель, но главным образом поэт. Благодаря звуковой выразительности речи, просодии, всем своим творчеством Григорий Кружков доказывает позабытую истину: поэзия, сколько ее не «сбрасывали с парохода современности», была и есть часть общечеловеческой культуры.

Своеобразный тонкий юмор поэта только подчеркивает его серьезное отношение ко всему, что стало предметом творчества, и воплощено в текст. Из древнегреческой мифологии, через стихотворение Горация, в изумительном переводе Афанасия Фета, «Не спрашивай; грешно, о Левконоя, знать…» — явилась новая трактовка:

Не слушай радио, мой друг:

все это только содроганье

каких-то виртуальных вьюг,

в которых нет очарованья…

Где Левконоя наша, где?

Молчи. Налей еще из фляги.

Пусть ищут истину в воде

одни лишь крабы да салаги...

не горевать, не говорить —

сидеть и пить вино хмельное

и, как о ласточке, грустить

о легконогой Левконое...

Мифопоэтика украшает творчества Григория Кружкова, и вдохновению поэта подвластна вся широта современной жизни. Однако, в его текстах сложность проблематики никогда не подменяется, не имитируется надуманными перцептуальными выкрутасами. Озарениям поэта свойственна простота и ясность, а тексты выражены изумительным по силе и проницательности слогом. И хотя в его творчестве неоднократно встречаются инверсионные и ретроспективные перестановки, все авторские приемы направлены на осмысление времени.

В Музее «Серебряного века», Григорий Кружков, читая стихи, продолжает стремиться к совершенству — видео:

https://youtu.be/CbI-WuS-JRk

Творчеству поэта посвящены исследования и статьи.

Мирослава Громова — филолог и критик, поделилась: «Перевод стихотворения Редьярда Киплинга «За цыганской звездой» — самая известная переводная работа Григория Кружкова. Благодаря фильму Эльдара Рязанова «Жестокий романс», баллада эта, положенная на цыганскую мелодию, стала необычайно популярной и обрела новую жизнь.

Григорий Кружков полагает, что в лучших своих произведениях, поэты — метафизики «бились над разрешением задачи: как найти словесный эквивалент для описания состояний разума и чувства», и под углом зрения метафизической традиции представляет несомненный интерес, являясь важной частью литературного процесса…

Тема творца и творчества оригинально преломляется в стихах Кружкова, посвящённых теме перевода. Переводчик подбирает слова, стараясь подобрать ключик к загадке смысла, и поиск нужного слова представляется как почти волшебное действо…

Эпиграфами к стихотворениям Григория Кружкова часто становятся строки из произведений авторов, которых он переводил (Дж. Донн, Дж. Китс) или же строки русских поэтов, чьи эстетические установки ему близки ...часто риторика, свойственная эпохе барокко, оттеняется в стихах Кружков деталями и достижениями современного мира...

В лирике Григория Кружкова находим профессиональное умение предельно точно выразить поэтический замысел и многоуровневые конструкции... сложный синтез различных поэтик, приёмов, литературных и мифологических образов…

Поэт старается передать напряжённую обстановку нависшей угрозы посредством стилистических художественных приёмов, в частности метафоры… Благодаря усложнённым метафорическим конструкциям Григорию Кружкову удаётся сохранить светлый образный ряд стихотворения… Размышления о времени, о смене эпох, о месте человека в этом мире занимают большое место в творчестве Кружкова и всегда даны относительно взгляда вверх — к небу и небесным сферам...».

Владимир Губайловский — критик, поэт, эссеист — в журнале Новый мир», отмечает: «Григорий Кружков — замечательный переводчик и выдающийся знаток английской поэзии… его оригинальные стихи постоянно откликаются на вибрации тысячелетнего пространства мировой культуры — от греков до Китса, и от Кэрролла до наших дней.

Поэт говорит, что сегодня происходит жесткая формовка всего накопленного богатства: культуру пакуют, фасуют, в общем — приспосабливают для нужд потребления… …поэт не рэпер, залу его стихи не нужны. Это и есть катастрофа культуры, это и есть новое варварство.

Мандельштам писал: «Европа без филологии — даже не Америка; это — цивилизованная Сахара, проклятая Богом, мерзость запустения». А что такое Россия без филологии? Без великих филологов? ...стихотворение кончается так: «И слышу я — флейта двойная запела». Пока есть этот звук, пока он колеблет пустеющий воздух, культура жива, а значит, еще есть надежда у «малой вселенной» познать большую...».

Евгений Абдуллаев — поэт, прозаик и критик — в журнале «Дружба народов» порадовался: «Недавно в моей библиотеке появилась книжка со странной дарственной надписью: «От автора с глубоким почтеньем» … книгу, чуть морщась от шума (вокруг кипела книжная ярмарка), мне подписал классик.

Григорий Кружков пишет светлыми, скульптурными фразами. Лирического героя не обязательно ваять из мрамора или лепить из глины; его можно просто скатать из снега...

Ясность и простота. Открытость для чтения в любом читающем возрасте — способность сопровождать жизнь, по-разному прочитываясь в разные ее этапы — также одна из примет классики. Сразу оговорюсь: понятие «классик» использую здесь не в оценочном смысле — но именно как принадлежность классике, той важной традиции, которая продолжает давать поэзии свет и глубокое, ровное дыханье...

Редкая способность — не прятать «влияния», но честно вывешивать их, как часть собственно фамильной геральдики (к чему призывал другой классик, Бродский: «Подлинный поэт не бежит влияний и преемственности, но зачастую лелеет их и всячески подчеркивает»).

... классичность кружковской поэзии сильнее чувствуется не в метафизических, а в почти бытовых, «домашних» сюжетах. В «тихой» классике... с поразительной психологической точностью и впечатляющей, почти чеховской, экономностью выразительных средств. И — мягкий, мудрый юмор, пронизывающий все…».

И наши читатели, читая стихи, по-доброму улыбнутся:

* * *

Говорили: грядет, и она настала;

Может быть, вам, друзья, показалось мало?

Может быть, вам она показалась серой

По сравнению с прежней, ушедшей эрой?

Ничего не серой… Какие краски

На рекламах шампуня — протрите глазки.

Надо думать, что думают в банке деньги,

А не то, что юнга на бом-брам-стеньге!

Время — это проселочная дорога,

На которой встречаем мы Носорога.

И не надо его щекотать под брюхом,

Если даже и впрямь он из нищих духом.

Так поешьте новых, полезных клеток,

В штамповальный кружок запишите деток.

Но не рвите жил, хлопоча о малом,

И — читайте книжки под одеялом.

***

Ты из глины, мой хрупкий подросток,

Голубой, неуступчивый взор;

Чуть заметных гончарных бороздок

На тебе различаю узор.

Я — другой, я не слепленный — сшитый,

На груди — самый яркий лоскут,

Потому что твой дурень набитый,

За таких двух небитых дают.

Ты с тревогой глядишь бесконечной

И с любовью, забытой давно.

Обо мне не печалься — я вечный,

Как военной шинели сукно.

Мы с тобой жили-были однажды,

Век пройдет, и тебя уже нет.

Значит, буду томиться от жажды

Миллионы мучительных лет.

Потому что взята ты их праха

Для земного — врасплеск — бытия,

А меня изготовила пряха,

Бледный лодзинский ткач и швея.

Collapse )

Андрей Фролов - в "Новых Известиях".



По новогодней традиции толстые журналы в начале январе подводят итоги годовых стихотворных подборок, и выбирают лучшие. Андрей Фролов — поэт из Орла - за подборку стихов «До неба — полверсты…...» стал Лауреатом 2020 года по поэзии Калининградского журнала «Берега».Мы поздравляем поэта и расскажем о его творчестве.
Сергей Алиханов

Андрей Фролов родился 22 февраля 1965 года в Орле. Окончил филологический факультет Орловского государственного университета имени И.С. Тургенева.

Стихи публиковались в журналах: «Поэзия», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Сельская новь», «Форум», «Простор», «Десна», «Родная Ладога», «Огни Кузбасса», «Новый Енисейский литератор», «Литературный Омск», «Бийский вестник», «Аргамак», «Подъём», в «Литературной газете»; включены в коллективные сборники и антологии: «Зеркало Пегаса», «Наше время», «Русская поэзия XXI века»; на интернет-порталах «журнальныймир.рф», rospisatel.ru и других ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «Старый квартал», «Над крышей снова аисты», «Над туманом сад плывёт», «Посох» (два издания), двух книг прозы.

Творчество отмечено премиями: «Вешние воды», «Белуха», имени Н.С. Гумилёва, «Ладога» имени Александра Прокофьева, «О, Русь, взмахни крылами!», «Бронзовый Витязь», «Во славу Бориса и Глеба», «Золотое перо».

Член Союза писателей России.

Орловская плеяда писателей и поэтов, несомненно, является сердцем всей русской литературы. Иван Сергеевич Тургенев, Николай Семенович Лесков, величайшие поэты Федор Иванович Тютчев, Афанасий Афанасьевич Фет, Иван Алексеевич Бунин, прозаики Леонид Андреев, Михаил Пришвин родились, жили, учились, вдохновлялись и творили, и возвращались на Орловскую землю.

Наследником столь славных традиций стал Андрей Фролов.

В его творчестве величественные, трогательные, щемящие душу картины родной природы. И на их фоне точные и яркие портреты-зарисовки современных городских жителей, а чаще — последних обитателей замирающих, брошенных деревень. Строфика и звукопись, рифмы и паузы — вся ритмообразующая просодия, направлены и объединены одной целью — образно запечатлеть жизнь и бытование людей Орловщины. Художественно-литературная речь поэта всегда исторически конкретна. Тем сильнее чувство узнавания, и дальнейшего — при невольном перечитывании — сердечного погружения и в быт, и в семейную жизнь, а порой и в трагическую ситуацию.

Создание и лирическое воплощение реальных, а отнюдь не вымышленных портретов и судеб, в стихах Фролова несет подчёркнуто народный, а порой даже кажется, что былинный характер, но исключительно в сегодняшней России:

Петляет в сумерках дорога,

Ей и назад – всегда вперёд.

И волей путника и Бога

Очерчен каждый поворот.

Её движение незримо,

Как неосознанный разбег.

Тень векового пилигрима

К ней приторочена навек…

Чрезмерный социалистический пафос гнал поколение за поколением через нескончаемые ударные стройки двадцатого века... «Мы тоже для кого-то были будущим» — со сдержанной горечью сказал об этом Роберт Рождественский. И великие земляки орловцы может быть провидели в своем будущем нас и наше время. Праздник 200-летия Афанасия Фета на его Мценской родине организовал и провел в прошлом году как раз Алексей Фролов. И великие литераторы, весьма возможно, были бы поражены — доведись им прочесть о горькой судьбе ночного сторожа:

Десять лет колхоза нету,

Сад давно уже ничей.

Сторож ходит до рассвета,

Он привык не спать ночей…

Перекурит за избушкой,

Пристегнув себя к ружью,

И пугает колотушкой

Тень горбатую свою…

Развитие каждой личности, как и всего общества, необходимо рассматривать в первую очередь с точки зрения отношения к человеку, и к его семье. При этом необходимо учитывать, что любое явлении, любая технология несет и прогрессивные, и регрессивные тенденции. Поэт и его творчество — это народный оберег.

Алексей Фролов настраивает своих читателей и слушателей на восприятие важнейшего: и существование, и духовная жизнь каждого россиянина священна. И может быть проникнута — и пусть порой только в сокровенной памяти — ароматами домашних пирогов:

Но какой же запах вкусный!

И с самим собой в борьбе,

Я тащу сестре — с капустой,

С мясом — папе и себе…

Мама громко нас ругает,

Отводя смешливый взгляд.

Если пахнет пирогами,

Значит в доме мир и лад!

Творчеству Андрея Фролова посвящено много статей и читательских откликов:

Андрей Шорохов поэт, критик, публицист, поделился: «... характеризуя строки Андрея Фролова как «безыскусные», хочется сознательно вывести его за скобки всех «искусителей», это раз; ну и два — «безыскусные строки» это ещё и строки, в которых не видно нарочитого мастерства, не видно «как они сделаны»; кажется, будто они сразу так и написались, а вот это-то и есть, подлинное искусство, его результат.

Андрей Фролов сегодня наиболее известный поэт из города Орла, писателей «среднего возраста». И дело не в количестве публикаций. Есть такие общелитературные банальности — «свой голос», «своя интонация». Да, это всё верно... но в случае с Андреем Фроловым мы вправе говорить о более редком явлении — своей теме. А это уже серьёзная заявка на внимание читателя... и мир пригородной деревни и тесных двориков старинной городской улицы обретает у Фролова дополнительную подсветку. И стоит он и держится — мир деда, отца, старшего брата — крепким мужицким разумом… и женской, материнской добротой…».

Литературная газета в редакторской колонке «Библиосфера» откликнулась на выход сборника «Посох»: «Одна из главных тем в стихах Андрея Фролова — обычный человек, обыватель, часто даже крестьянин, сельский житель, со всеми его заботами, радостями и бедами.

Нельзя сказать, что Андрея Фролова не тревожат вечные вопросы мироздания и не привлекают философские диспуты, но ближе ему, конечно, земля, природа.

Некоторые стихи Фролова написаны в песенно-баладном жанре… Но это именно стихи, наследующие традиции народного творчества…».

Особенно трогательны, как всегда, комментарии читателей под никнеймами:

— «Всё-таки выше Орла в русской поэзии ни одна провинция не летает...»,

— «Истинная любовь в ваших стихах - всегда тихая, скромная, даже потаенная...»,

— «Одна из Ваших тем — сострадание к нескладному, бедному, сирому... Но нет, «сострадание» -— это не совсем точное слово.

Ваши герои возвышаются надо всем современным ненастоящим миром, надо всеми нынешними, так сказать, элитами…

Они — соль земли русской, я это чувствую всем сердцем, а объяснить в чем дело — не могу. Вы сумели уловить что-то такое, чему нет названия, но к чему душа тянется...».

И наши читатели теперь могут потянуться всей душой к стихам:

***

Линялый август…

Встать до солнца,

Когда ещё в ознобе сад,

И пересуды у колодца

Вчерашние ещё висят;

Набросив – так, на всякий случай, —

На плечи дедовский бушлат,

Хрустя антоновкой пахучей,

Пробраться мимо спящих хат

За край села, где по-над лугом

Туман раскинулся ковром;

Брести в нём, влажном и упругом,

На колокольчики коров;

Ступить в дымящуюся реку

И плыть заре наперерез…

Каких же нужно человеку,

Помимо этого, чудес?

ПИРОГИ

В доме пахнет пирогами.

В доме чисто вымыт пол.

Я давно хожу кругами,

Глядя искоса на стол.

Там укутан в покрывало

Хлопотливый мамин труд.

Уходя, она сказала:

— Не таскайте,

пусть дойдут…

Но какой же запах вкусный!

И с самим собой в борьбе,

Я тащу сестре — с капустой,

С мясом — папе и себе…

Мама громко нас ругает,

Отводя смешливый взгляд.

Если пахнет пирогами,

Значит в доме мир и лад!

ВОРОЖЕЯ

Ходили слухи: бабка ведьма,

Мол, ей и сглазить –— плюнуть раз.

Давно пора ей помереть бы,

Да ведьмам слухи — не указ.

Вот и жила неторопливо,

Мирясь со злобой языков,

И взглядом жгучее крапивы

Стегала души земляков.

Скупа на ласковое слово,

Копной волос белым бела

И подозрительно здорова…

До той поры, как померла.

С кончиной каверзной старухи

Утихомирилась молва…

А на девятый день округе

Хватать не стало волшебства.

Collapse )

Петра Калугина - в "Новых Известиях".



На прошедшей неделе были подведены итоги 8-го Международного литературного конкурса «Кубок Мира по русской поэзии — 2020», в котором принимали участие 230 авторов из 17 стран. Одной из победительниц Конкурса стала Петра Калугина — мы поздравляем поэтессу и расскажем о ее творчестве.
Сергей Алиханов

Петра Калугина родилась в Норильске. Окончила филологический факультет МГУ.

Стихи публиковались в журналах: «Знамя», «Октябрь», «Арион», «Новая Юность», «Нева», «Homolegens», «Русский переплёт», «Подлинник»; на порталах: reading-hall.ru, poembook.ru, stihi.ru и других ресурсах Интернета.

Изданы стихотворные сборники: «Твой город», «Круги на полях», «Изобретение радуги».

Автор психологического романа «Группа», издательство «Эксмо».

Творчество отмечено Золотой медалью «Победитель конкурса «Кубок Мира по русской поэзии — 2016».

Литературный обозреватель портала на «Кубке Мира по русской поэзии».

Член Союза писателей Москвы.

Особый тип образности, присущий поэтике Петры Калугиной, характерен новыми, необычными логическими связями, возникающими в привычной реальности.

Поэтесса словно предвидела, предвосхищала грядущую эпоху разобщённости, которая так внезапно, практически мгновенно вдруг наступила! И утопией такой гармоничной, милой и на самом деле уже достигнутой (!) окажется удаляющийся от нас мир, в котором — еще так недавно! — мы все жили.

Стихам Калугиной свойственна географическая и временная конкретность. Это тем сильнее ощущается, что в каждой ее строфе происходит сближение значений и сущностей до полного их совпадения. При текущей, неспешно разворачивающейся трагедии, и экзальтированный оптимизм, и остаточный — слышимый в дальних отголосках — социалистический пафос превращаются в пародию. Петра Калугина пишет об этом с особой, присущей ей грустной, всегда чуть ироничной интонацией:

Нарядный мир, усевшийся на мель!

Рехнусь – и напишу тебе емейл,

С которым выйду из дому – доставить

По назначенью. Но, пройдя лесок,

Остановлюсь, массируя висок

И простодушно сетуя на память.

...Когда весёлый ветер-лихолёт

Мне крышу окончательно сорвёт, –

Пущу на крылья оба драных ската.

Я буду очень странный механизм:

Коньки, обломки крыши, пара линз

И полный бак чистейшего заката...

Как бы летящая звукопись художественной речи Петры Калугиной предельно выразительна. Но главное, в творчестве поэтессы нет никакой противоположности «бытия и сознания» разрешению которой мы бездарно посвятили и потратили весь 20 век.

Поэтическим голосом, талантом, и женским характером, воплощенным в текст, — лучший и единственный выразитель человеческого сознания! — поэтесса попытается спасти и восстановить хоть какое-то подобие бытия. Ее поэтике и просодии присущи эстетические ценности, заложенные пусть в несколько модернизированные, но все же в классические формы.

Петра Калугина своим творчеством воплощает исконную и такую простую истину: только неустанное, постоянное духовно-поэтическое освоение может спасти и восстановить этот рушащийся мир.

Творчество Петры Калугиной с ритмообразующими значениями, как нельзя лучше, воплощают эту надежду:

Дети грохочут скейтами, лупят в мяч —

Истосковались, бедные, по активностям.

Бабушки группы риска вернулись с дач,

Перетирают кости проклятым вирусам.

В луже под урной — маска, последний «лик»,

Кем-то небрежно скомкана, недоброшена...

Радуюсь, радуюсь осени каждый миг,

Щурюсь на свет и думаю про хорошее

Петра Калугина принимала участие в проекте нашего автора Бориса Кутенкова «Полет разборов» 20-е заседание. А ее поэтический вечер в кафе сейчас особенно трогателен и напоминает, насколько был прав Де Сент Экзюпери, сказав, что «Единственная настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения» —

https://youtu.be/Da-g7ZdO2AY

Творчество Петры Калугиной породило множество откликов и статей.

Александр Славуцкий — журналист и критик, поделился: «Стихи Петры Калугиной по форме вполне традиционны и классичны, как и итальянское имя Петра… они не из далекого прошлого, а из дня сегодняшнего, из окружающей нас повседневности. В ее стихах постоянно встречаются узнаваемые атрибуты современности, социальные сети, Интернет...

В них присутствует и огромный, засасывающий в себя десятки тысяч жизней город, выход в подвижное пространство которого – всегда шаг навстречу чему-то новому.

Стихи одновременно показывают сложность и запутанность внутреннего мира своего героя, наслоение рефлексий, их противоречие между собой и в то же время слегка иронизирует над ним, тем самым если и не решая каких-то существенных, волнующих всех вопросов, но помогая своему читателю пережить их, как бы подставляя плечо, чтобы вмести с ним нести этот груз.... ее поэзия, при всей своей традиционности и классичности, – плоть от плоти нашего времени.

В отличие от шестидесятников, ее стихи лишены общественного пафоса, тут нет лозунгов, она пишет о себе, о личном, но как-то так получается, что, погружаясь в свой внутренний мир, она находит в нем то, что волнует и кажется важным другим. Это «плавучая бездна» бессознательного, и тревожное осознание «неисчислимости» времени жизни, растворенное в том же времени мерцание «тщеславных мнимостей», которых так много присутствует в жизни каждого из нас.

Калугиной удается переплавлять в поэзию, в яркие образы абсолютно все в окружающем ее бытии…

Думаю, каждый читатель, найдет и свое отражение в зеркалах этих красивых, завораживающих стихов...».

Анна Жучкова, литературовед, кандидат филологических наук, написала о только что вышедшем романе «Группа», и одновременно высветила характер творческого процесса — природу «магического кристалла» поэзии Петры Калугиной: «Поток – одновременно и подсознание, и виртуальный мир. Виртуальность, по сути, и есть визуализация бессознательного, наших образов и архетипов...

Работа с подсознательными образами составляет основное содержание… Калугина описывала опыт психологических тренингов… Важно, наполнит ли автор их новым (своим) содержанием. Калугина наполняет...».

Но главное, что на странице портала «стихи.ру» творчество Петры Калугиной породило множество откликов и рецензий читателей — их у нее более ста тысяч! — скрытых в основном под никнеймами:

— «Очаровательно!»,

— «Магические стихи. Растревожили.»,

— «Золотой век - он всегда в прошлом…».

Вовсе нет! Оливковая ветвь внутреннего отзвука — «on line» — дополняется голосами читателей! Золотой век продолжается, и наши читатели могут сами в этом убедиться:

***

Ты умеешь держать дистанцию,

Я — удар.

Ты уходишь — какая разница,

С кем, куда.

До свиданья, прощай ли брошено

Мне всерьез,

Я отвечу: всего хорошего.

Не вопрос.

Не вопрос, не ответ, не ссадина

На душе.

Равновесия точка найдена.

Мне уже

Так легко, так почти на цыпочках

Я иду

По натянутой этой ниточке

В пустоту.

Балансируя, как вальсируя

Где-то над.

Говори мне, что я красивая

Невпопад.

Говори мне, что я хорошая, —

Так и есть.

Говори мне, что я бескожая —

Здесь и здесь.

Говори, обнимай, отталкивай,

Будь чужим.

Мы не этим ли кругом замкнутым

Дорожим?

И не это ли нам так нравится, —

Лед и жар?

Ты умеешь держать дистанцию.

Я — удар.

***

А я бы любила, когда бы могла,

Настырную осень, настойку тепла

В янтарно-рубиновой склянке,

Растрепанных листьев изнанки

На мокром асфальте, в оконцах воды,

Где свет фонарей поджигает следы

Недавно ушедшего лета:

Так надо, такая примета.

А я бы любила — и ветер, и дождь,

Когда бы забыла, что нас не вернешь

Друг другу, ни даже на вечер.

Ни даже на автоответчик.

И это — нормально, забудь, не дрожи

От бьющего тело озноба души.

Подумаешь тоже — зазноба!

Всё так. Только я всё равно бы

Любила, ходила бы парком одним —

Кленовым, бубновым, неважно каким,

Бубнила бы: здравствуй, ну как ты,

Деля на сердечные такты

Два слога, которые — имя твое.

И даже не спрашивай: «что тебе в нем?»

Мне в нем — ничего, ничего нет.

Оно меня больше не помнит…

А я бы любила — да я и люблю, —

Как время ползет, приближаясь к нулю,

А место теряет значенье,

Оставив лишь отзвук качельный.

И дымку, и дым не твоих сигарет,

И это не ты мне оглянешься вслед,

Не я тебе это, шалея

От радости, кинусь на шею.

Но всё это глупости, всё ерунда,

Я просто одна, и иду в никуда,

Сквозь парк, от всего отрешенный

Резной параллелью решетки.

…И воздух — такой, словно тянут извне

Всю душу за все оголенные «не»

Из тела, как будто из комы.

Туда, где уже невесомы,

Уже неважны ни слова, ни дела.

Но я бы любила… когда бы могла.

Collapse )