August 12th, 2021

Ольга Седакова в "Новых Известиях"

На прошедшей неделе в Культурном центре «Покровские ворота» в режиме «on-line» прошла презентация книги стихотворных переводов Ольги Седаковой.: «Четыре поэта: Райнер Мария Рильке, Поль Клодель, Томас Стернз Элиот, Пауль Целан». Это прекрасный повод познакомить наших читателей с поэтической вселенной Ольги Седаковой.

Сергей Алиханов

Ольга Седакова родилась в Москве, окончила филологический факультет МГУ и Аспирантуру Института славяноведения АН СССР.

Поэтические сборники Ольги Седаковой: «Дикий шиповник. Легенды и фантазии», «Тристан и Изольда», «Ворота, Окна, Арки», «Стансы в манере Александра Попа», «Стелы и надписи», «Ямбы», «Китайское путешествие», «Шёлк времени» (билингва), «Стихи», «The Wild Rose» (билингва), «Путешествие волхвов», «Элегии», «Вечерняя песня», «Начало книги», «Всё, и сразу», двухтомник «Стихи. Проза», «Четырехтомное собрание сочинений».

Вместе с переводами, прозаическими произведениями, филологическими и философскими трудами у Ольги Седаковой вышло 68 книг — на русском, английском, итальянском, французском, немецком, иврите, датском, шведском, нидерландском, украинском и польском языках.

Творчество отмечено: премией Андрея Белого, Парижской премией русскому поэту, Пушкинской стипендией Топфера, Европейской премией поэзии, премией «Христианские корни Европы», премией имени Владимира Соловьева, Литературной премией Александра Солженицына, премией Международного Фестиваля поэзии в Дуресе, премией за переводы стихов Пауля Целана — «Инолиттл», премией «За лучшую книгу года для детей младшего возраста», премией «Кампосанпьеро», премией «Данте Алигьери» (Premio Laurentum), премией «Мастер» Гильдии «Мастера художественного перевода», журнала «Знамя».

Ольга Седакова — офицер Ордена Искусств и словесности Французской Республики (Officier d’ Ordre des Arts et des Lettres de la République Française), и Академик «Sapientia et Scientia» (Рим).

Работает Старшим научным сотрудником Института мировой культуры МГУ, и преподает на кафедре «Теории и истории мировой культуры» философского факультета МГУ.

Ольга Седакова воплощает в своем творчестве единение европейской христианской цивилизации. Поэтесса — одна! — сумела возродить в русской поэзии эпоху классицизма. В ее стихах умозрительные идеи вновь воплощаются в наглядные образы.

Понять природу воздействия стихов Седаковой на читателей можно только из дотелевизионной эпохи. Когда «слово» было всемогущим, самоценным, и не зависело ни от контекста, ни от мелькающих на экранах событий и происшествий, требующих немедленных комментариев — тем самым заставляя само «слово» играть суфлерскую, вторичную роль.

Синтез христианства и логики Аристотеля в творчестве Седаковой победительно утвержден. И в то же время, в результате неустанного поиска новых выразительных и художественных средств, поэтесса все неуклоннее и все чаще использует неточные и нечеткие образы, аналогичные использованию лингвистических переменных и нечеткой логики. И это вовсе не с целью эпатажного воздействия на массовую публику или на психику читателя. Ольга Седакова находит в просодии новые, необыкновенные пути вхождения классической поэзии в современный компьютерный мир:

И лепестки себя кидают,

и распускается вода,

и так колонны расцветают,

что сердце бьется от стыда.

И человек ли угадает,

зачем насажен этот сад,

зачем нас в горе покидают

и в радости зовут назад

и – попрощайтесь! – говорят

и снова прошлым окружают…

Поразительная фонетическая организация, тонкая аллитерация стиха органично сочетается у Седаковой с применением особых, резко выраженных противопоставлений и понятий. Причем, корреспондируют не только звуки, но и темы. Литературной и исторической гиперссылкой — не вырождаясь в пресловутую гражданскую лирику! — являются античные реалии в стихах Ольги Седаковой. Стихотворение «Лициний» — продолжение именно Пушкинского «к Лицинию», а вовсе не обращение к образу и персонажу древнеримской истории.

Поэтесса продолжает традицию реалистического — пусть и возникшего в незапамятные времена художественного метода. И как в классике жанра, карает только тот бог, который живет в душах современников:

На корабле государства мы едем сдыхать от позора.

Ибо кому же охота железо лизать на морозе?

Ибо не небо – земля, ибо и завтра – не скоро,

а сегодня шумит. А сегодня – как старец Тиресий.

Старый образ бабочки и свечи принесу я из трюма:

нужно мне поглядеть сильной смерти крылья и корни.

Там и пойдет океан причитать, как слепец, сочиняющий думу

перед жадным народом, который его не накормит.

И следом невольно возникает в памяти, и слышится пушкинское: «Свободой Рим возрос, а рабством погублен».

Сокровенность, необыкновенная сила творческой воли, значимость высшего замысла, лирическое познание и проникновение в окружающий и во внутренний мир — в чтении стихов Ольги Седаковой — видео:

https://youtu.be/HMUbksjvktI

В содержании недавно вышедшей книги под общим названием «Ольга Седакова — Стихи, смыслы прочтения» - статьи четырнадцати критиков из шести стран и все они посвящены анализу творчества выдающейся поэтессы.

Ксения Голубович — писательница, литературный критик, кандидат филологических наук, поделилась: «...для Ольги Седаковой поэтическое соответствие определенному историческому опыту, рассеяны по всей ее творческой работе...

Это и многочисленные эссе, посвященные гуманитарной катастрофе ХХ века в России и ее последствиям и поэтические произведения... но также и вся ее поэтика, которая создавалась в осознанном конфликте с традициями советской поэзии, ее рефлексия о недостаточности западного способа продумывания многих базовых метафизических понятий…

Однако именно потому, что мы имеем дело еще и с поэтом, или прежде всего с поэтом, мы понимаем, что вызов этот принят не извне, а изнутри… мы будем рассматривать как свидетельства более глубинного чувства происходящего, более опасных необходимостей,

чем только необходимости нашего интеллекта. Мы будем рассматривать их как свидетельства поэтического опыта...».

Михаил Перепелкин, критик, кандидат филологических наук в своей диссертации, посвященной исследованию творчества Ольги Седаковой, написал: «Формирование основ лирической системы Ольги Седаковой пришлось на семидесятые годы, сменившие оттепель 60-х и вошедшие в историю русской литературы одновременно как «безголосые» и духовно насыщенные.

В 1986 году в Париже вышла книга стихов О. Седаковой «Врата, окна, арки» …была одна из первых попыток осмысления своеобразия художественного мира поэта, в атмосферу «культурного тупика и распада» выступившего с новой системой ценностей…

Поэтесса последовательно заставляет свой творческий дар вести его по заранее намеченному маршруту в различные области Неведомого…

Парижский сборник и послесловие к нему стали важным шагом в изучении творчества Седаковой, которое в России все еще оставалось известным очень немногим по публикациям в самиздате.

Ситуация начала меняться к концу восьмидесятых.

В октябрьском номере «Дружбы народов» за 1988 год впервые — тогда еще в Советском Союзе — не подпольно, а совершенно открыто появилась подборка из нескольких стихотворений Седаковой с предисловием Вячеслава Всеволодовича Иванова.

Ученый увидел в стихах Седаковой не просто рядовое, а давно и напряженно ожидаемое явление подлинной поэзии, вобравшее в себя сразу несколько живых традиций русской и мировой поэзии. «Иногда ее предшественники названы в самом тексте (Заболоцкий, Хлебников), другой раз вы угадываете повторяющуюся цитату, — пишет В. Иванов. — Но все эти звенья поэтической родословной нужны, как и знаки родства с другими искусствами — музыкой прежде всего, — только для того, чтобы в стихах естественно прозвучали голоса деревьев и неба»…

Елена Яковлева публицист, редактор отдела «Общество» «Российской газеты», поехала летом в Азаровку на дачу в гости к Ольге Седаковой — и вот что она там увидела: «Азаровка, уже существующая в моем воображении благодаря посвященным ей стихам…

/И сад невероятно ухожен/...

Я была уверена, что Ольга Седакова больше любит дикую природу, чем обихоженную.

А из-за решетчатого забора смотрит возделанный рай — из флоксов, лилий, роз и красивой яблони посредине складно растущих цветов.

— Это белый налив. Бибихин посадил, — говорит хозяйка.

Откусить яблоко или домой взять, как талисман?

— Соток 20 у вас? —промеряю глазом уходящую к реке даль сада с бибихинской яблоней в центре.

— Ну что вы — 40. Здесь раньше бабушка и тетя сажали картошку. А у предыдущих хозяев даже скотина была…

Дом, построенный в начале XX века («Хозяин построил и ушел на Первую мировую войну»), уже врос в землю, но обшит светлыми современными полубревнами (старые наличники при этом, конечно, сохранены), в нем заменены все дряхлости, в прошлом году — большое дело! — поменяли полы.

На первую серьезную премию, полученную поэтом в 2003 году, к дому была пристроена названная в честь нее «Солженицынская веранда».

Чуть дальше, в глубине сада, - летний «Папский домик», построенный на Ватиканскую премию имени русского философа Владимира Соловьева «Христианские корни Европы», лауреатом которой Седакова также была.

На Солженицынской веранде — археологическая карта Сардинии, где она преподавала, детский рисунок какого-то невообразимого петуха, карта мира, яблоки в корзине и букет столь утонченных луговых цветов…

На даче в любимой Азаровке лучше всего пишутся стихи и тексты о Данте.

В саду есть четыре уголка, обозначающие смыслы и токи азаровской жизни поэта.

В «уголке Шопена», где на тонкой дымовой трубе стоит маленький бюст композитора, снятый Ольгой Александровной со своего детского фортепиано, мы просто постояли.

В «уголке Пушкина» с облепихой, напоминающей цветом листьев оливу, и туей, похожей на кипарис («Мне важно, чтобы вокруг Пушкина чувствовалась Греция»), посидели на белых садовых креслах...

Я задам ей вопрос надежды: не несет ли в себе наша запертая санкциями жизнь и невольное превращение из окраины мирового архипелага в самостоятельный остров шанса для «культурного ренессанса» ...

Она ответит очень мудро: ни открытость не гарантирует возникновение чего-то такого, ни закрытость. Это может и произойти, и не произойти...».

На самом деле ответы на все вопросы поэтесса дает в своих стихах:

***

Две книги несу, безмерно уходя,

но не путем ожесточенья –

дорогой милости, явлением дождя,

пережиданием значенья.

И обе видящие, обе надо мной

летят и держат освещенье:

как ларь летающий, как ящик потайной,

открыта тьма предназначенья.

***

С нежностью и глубиной –

ибо только нежность глубока,

только глубина обладает нежностью, –

в тысяче лиц я узнаю, кто ее видел,

на кого поглядела из каменных вещей,

как из стеклянных

нежная глубина и глубокая нежность.

Так зажигайся,

теплый светильник запада,

фонарь, капкан мотыльков.

Поговори еще с нашим

светом домашним,

солнце нежности и глубины,

солнце, покидающее землю,

первое, последнее солнце.

***

Как не дрогнувши вишни потрогать?

Эти вишни дыханья темней

собирают и пробуют копоть

неизвестных и сжатых огней.

Собирают, но слаще и чище,

чем придумать позволено мне

в черенках и почтении птичьем,

в трепетанье, в ученье, во тьме.

***

Где тени над молью дежурят,

и живы еще за дверьми,

в широкую шубу чужую

меня до утра заверни.

Не знаю соседства пригожей

для жестких коленей и рук,

чем пыль меховая в прихожей

и медью обитый сундук.

Но слаще и меди, и пыли

под веками теплый свинец…

Кому меня здесь поручили?

ли вспомнить, отец?

***

Я имя твое отложу про запас,

про святочный сон в золотой канители:

судьба удалась, и пурга улеглась,

играют огни, созревают свирели,

восходит сокровище крови моей,

глухое сиротство, куда обогреться,

закутавши хворые ветки в тряпье,

приходят деревья путем погорельцев.

Лицинию

Помнишь, апрель наступал? а вот уж в его середине,

как в морском путешествии – ветра свист и вещие рощи.

Но как мне хочется жить! Это просто нелепо, Лициний,

словно пробку топить в океане погибели общей.

На корабле государства мы едем сдыхать от позора.

Ибо кому же охота железо лизать на морозе?

Ибо не небо – земля, ибо и завтра – не скоро,

а сегодня шумит. А сегодня – как старец Тиресий.

Старый образ бабочки и свечи принесу я из трюма:

нужно мне поглядеть сильной смерти крылья и корни.

Там и пойдет океан причитать, как слепец, сочиняющий думу

перед жадным народом, который его не накормит.

О океан-мотылек! кто сложил, кто раскрыл твои крылья? кто ложками линий

вычерпал сердце мое так, что там ничего не осталось?

Вот как живет океан. Кто живет, расскажи мне, Лициний,

в золотой середине свечи, чтоб она и в конце улыбалась?

Кот, бабочка, свеча

I.

Из подозренья, бормотанья,

из замиранья на лету

я слабое повествованье

зажгу, как свечку на свету:

пусть дух, вернувшийся из чащи,

полуглядящий, полуспящий,

свернется на ковре, как кот:

кот серафический, молчащий –

и малахит его редчайший

по мне событья узнаёт.

II.

Глядит волнующая сила –

вода, не сдавшаяся нам.

Она когда-то выходила

навстречу первым кораблям,

она круг Арго холодела,

как смерть сама, – но им глядела,

и вещие его бока

то разжимала, то сжимала,

как музыка свое начало,

как радужка вокруг зрачка.

III.

И мы пойдем, как заклинанье,

в кошачье зрение, в нигде,

в тень, отразившую сиянье,

в сиянье тени на воде:

душа венчает поколенья.

как сон, враждебный пробужденью,

венчает бодрствующий день, –

и зеркальце летит над нами,

держа в волшебной амальгаме

лица невиданного тень.

IV.

Как если бабочка ночная

влетит – и время повернет,

и, что-то отражать скучая,

то вычеркнет, то отчеркнет –

вас не тянуло обернуться,

расплескивая жизнь из блюдца,

туда, где всё произошло?

где облика немая сцена

неповторимо неизменно

глядит в Нарциссово стекло.

V.

Но, быть застигнутым рискуя,

он мириады подыскал

порхающих почти вплотную

увеличительных зеркал.

Когда крупица отраженья

внушит ребенку подозренье

о том, что зрительнее глаз, –

скорей, чем мы отдернем руку,

в малине увидав гадюку,

он от себя отдернет нас.

VI.

Но горе! наполняясь тенью,

любя без памяти, шагнуть –

и зренье оторвать от зренья,

и свет от света отвернуть! –

и вещество существованья

опять без центра и названья

рассыпалось среди других,

как пыль, пронзенная сознаньем

и бесконечным состраданьем

и окликанием живых…

VII.

Свеча бесценная, кошачья!

Ты наполняешь этот дом,

с которым память ходит плача,

как сумасшедший с фонарем.

Душа, венчая поколенья, –

не сон, враждебный пробужденью,

а только в сон свободный шаг.

И ты сияешь ночью дачной

в среде, для сердца непрозрачной,

в саду высоком, как чердак.

VIII

И ты сияешь за пределом

той темноты, где я живу,

чтоб темнота похорошела

и сон увидел наяву

сиянье трезвое, густое,

сиянье бденья золотое

и помнящее про него –

как будто вся душа припала

к земле, с которой исчезало

любимейшее существо…

Смерть Алексия, Римского Угодника

(Легенда седьмая)

Ты сад, ты сад патрицианский,

ты мрамор, к сердцу привитой,

шумишь над снящейся водой,

над юностью медитерранской,

делясь последней красотой

с усыновленным сиротой.

И лепестки себя кидают,

и распускается вода,

и так колонны расцветают,

что сердце бьется от стыда.

И человек ли угадает,

зачем насажен этот сад,

зачем нас в горе покидают

и в радости зовут назад

и – попрощайтесь! – говорят

и снова прошлым окружают.

И вот окно выходит в сад.

Как в слабоумном отраженье,

он узнаёт свой новый взгляд

в его стесненье и стяженье.

Волокна верят и болят:

– Неужто Бог идет, как яд?

Идет, как яд идет в крови,

и, безопасный иноверцу,

Он только слышащее сердце

рвет, словно письмо любви.

И сердце просит: – Разорви!

Я слышу хищное сниженье

другой столицы. Перед той

ты – сдержанное униженье,

предместье юности второй.

Семейный плач, наемный вой. –

со светом требует меня.

Я выйду, глаз не поднимая

и шага не переменя.

И если время утешает,

то примет вас, как слезный плат,

как со свечи нагар снимают,

как в окна ласточки летят.

Как я иду в глаза из глаз

уже в слезах воспоминанья,

я – голос, поднятый за вас,

и принятое подаянье.

Ни темной старины заветные преданья

Есть странная привязанность к земле,

нелюбящей; быть может, обреченной.

И ни родной язык, в его молочной мгле

играющий купелью возмущенной,

не столько дорог мне, ни ветхие черты

давнопрошедшей нищеты,

премудрости неразличенной.

И ни поля, где сеялась тоска

и где шумит несжатым хлебом

свои сказания бесчисленней песка

вина перед землей и небом:

– О, не надейся, что тебя спасут:

мы малодушны и убоги.

Один святой полюбит Божий суд

и хвалит казнь, к какой его везут,

и ветер на пустой дороге.

МУЗЫКА

У воздушных ворот, как теперь говорят, перед небесной степью,

где вот-вот поплывут полубесплотные солончаки,

в одиночку, как обыкновенно, плутая по великолепью

ойкумены, коверкая разнообразные языки,

в ожидании неизвестно чего: не счастья, не муки,

не внезапной прозрачности непрозрачного бытия,

вслушиваясь, как сторожевая собака, я различаю звуки –

звуки не звуки: прелюдию к музыке, которую никто не назовет: моя,

ибо она более чем ничья: музыка, у которой ни лада ни вида,

ни кола ни двора, ни тактовой черты,

ни пяти линеек, изобретенных Гвидо:

только перемещения недоступности и высоты.

Музыка, небо Марса, звезда старинного боя,

где мы сразу же и бесповоротно побеждены

приближеньем вооруженных отрядов дали, ударами прибоя,

первым прикосновением волны.

О тебе я просила на холме Сиона,

не вспоминая ни ближних, ни дальних, никого, ничего –

ради незвучащего звука, ради незвенящего звона,

ради всевластья, ради всестрастья твоего.

Это город в середине Европы,

его воздушные ворота: кажется, Будапешт, но великолепный вид

набережных его и башен я не увижу, и ничуть не охота,

и ничуть не жаль. Это транзит. Музыка, это транзит.

Все пройдет, все пропадет, все мягко, мягко стелет…

Но прежде усыпления, прежде ускоряющегося соскальзывания с высоты –

знаменитый походный оркестр, музыка Пети Ростова, которого наутро застрелят,

готовится к выходу из-за полога космической глухоты.

И каждый – ее дирижер. Ну, валяй моя музыка! сначала эти,

как они? струнные, все вместе. Хорошо. Теперь –

виолончель, то есть душа моя: самый надежный звук на свете,

не целясь попадающий в цель.

И теперь: клекот лавы в жерлах действующего вулкана,

стрекот деревенского запечного сверчка,

сердце океана, стучащее в груди океана,

пока оно бьется, музыка, мы живы, пока ни клочка

земли тебе не принадлежит, ни славы, ни уверенья, ни успеха,

пока ты лежишь, как Лазарь у чужих ворот,

сердце может еще поглядеться в сердце, как эхо в эхо,

в вещь бессмертную, в ливень, который, как любовь, не перестает.

ЛЕГЕНДА ВТОРАЯ

Среди путей, врученных сердцу,

есть путь, пробитый в оны дни:

переселенцы, погорельцы

и все, кто ходит, как они, -

в груди удерживая душу,

одежду стягивая, шаг

твердя за шагом - чтоб не слушать

надежды кнут и свист в ушах.

Кто знал, что Бог - попутный ветер? -

ветров враждебная семья,

чтоб выпрямиться при ответе

и дрогнуть, противостоя,

и от любви на землю пасть,

и тело крепкое проклясть -

ларец, закрытый на земле,

и руки так они согнули,

как будто Богу протянули

вино в запаянном стекле:

- Открой же наконец, испробуй,

таков ли вкус его и вид,

как даль, настоенная злобой,

Тебя предчувствовать велит!

БАЛЛАДА ПРОДОЛЖЕНИЯ

И путник усталый на бога роптал.

А. С. П.

В пустынных степях аравийской земли...

М. Ю. Л.

Он шел из Вифании в Иерусалим...

Б. Л. П.

И страшно и холодно стало в лесу.

Куда он зашел? И зачем на весу

судьбу его держат, короткую воду

в стакане безумном, в стекле из природы,

из слабости: вдруг раскатиться, как ртуть.

И шел он, и слезы боялся смахнуть.

И некогда было: еще за ольху -

и вырастет ветер, как город вверху,

и дрогнет душа от собачьего лая.

И слабая жизнь, у стола засыпая,

бренча в угольках, завывая в трубе,

опять, как к ребенку, нагнется к тебе.

Но прежде проснется, кто в доме уснул,

услышит, что голосом сделался гул,

и в окна посмотрит, и встретит у входа

с лицом, говорящим: Я ум и свобода,

я все, чего нет у тебя впереди.

Но хлеба не жалко, и ты заходи.

И долго, пока он еще исчезал,

и знал, что упал, и стакан расплескал,

как этого просит старик, пораженный

худым долголетьем, как хочет влюбленный

его расплескать, оставаясь вдвоем, -

а он не просил, и не помнил о том. -

Но долго, пока он еще исчезал,

и мимо него этот сброд проползал,

который и взгляда людского стыдится,

и в дуплах, и в норах, и в щелях плодится -

а здесь проползал, не стыдясь его глаз,

как будто он не жил и не был у нас. -

Так долго, пока он еще исчезал,

твердил он: Ты все, чего я не узнал,

ты ум и свобода, ты полное зренье,

я - обликом ставшее кровотеченье.

И тут раздалось, обрывая его:

- Я ум и свобода, но ты - торжество.

***

То в теплом золоте, в широких переплетах,

а то в отрепье дорогом

ты глаз кормилица, как ласточка, крылатых,

и с переломанным крылом.

И там, где ты, и где прикрыться нечем,

где все уже оборвалось -

ты глаз кормилица, забывших об увечье,

летающих до звезд.

ПОБЕГ БЛУДНОГО СЫНА

Ты все - как сердце после бега,

невиданное торжество,

ты жизнь, живая до того,

что стонешь, глядя из ковчега

в пучину гнева самого

и требуешь уничтоженья:

движенья в ужасе, вверженья

в ликующее вещество.

И нет меня, когда не море

твоих внушений об одном.

И только ищущее горе

люблю я в имени твоем.

Другие в нем искали света.

Мне нет ни брата, ни совета.

Я не жалею ни о ком.

Пускай любовь по дому шарит,

и двери заперты на ключ -

мне черный сад в глаза ударит,

шатаясь, как фонарный луч.

И сад, как дух, когда горели

в огне, и землю клятвы ели,

и дух, как в древности, дремуч.

Ты жить велишь - а я не буду.

И ты зовешь - но я молчу.

О. смерть - переполненье чуда.

Отец, я ужаса хочу.

И, видимую отовсюду,

пусти ты душу, как Иуду.

идти по черному лучу!.. -

и, словно в глубине колодца,

все звезды вобрались в одну,

в одну, тяжелую от сходства.

Притягиваемую ко дну

так быстро, что она клянется,

что выстрадает - и вернется,

как тьму, съедая глубину

и отражая до конца

лицо влюбленного отца.

* * *

Летят имена из волшебного рога,

но луг выбирает язык:

разумный - он разума азбуку трогал,

безумный - как слово возник.

Там старшая жизнь не дыша поднимает

египетский уединенный цветок.

Другая смешалась и ветки ломает

и мокрые руки к щекам прижимает…

ВОДА-КРЕСТЬЯНКА

бабушке

Ты гулюшки над старой люлькой,

где дети нянчили детей,

яйцо с наклеванной скорлупкой

и дух, и голубь их ночей,

голубка, запертая крепко,

холопка мельничихи злой -

но к веткам ты подвяжешь клетку

и кормишь хлебом и крупой.

По небу голуби летают,

ребенок спит и дом растет

и вся, как лодка золотая,

к нам госпожа вода плывет.

ТРИ ЗЕРКАЛА

1. ЖЕНЩИНА У ЗЕРКАЛА

Не снизу, а как из-за некоей двери,

полурастворенной в святящийся зал,

из верных, как детское имя, материй,

как явная правда из многих поверий

является женщина возле зеркал.

И вот она встала, и так посмотрела,

как будто зажмурившись вдела в иглу

крученую нить назначенья и тела -

и тут же забылась, и нитка свистела,

И сотни иголок валились во мглу.

И сотни вещей возвращались с поклоном

к сосновым ветвям, в темноте восхищенным

и так сострадающим этой борьбе

любви, воплощенной со взглядом влюбленным -

и думала я, удивляясь себе:

когда бы не стыд и не смертная скука,

не жизнь моя, виснущая на руках,

я кинула б все пред тобою, как штуку

материи, затканной светом, - и ну-ка! -

взлетающей сразу же скопищем птах.

И каждому б образу я наказала:

ты можешь убить, но иди - и щади.

Ты можешь и здесь - но иди с чудесами,

исчезни, как зеркало перед глазами.

и просто, как сердце, забейся в груди.

И встала она, и руками закрыла

лицо свое: то, что в лице ее было,

что было в руках ее, вся эта тьма

прошла, как судьба над свободным созданьем,

и это могло показаться рыданьем,

но было виденьем, сводящим с ума.

2. СТАРЫЙ ЛОМ

Дух тысячи бед обитал в коридорах

и шубы наполнены были распадом,

когда, зарываясь в их плачущий ворох,

почуешь, что жизнь твоя вовсе не рядом,

а там, в антресолях, лишенных кого-то,

как бусы и перстни из захороненья,

где внутренний ужас сидит за работой,

чтоб выйти наружу и сделать движенье.

- Послушай меня, я ненужное имя.

я призрак наследственный, сон издалека,

где тени толкаются между живыми

и так же ведут допотопную склоку

с судьбою, вовеки взыскующей жертвы,

живущей вовеки в пространствах просторны!

Так что ж она здесь отразилась, как мертвый

в подземных озерах желез кроветворных?

Неужто и мы при потушенном свете

допишем историю смерти и плоти?

неужто и я прочитаю, как эти,

истлевшую книгу в сыром переплете?

Есть город враждебный внутри человека,

могучие стены, влюбленные в тленье,

и там, поднимая последнее эхо,

болезненно живо открыто растенье.

3. ПРОРОК

Пусть знают, как образ Твой руки ломает,

когда темнота, и кусками вода

летит и летит, и уже не желает,

но падая, вся попадает сюда.

Пусть знают, как страшное сердце ликует

уже на ходу, выходя из ума,

как руки ломает, как в тьму никакую

летит она, тьма, ужаснувшись сама.

И жизнь проглотив, как большую обиду,

и там, пропадая из бывших людей,

размахивать будет, как сердцем Давида,

болезнью, и крышей, и кожей моей.

Что было, - то было со мною. И хуже:

со всеми, про всех и у всех на устах

не кончит меня отбивать, как оружье

пощады любой

и согласья па взмах.

Семь стихотворений

1.

Печаль таинственна, и сила глубока.

Семь тысяч лет в какой-нибудь долине

она лежала, и когтями ледника

ее меняли и ценили.

А то поднимется, как полный водоем, –

и листьям хочется сознанья.

И хочется глядеть в неосвещенный дом,

где спит, как ливень, мирозданье.

2

Ни морем, ни древом, ни крепкой звездой,

ни ночью глубокой, ни днем превеликим –

ничем не утешится разум земной,

но только любовью отца и владыки.

Ты, слово мое, как сады в глубине,

ты, слава моя, как сады и ограды,

как может больной поклониться земле –

тому, чего нет, чего больше не надо.

3

Блудный сын возвратится, Иосиф придет в Ханаан

молодым, как всегда, и прекрасным сновидцем.

И вода глубины, и огонь перевернутых стран

снова будущим будут и в будущем будут двоиться.

– Поднимись, блудный сын, ты забыл, как живут на земле.

Погляди, как малейшее мир победит и пребудет.

И вода есть зола неизвестных огней, и в золе

держит наш Господин наше счастье и мертвого будит.

4

Я не могу подумать о тебе,

чтобы меня не поразило горе.

И странно это – почему?

Есть, говорят, сверхтяжелые звезды.

Кажется мне, что любовь тяжела,

как будто падает

Она всегда

как будто падает –

и не как лист на воду

и не как камень с высоты

– нет, как разумнейшее существо,

лицом, ладонями, локтями

сползая по какой-то кладке…

5

Всегда есть шаг, всегда есть ход, всегда есть путь.

Да не сдадимся низким целям.

Так реки, падая, твердят ущельям:

всегда есть шаг,

всегда есть ход,

всегда есть путь.

Как труп, лежу я где-нибудь – или в начале наважденья?

Но кто попробует? Кто вытерпит виденье,

глядящее в пустую грудь?

Всегда есть шаг,

всегда есть ход,

всегда есть путь.

6

Когда настанет час,

и молот взмахнутый сойдется с наковальней,

и позовут людей от родины печальной,

какого от какой, какого от кого,

от сна, от палача, от сердца своего,

от всей немилости.

И мученики встанут

и скажут: Не зачисли им за грех!

Мы точно знаем, что они не знают,

что делают.

Кто это знает?

кто знает то, что больше всех?

Как молнии мгновенные деревья

и разветвленные, как дуб,

зло падает, уничтожая ум.

Кто, кто поможет им не жечь,

не мучить, не убивать?

7

Я так люблю эти дома,

принадлежащие молитве,

эти огни, принадлежащие любви,

и в долгом плаванье Часов или Вечерни

голос, как голубь с известием земли:

– Ну поднимись, несчастное созданье,

и поделись со мной, чем Бог тебе подаст;

мы вместе так и так,

и на руках страданья,

как дитя простое, укачают нас.

BЕTEP ПРОЩАНЬЯ

Ветер прощанья подходит и судит.

Видит едва ли и слышит едва.

И, как не знавшие грамоте люди,

мы повторяем чужие слова:

об упокоении сущим и бывшим,

откуда же гнев отбежит и гроза,

и о страданье, глаза не открывшем,

о поруганье, закрывшем глаза.

И обо всем, чего мы не исполним,

чем и во сне не попробуем быть.

- Славно - скажи мне - что мы не запомним

и что тебя не сумеем забыть.

Славно любить это благо живое,

золото, пахнущее дождем.

Если ты боль - то и это с тобою,

если ты сад, где мы счастья не ждем.

АЗАРОВКА

сюита пейзажей

1. РОДНИК

И первую - тем, кто толпится у входа,

из внутренних глаз улыбаясь тебе,

и пьет, и не выпьет влюбленную воду -

целебную воду любви о себе.

И свет троеручный жаленья и славы

и боли, полюбленной до конца,

стоит над тобой, и лучатся суставы

круглится ладонь, накрывая птенца.

И хочется мне измененную чашу

тебе поднести, баснословный фиал,

звучащий, как сердце промытое наше,

чтоб Моцарт Горация перепевал.

2. ПОЛЯНА

Здесь было поместье, и липы вели

туда, где Эрасты читали Фобласов,

а ратное дело стояло вдали.

Как мелкие розы, аккорды цвели

и чудно дичали Расиновы фразы.

Виньетка в стране, где не рос виноград!

но все же когда-нибудь это умели,

когда соловей задохнулся, как брат,

обрушивши в пруд неухоженный сад,

над Лизой, над лучшей из здешних Офелий.

Так лучшие часы сосредоточат нас

на острие иглы спасенья,

где мучится любовь, и где впадает зренье

в многоволнуемый алмаз.

И жизнь глядит на жизнь, уничтожая грани,

и все глаза твоих медуз -

один укол, одна анестезия ткани,

один страдающий союз.

3. В КУСТАХ

Ведь и я -

это выйдет из слуха, из леса сухого:

- жила я когда-то.

дурочкой здешней была я, к работе негодной, и только

что воду носила в родительский дом по ступеням

богатым.

Так и жила я и воду чужую носила, а можно ли пить,

не спросила.

Старая женщина с сердцем тяжелым, как капля на ягоде,

вдруг надо мной наклонилась:

Пора, говорит, собирайся.

и повезли,

и колеса стучали по бревнам горбатым.

Плакало, капало, в доме скрипело, но мы-то уже не слыхали:

мы медленно, медленно траву лечебную из темноты выбирали:

буквицу, донник, поменник...

4. ИВЫ

Серебрянных, белых, зеленых, седых,

то выдохнувших, то вобравших дыханье,

но круглых и круглых над ходом воды,

над бегом и холодом и задыханьем!

другим и велят темноту приподнять,

но их никогда не попросят об этом -

всегдашних хранительниц хмурого дня.

кормилиц ненастного сильного света.

5. ХОЛМЫ

Когда победитель, не веря себе,

черту переходит и смотрит снаружи,

он видит, что там еще дело в борьбе,

и бич состязания уже и уже.

Там скачки в честь вечного дня Ильина,

в честь внутренних гроз, образующих почву,

зажмурив глаза и разжав стремена,

роняя с повозки небесную почту.

И внутренний к нам выбегает народ

и сыплет цветами изорванных денег

оттуда, где села, где мальчик идет,

рассеянно свищет и хлещет репейник,

где тысяча сот коробов высоты,

и хлещет надежда, и ломит запястье,

и падает дух, и роняет цветы,

сраженный обширностью замысла счастья.

6. ВЫСОКИЙ ЛУГ

На медленном зное подруга лугов

и света подруга на медленном зное

лежит -- и уходит лицо глубоко

в повисшее зеркало передвижное.

Пространство похоже на мысли больных:

оно за последние двери ни шагу:

- Я встану, я встану с цветов луговых,

но ты расскажи мне, куда же я лягу...

И сердцебиенье нагнется над ней,

головокруженье поклонится в ноги:

ты лежа летишь, ты летишь на спине,

летишь, как убогий на общем пороге.

7. ДЕРЕВНЯ

Как если ребенок тому, что живет,

захочет найти инструмент многоствольный,

и клавиши гладит, и просит, и бьет -

но все не похоже; и вот, недовольный,

он крышку захлопнет и сам запоет,

так эти дома выступают невольно

из темных деревьев, и ночь настает.

Они, как лампады, висят на холме.

Их, кажется, семь. Но безмерно спокоен

их счет, и себя умножает в уме.

А тот, кто снаружи, считать недостоин.

Они безымянны, как имя одно.

В них мертвые входят, когда их попросят,

и воют собаки, но это выносят,

и видят луну, как большое окно.

откуда посмотрят и сниться придут,

и масла в висячие чаши нальют.

8. ВЕЩАЯ ПТИЦА

А там, далеко, где бормочет вода

нерусскую речь, и глаза человека

ни зги не увидят, и, рухнув туда,

глухим и немым возвращается эхо,

там вещая полночь по зарослям ищет

и черный манок вынимает, и свищет -

и птица летит, выбираясь с трудом,

как будто ища позабытые двери.

Себя ли ей хочется бросить, как дом

свои времена обогнавшей потери?

Но, чтоб ей не сбиться, за нею идут,

и черный фонарь перед нею несут.

- О Господи, Господи, тело мое

давно уже стадо подобием щели,

в которую смотрят на дело свое

те силы, какие меня разглядели, -

и вот, поднимаясь и падая в нем,

я переполняю летающий дом!

9. ЛЕСНАЯ ДОРОГА

И пахнут цветы тяжелей, чем всегда.

И приоткрывая запретную створку,

лесная дорога уходит туда -

к жилищам невидимых, к птичьему Орку,

где речка поет с неразомкнутым ртом

про прошлую жизнь без названья и цели

и грешные души вздыхают о том,

что варят для нас приворотное зелье.

И столько пропавшей и тайной любви

замешено здесь на подпочвенной влаге,

что это, как кровь, отзовется в крови,

дорогу покажет и крикнет в овраге.

10. ОВРАГ

Итак, уже страшно - и все же туда,

немного помедлив, как жидкость в воронке,

опушек и просек цветная вода

сбегает и гибнет, и ходит по кромке.

Там ягода яда глядит из куста

и просится в губы, и всех зазывает

в родильную тьму, где зачатье конца

сама высота по канве вышивает.

11. НЕБО НОЧЬЮ

И это преддверье Плеяд и Гиад,

цветной красоты, распростившейся с цветом.

По узкому ходу мы входим назад -

в иголку, трудящуюся над предметом.

Ныряя в глубокую ткань, и потом

сверкая над ней острием бесконечным ~

над черным шитьем, говорящим о том,

что нет никого, кто звездой не отмечен.

12. САД

_ дом поджигают, а мы не горим.

И чашу расколют - а воздух сдвигает

и свет зажигает, где мрак несветим.

Одежду отнимут - а мы говорим,

и быстро за нами писцы поспевают

И перья скрипят, и никто не устал

писать и описывать ту же победу,

и вишни дрожит золотой Гулистан,

и тополь стоит, как латыни стакан,

и яблоня-мать, молодая Ригведа.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Александр Орлов - в "Новых Известиях"



На прошедшей неделе Лауреатом Международной литературной премии «Югра» — в номинации «Поэзия» стал Александр Орлов. Мы поздравляем поэта и расскажем о его творчестве.
Сергей Алиханов

Александр Орлов родился в 1975 году в Москве. Окончил Московское медицинское училище № 1 имени И. П. Павлова, Литературный институт имени А. М. Горького, Московский институт открытого образования.

Автор поэтических сборников: «Московский кочевник», «Белоснежная пряжа», «Время вербы», «Разнозимье», «Епифань».

Творчество отмечено Премиями: Лауреат Всероссийских премий имени А. П. Платонова, Ф. Н. Глинки, С. С. Бехтеева, Н. С. Лескова, Д. Н. Мамина-Сибиряка, Открытого конкурса изданий «Просвещение через книгу» (дважды), Международного литературного Тютчевского конкурса «Мыслящий тростник», «Золотого Витязя», «Бронзового Витязя», «Дорога к храму».

Работает в средней школе учителем истории, обществознания, права, и литературы.

Всеисторическая значимость вечных военных образов, порожденных трагическими событиями жизни четырёх или уже пяти последних поколений наших сограждан, воплощена в стихах Александра Орлова. Последствия двух Мировых войн, вечное сиротство, вдовство, выраженное в слове, стало горькой поэтической памятью народа. Проникнутые фольклорными мотивами, стихи Александра Орлова перечитываешь, словно штабные ротные документы.

Во время Великой Отечественной войны, согласно Боевому Уставу Красной Армии, в ночь после каждого боевого контакта или сражения записывались ротными писарями от руки геройские боевые подробности — в штабных землянках, при свете керосиновых ламп. Сканы этих бесценных документов Отечественной войны выложены на сайте «подвигнарода.ру». «При форсировании Днестра 12.4.44 года, в условиях сплошного ледохода, не смотря на огонь противника, доставлял артиллерийские боеприпасы подразделениям, захватившим и удерживающим плацдарм на правом берегу» — написано в наградном листе Ордена Отечественной войны 1-ой степени моего дяди, Михаила Ивановича Алиханова, спустя год — в мае 45-го года — погибшего при освобождении Гдыни, тогда Найдама… И при чтении этих рукописных документов в полном изумлении повторяешь про себя:

— Как они смогли такое сделать?

— Как возможно было все это преодолеть и победить?..

Александр Орлов провидит, что его солдат-прадед, военный шофер, провалившийся вместе со своей трёхтонкой под лед одной из бесчисленных форсируемых рек — от Волги до Одера — своей гибелью спас продолжение рода, да и саму нашу жизнь:

После адовой гонки

Вспоминая семью,

На гружёной трёхтонке,

Ты ушёл в полынью.

На порог похоронка

С горькой вестью легла,

И завыла девчонка,

И в глазах её мгла.

И жена своё горе

Скрыла в чёрный платок.

Знаю: в ангельском хоре

Ты их жизни сберёг...

Исторические и героические события всегда трансформируются и подаются Александром Орловым в лирическом ключе, в форме глубокого субъективного переживания. И в этом творческий секрет сильнейшего воздействия его стихов на читателя.

Последовавшие вскоре — и капельный перезвон хрущевской оттепели, и звонкая декламация стихов в переполненных Дворцах спорта, и хитроумные перестроечные манипуляции, приведшие к перемене собственности — все это уходит или уже ушло в историческую тень. А самобытная «Русь уходящая» (название, данное Максимом Горьким для Выставки картин художника Павла Корина) никуда, слава Богу, уходить не собирается — она по-прежнему с нами, тайная и неразгаданная:

В колени ей уткнутся поросята,

И прохрипит в углу болящий хряк.

Покажется, что жизни свет иссяк,

А молода она была когда-то.

Она дитя старороссийской тверди,

Её молитвы словно Божий хлыст,

От них бегут в леса в трясучке черти,

И домовой, и банный, и гэбист.

Она для всех былинная загадка.

Её за строгость любят кержаки,

Она живёт всем бедам вопреки,

Ударница, вдова, старообрядка…

В 1971 году в «Октябрьской» гостинице Ленинграда мне посчастливилось познакомиться и пообщаться с великим поэтом фронтовиком Сергеем Орловым, который дважды горел в подбитых танках. Лицо его, не смотря на бороду, хранило следы военных ожогов. Убежден, что автор великого стихотворения

Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат,

Всего, друзья, солдат простой,

Без званий и наград…

Был бы счастлив, прочесть стихи своего однофамильца.

Александр Орлов живет в проникающих, и наслаивающихся друг на друга временах. И в то же время поэт предельно современен, и читает свою подборку стихов, вышедшую в журнале «Москва» — видео:

https://youtu.be/cayK7NjL5NI

О творчестве Александра Орлова вышло множество статей.

Сергей Арутюнов, поэт, критик, преподаватель Литинститута и наш автор, написал: «...стихи Александра Орлова не только возможны, но необходимы, и прежде всего как свидетельство о стародавней̆, но крайне живучей «юнкерской Психее», складе личности, при котором человек не просто повёрнут «назад», но вся его биофизическая химия располагаются к эпохе особым отфильтровывающим способом... слава Создателю, что в поэзии есть стихи, держащиеся на плаву только любовью к стихам. Слава Ему и на том, что между поэтами и вправду встречаются натуры особого щегольства.

Их совершенно не пленяет будущее: их муза – История, её предания, подвиги, слежавшиеся в кожаных опалённых сумках ордена неведомых армий и сражений…

Орлов, не шутя, обитает в Москве с духовным ликом аравийской̆ пустыни, исчезающей̆ на глазах как оплот славянства и начинающей новый̆, пугающий отсчёт бытия совершенно иного, будто бы снова ордынского, как минимум – азиатского. Выплыв на время в европейские координаты, город снова погружается в безбрежную, самовластную топь Азии, становится её плотью….

Для Орлова живы святые, подвижники, воины – неисчислимая галерея героев, даровавших стране её судьбу. Осталось сверить себя с ними...».

Сергей Шулаков – прозаик, критик, публицист, поделился: «...тема узнаваемой Москвы — города, где родился поэт — мешается... с мотивом бездомности — не сиротства, но, скорее, дома для слишком многих.

...стихи Орлова дают единственно возможный ответ на самый актуальный ныне вопрос: как ужиться в стране народам со своими различиями? — и ответ поэта: только перенеся значительную часть личности в пространство духа...

...от единого художественного жеста, который состоит из этих стихов, печальных и сложных при кажущейся простоте формы... радость возникает потому, что когда читаешь их, понимаешь, как это тебе нужно…».

Корифей отечественной поэзии, поэт, драматург и наш автор Владимир Костров, заключает: «И модерн, и постмодерн, столь привлекательный в молодом возрасте, необходимы классической традиции для того, чтобы она обновлялась.

Поэт Александр Орлов привержен классической, совершенной форме стихосложения — свойство мировосприятия нашего народа, неотъемлемая часть русской цивилизации. Настоящая поэзия, в сущности, консервативна, имеет дело с вечными ценностями... и присущий русской литературе консерватизм читатели встречают в поэзии Орлова.

Несомненно, с течением времени меняется лексика, возникает новая аранжировка, сдвигаются ритмы, но главное предназначение поэзии остается неизменным: обновлять в человеке заложенное в нём человеческое, возвышенное и прекрасное…

Творчество Александра Орлова даёт возможность удостовериться в том, что русская поэзия жива и развивается. Стихи полны ощущения богатства языка и выражают чистые чувства. Его метафоры ярки, эмоционально наполнены и лишены эклектики...

…его поэзия выражает истинные сущности, исполненные ясности, которые дают человеку ощущение внутренней духовной свободы…».

К ясности и свободе духа зовем приобщиться и наших читателей:

***

Со взором одинокого подранка,

Зайдя в сельмаг

Измерит молодая онежанка

Мой тихий шаг.

Осенний вечер на березах высох,

И второпях

Она заговорит о белых лисах

В родных лесах.

И, поправляя мешковатый ватник,

Что позабыл

Герой войны, приземистый волчатник,

Прадед Акил

Вдруг позовет в ночное Заонежье,

Где на карбас

Опустится созвездие медвежье,

На лунный час.

***

Ты все, что имеешь, мгновенно отдашь,

Раскинув сердечные бредни,

Взойдешь на высокий языческий кряж,

И, луч провожая последний,

Увидишь, как сумрак играл в поддавки,

С лихвой упиваясь обманом,

И солнце, устав от свирепой тоски,

Прикинулось алым тюльпаном,

И ветер-отшельник, прощаясь, хрипел

У борта стареющей лодки,

И дым опоясал скалистый предел,

И ельник дрожал от чахотки.

И только тебе улыбались вослед

Мезень, Соловки и Онега,

Поморье покинув, ты был обогрет

Жемчужиной первого снега.

Collapse )

Елена Буевич - книга стихов «Остаться в Евпатории».



10 декабря Лауреатом «Международной литературной премии имени Фазиля Искандера» Русского ПЕН-центра за 2020 год в номинации «Поэзия» стала Елена Буевич за книгу стихов «Остаться в Евпатории».
Мы поздравляем замечательную поэтессу с высокой наградой и расскажем о ее творчестве.
Сергей Алиханов

Елена Буевич родилась в городе Смела Черкасской области. Окончила Черкасское музыкальное училище и Литературный институт имени А.М. Горького (семинар Анатолия Жигулина и Игоря Волгина).

Стихи публиковали в журналах: «Новый мир», «Нева», «Наш современник», «Дружба народов», «Эмигрантская лира», «День и ночь», «Человек на Земле», «Российский колокол», «Парус», «Радуга», «Странник», «Введенская сторона»; в альманахах: «Истоки-90» «Никитские ворота», «Бийский Вестник»; на порталах: «45-я параллель», «Мегалит», «стихи.ру» и других ресурсах Интернета.

Вышли поэтические сборники: «Странница-душа», «Нехитрый мой словарь», «Ты — посредине», «Елица», «Две душе - Две души», «Чернила и вино», «Остаться в Евпатории».

Творчество отмечено премиями: «Золотой Витязь», «Бунинской премией», «Имени Татьяны Снежиной», «Благодатное небо», «Международного Волошинского конкурса», «Правда для людей», «Стихотворения Андричграду».

Работает журналистом, живет в Черкассах.

Член Союза писателей России.

Предельно искреннее, сокровенное и истовое служение славянской просодии — характеризуют поэтику Елены Буевич. Внутренне, по степени самоотдачи, совершенно не различая собственную поэзию и стихотворные переводы с сербского, поэтесса следует в своем творчестве духовным ориентирам эпических песен, в которых переплелась и судьба фресок, и история народов.

Звуковые и фонетические средства, и глубокое — уже на уровне чувства — знание истории воплощены в тексты Елены Буевич. При этом и стиль трагедии, и стиль летописи выражен в ее стихах посредством современной лексики и ритмики образов. Возвращая слову первоначальное значение, поэтесса призывает читателя прислушаться в происходящее всей душой, и со всей тревогой и болью сердца. И ставя на примелькавшиеся значки свои предупреждающие мелодические акценты, Буевич дает читателю возможность по-новому взглянуть на тревожные символы новейших смыслов:

Оруэлл иль и-Гассет-Ортега

описали нынешний момент?

Время победившего хештега:

бремя, иго – всё теперь контент...

Только нет такого тега – «благо»,

не пометишь «лёгкость бытия»:

залила убийственная влага

земли, где могла бы быть и я.

Укрывают родину не снеги —

град огня и разрывной свинец…

Да поставьте ж, кто-нибудь, хештеги -

«заповедь», «Спасение», «Отец»!

Революционная эпоха, обесценивавшая человеческой жизни, казалось бы, навсегда прошла.

Елена Буевич в своем творчестве возрождает из небытия трогательные и щемящие сердце события начала 20-го века, придавая им явственность и открытость. Высокое искусство делает поэтической слог почти что зримым. Художественный язык, субъективное авторское видение буквально изображает явление Императорской семьи, порождая сокровеннейшие чувства невосполнимой утраты и незабвенной любви. Просодия обостряет осознанность трагических поворотов истории:

Остаться в Евпатории —

за год, на волоске,

и пусть бы дети строили

свой замок на песке...

А утром за купальнями

наследник и княжны

за волнами трехбалльными

следят, пощажены.

Но сроков — не отмерено,

чтоб спрятались они

за темным, горьким деревом

в дюльберовской тени.

Все кажется, на море и

беду легко избыть:

остаться в Евпатории —

равно что живу быть…

На прошедшем в четверг Творческом вечере Елена Буевич в формате «Zoom -конференции», организованным ДК «Темп», я спросил поэтессу:

— В ноябре мы отмечали 100-летие Исхода Русского Флота из Крыма в Бизерту. Все те, кто остался, кто не смог попасть на корабли в дальнейшем не уцелели. Такая же судьба ждала здесь и царскую семью…

Ответ Елены меня поразил:

— Места, которые мы любим, защищают нас от бед...

В отзывчивой и внимательной атмосфере прошел Творческий Вечер и в Воронеже, где и была издана книга «Остаться в Евпатории» —

https://go.mail.ru/search_video?fm=1&q=Елена%20Буевич&frm=ws_p&d=3178751373210795557&s=vk.com&sig=e0e4a9218b

Творчество Елены Буевич породило множество статей.

Станислав Минаков — поэт, прозаик и эссеист поделился радостью прочтения в «Литературной газете»: «Чем больше вчитываешься в стихи Елены Буевич, тем больше поражаешься глубине чувства, чудесно соединённого с мыслью при именно что внешней лёгкости и простоте… сквозь лиризм и мелос, сквозь чаяние мировой культуры (читай: гармонии) могут изнутри прорастать непреодолимые, острые ростки веры, может формироваться взгляд, устремлённый в горнее…

Поэтесса демонстрирует замечательную свободу языка. Обращает на себя внимание песенность поэтической стилистики Буевич в русском самобытном слове…

Не дерзость ли это в наши-то дни, когда стихотворцы переоснащают свои «списки кораблей» тяжеловесными атрибутами? Но они, перегруженные, нередко идут на дно, а «Кораблик» Буевич летит по волнам и облакам, и по-прежнему белеет её парус…

Елена Буевич получила необыденный мелический дар – самим фактом гармонизации пространства, звука, смысла утешающий и утишающий печаль…».

Надежда Кондакова, поэтесса, переводчик, драматург, наш автор, написала: «Елена Буевич, к пониманию опасной миссии поэта в этом мире относится ответственно и строго. В Белграде вышла книга-билингва Елены Буевич «Две душе — Две души», что само по себе в наши дни феноменально. Издание двуязычных книг, где на одном развороте расположены оригинал и его перевод – в идеале составляет лучший «пазл», который даёт возможность не только оценить работу переводчика (вспомним слова Жуковского «В прозе переводчик – раб, в поэзии – соперник»), но и почувствовать вкус оригинала...

Елена Буевич – из понимающих. «Не высок-парусок», «полощет-восхощет», «сторицей-велицей» – это не только свежие рифмы, не только купание в стихии русской речи, но и строительный материал: звучащий клей, скрепляющий цемент...

Но вот странная история: в лёгких, прозрачных звуках, в этих «тишайших перезвонцах» вдруг явственно слышишь трагические ноты.

Этим отличается письмо Елены Буевич. Рядом со светлым началом, составляющим, по-видимому, человеческую суть поэта, звучит страшная «неминучая» жизнь...

Женские ли это стихи? Безусловно, женские, и в этом их преимущество! Но основное преимущество в том, что это стихи женской силы, а не слабости. В предшественницах, меж тем, я не вижу – ни Ахматову, ни Цветаеву. Скорее – Марию Петровых, не услышанную современниками и ещё не разгаданную потомками. Речь идёт, разумеется, не о стилистических похожестях, а о понимании «порученного» и строгости спроса за порученное...».

Марина Кудинова, поэтесса публицист, наш автор, в «Литературной газете» определила: «...оригинальные стихи Елены Буевич органично сочетаются с переводами сербских поэтов. Трудно сегодня представить себе, что всеславянское единство, в которое веровали и на которое уповали лучшие представители братских народов в течение всего XIX века, было далеко не риторической фигурой...

Стихи Елены Буевич скромны с точки зрения изобразительности – иногда даже излишне, но исполнены тем невероятно тонким ароматом, который отличает настоящий букет от контрафакта. Они смиренно православны по самому существу своему, тихо благодарны Господу за всё, в том числе за испытания….

Стихи написаны с целомудренными умолчаниями о сокровенном, которые прочитываются в воздухе внутри лёгкого покрова поэтической формы...

Молитвенная негромкость, отличает тексты этой предельно чистосердечной книги «Остаться в Евпатории» …».

Оставляем нашего читателя наедине со стихами:

ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ, ЕВПАТОРИЯ (1916)

Остаться в Евпатории —

за год, на волоске,

и пусть бы дети строили

свой замок на песке,

и поезд пусть от станции

скорее отойдет:

здесь белые акации,

здесь дел невпроворот.

Для дачников Дувановых —

и чай, и баклава,

под вечер, за туманом, их

едва слышны слова.

А утром за купальнями

наследник и княжны

за волнами трехбалльными

следят, пощажены.

Отсюда до Ливадии —

всего полдня пути,

а в мертвом Петрограде и

Москве — их не найти.

Но сроков — не отмерено,

чтоб спрятались они

за темным, горьким деревом

в дюльберовской тени.

Все кажется, на море и

беду легко избыть:

остаться в Евпатории —

равно что живу быть.

Collapse )

Алёне Бабанской - «Антоновка 40+»



На днях поэтессе Алёне Бабанской был вручен Специальный приз конкурса «Антоновка 40+» — «За мастерство и естественность интонации» . Это достойный повод рассказать о её творчестве.
Сергей Алиханов

Алёна Бабанская родилась в подмосковном городе Кашира. Окончила филологический факультет Московского городского педагогического университета. Автор стихотворных сборников: «Письма из Лукоморья», «Акустика».

Творчество Алены отмечено премиями: «Согласование времен», «Эмигрантская Лира», «Бежин луг», финалист Кубка издательства «СТиХИ».

Работает в банковском журнале.

Живет в Москве.

Художественная выразительность поэтической речи Алёны Бабанской — при всей прозрачности — стремится увести читателя за пределы самого текста. Метафоричность, сближение значений, ассоциативные образы придают поэзии Бабанской удивительную многозначность. Лирика, разумеется, всегда от первого лица. Но самостийное слово преодолевает и расширяет границы авторского замысла.

Видимое, отображенное в стихах Алены Бабанской, является мерой невидимого — любви, душевной тревоги, исконных, порожденных народной языковой памятью взаимосвязей. Просодии Бабанской характерна — при всегда слышимых аллитерациях — чрезвычайно тонкая, изысканная звукопись:

На уровне ласточек — щебет и свист —

Висит небосклон, беззаботен и чист,

Висит небосклон, благосклонен,

Светило катая в ладони,

Как будто по блюдцу с лазурной каймой,

А мы, позабыв о юдоли земной,

Лежим на российской равнине,

Вплетенные в запах полыни.

Лежим и глядим в голубой небосвод,

Как в нем невесомое время плывет…

Эмоциональная нагрузка в стихах настолько велика, что невольно поеживаешься при прочтении. Словно, по наставлению Марины Цветаевой: «провались, бережливость! … Так павлин не считает своих переливов...» — душа в каждом стихотворении — и при написании, и при прочтении! — выкладывается по полной. В воображении и в памяти невольно возникают — за счет семантической и фонологической узнаваемости — и место, и даже жизненные ситуации. Поэтесса в стихах делится собственной судьбой. Возникает лирическое поле такой необыкновенной силы, которое сближает не только далёкие по значению слова и образы — сквозь строчки и строфы Алёны Бабанской читатель видит и по-новому осознает собственную жизнь:

Пейзаж, куда ни глянь, не нов - снега, снега, снега.

Бежит дорога меж холмов, как водится, долга.

И время замедляет ход, и даже думать лень,

Какой придумывал удод названья деревень...

Повсюду скудная земля — что поле, что погост.

К дороге жмутся тополя в пушистых кляксах гнезд.

Последняя метель летит, несутся кони блед.

Церковной маковки фитиль горит, как маков цвет.

Провинциальный город N с кремлевскою стеной.

Не ожидают перемен в прорехе временной...

Сдержанность и проникновенность — вот характерные черты авторского чтения, видео:

https://youtu.be/PO6lC_t0BiU

Замечательно, что большинство стихов Алёны Бабанской пронизаны берущей за душу доброй иронией.

Многочисленные статьи, посвященные творчеству Алёны Бабанской, полны восхищения и признательности.

Ольга Балла критик, эссеист, редактор в журнале «Знамя», поделилась: «Стихи Алёны Бабанской стремятся к предельной простоте. Почти устраняют сами себя...

Они — скорее графика, чем живопись: их образуют осторожные (при этом уверенные, твёрдой рукой наносимые) штрихи, скупо-точные, обозначающие только самое главное. Только свет и тень. … речь, как бы не принимающая себя вполне всерьёз. Приближенная к устной. К проборматыванию, к шёпоту.

...Фольклор здесь — корень, уходящий глубоко в прапочву мифа. «Я» в этих стихах смиренно: оно никоим образом не в центре повествования и не образует его главной темы. Оно и вообще-то не о себе, а если о себе — то как можно более через другое.

Бабанская доверяет своему читателю, при том, что не навязывает себя. Её – по большей части короткие – стихи несут в себе пронзительную искренность поэтического рассказа об окружающем мире и о своём негромком присутствии в нём.

Что болит, что волнует, что требует её отклика, тем и наполнена её поэзия...».

Вадим Молодый поэт, эссеист, издатель отмечает: «Алёна Бабанская один из самых близких мне современных поэтов.

Человек исключительной душевной тонкости – явление нечастое, наделена уникальным даром выражать свои чувства в безупречных по форме стихах...».

Анастасия Ермакова — поэт, критик, заместитель главного редактора «Литературной газеты» написала: «Образы и ритмика народного стиха, фольклорные и сказочные мотивы органично соседствуют с реалиями и лексикой сегодняшнего дня. Следует отметить и музыкальность поэтики Бабанской, и часто сложный ритмический рисунок, работающий и на создание глубинных смыслов, и на эмоциональный фон произведения.

Есть в стихотворениях Алёны Бабанской какая-то чарующая отчаянность, слова, бьющие наотмашь, замолкания, похожие скорее не на тишину, а на сдавленные рыдания. При этом никакой женской истерии и эпатажа. Только нежная горечь...

В некой филологической угловатости, несомненно, кроется ключ… и это один из часто встречающихся приёмов Бабанской, правда, нечаянных, не намеренных, а точнее – не столько приём, сколько свойство мировидения поэта, составляющая его интонации.

Ощущение единства всего существующего в мире – сквозная тема. Листва может скулить по-щенячьи, плавник – упираться в небо, а человек вполне способен почувствовать себя овощем. Если и есть в такой метафоре ирония, то она не главное: главное – создан целый мир, многоцветный и сложный, мир поэта Алёны Бабанской...».

Приглашаем и наших читателей познакомиться с этим миром:

НЕЛЕТАЛЬНЫЕ АНГЕЛЫ

Ангелы поднебесные,

Мокрые, точно курицы,

Будет и вам, болезные,

Праздник на нашей улице.

Будет вам поп с гармоникой

Раны души залечивать.

И на комоде слоники,

И танцевать до вечера.

Что ж вы забились в панике,

Перья взъерошив белые?

Сладких достанет пряников –

Столько замесов делали!

Дров пять кубов наломано,

Сотни бойцов положены...

Будет салют в коломенском,

Бабы и цирк с мороженым.

Будем мы, дурни, истово,

Кто как горазд, отплясывать,

Горний мотив насвистывать,

Ангелов вверх подбрасывать.

Collapse )

Михаил Грозовской - в "Малом зале" ЦДЛ.



На прошедшей неделе, 26 ноября, в Малом зале Центрального Доме литераторов, в рамках программы «Многоликая муза России», состоялось выступление Михаила Грозовского, и был представлен его новый поэтический сборник «В ожидании чуда земного». Мы поздравляем поэта с новой книгой, и расскажем о его творчестве.
Сергей Алиханов

Михаил Грозовский родился в 1947 году в Москве. Окончил МГУ (физический факультет) и Литературный институт имени А. М. Горького (семинар Евгения Винокурова).

Стихи публиковались в журналах: «Дружба народов», «Кольцо А», «День и ночь», «Плавучий мост», «Наш Современник», «Русский переплет»; на порталах 45 параллель, livelib.ru, дети-книги.ру, и других изданиях.

Автор более 50 книг стихов для детей, двух антологий «Гордость и горечь» и «Свет двуединый», книг документальной прозы. Перевел с датского языка сборник детских стихов Хальфдана Расмуссена.

Творчество отмечено: премиями журналов «Кольцо «А», «Наш современник», «Круг родства»; премией имени К. И. Чуковского — «за плодотворную деятельность в отечественной детской литературе».

Руководит литературной студией «Красная Пресня».

Член Союза писателей Москвы.

При чтении стихов Михаила Грозовского читатель сразу улавливает знакомую с детства пушкинскую фразовую, сходнозвучащую интонацию. И невольно начинаешь ловить себя на давно забытом ощущении — при прочтении стихов вдруг обрести истину, и может быть даже найти универсальный смысл бытия.

Доброта тона, естественность и спокойствие словесных ударений и, как ни странно, давно забытая мудрость, которой делится поэт, проливают новый и всегда успокаивающий свет на исторические — всегда трагические в России события, да и на тревожные факты текущей действительности.

Негромкий и оттого еще более пронзительный голос поэта, только подчеркивает его просодический дар, богатую акустическую палитру. Лиризм человеческого духа все преодолевает, и опять поэзия побеждает только тем, что прочитанное навсегда остается в памяти:

Я почему-то вспомнил сад,

и зарастающую тропку,

и долгий материнский взгляд,

как солнце нынешнее, робкий,

и уходящий сквозь года

в страну, где холодно и пусто...

Всего лишь вечер был, когда

щемящее рванулось чувство

и оградило всех крылом...

И целый миг в припадке нежном

никто не думал о былом

и не скорбел о неизбежном…

Тонкая инструментовка стиха, всегда утонченная аллитерация только усиливают и может быть даже делают осуществимым благородный замысел поэта — воздействовать на глубокие детские струны, которые всегда остаются в душе каждого взрослого.

Олицетворяя — уподобляя живому средствами искусства, Михаил Грозовский стремится смоделировать и даже исправить нашу беспощадную реальность, и тем самым спасти род человеческий. Эмоциональная окраска лексики позволяет поэту привести общепонятные, но давно забытые, явления живой природы в качестве спасительного примера. И вовсе не в детских, а во вполне взрослых стихах:

В лесу, где березняк и ельник,

где вперемешку свет и мгла,

великолепный муравейник

примкнул к подножию ствола...

И можно не бояться рабства

и в кучу спрятаться под ель,

поскольку равенство и братство

здесь только средство, а не цель...

И он стоит, как божья норма

меж пятен света и теней,

к стволу прижавшись...

Смысл и форма

в неразделимости своей.

Михаил Грозовский в беседе с редактором детского журнала «Кукумбер» Диной Крупской рассказывает о своем творчестве, читает и взрослые, и детские стихи — видео:

https://youtu.be/v6-9U4_xt7k

О творчестве поэта опубликовано много статей.

Елена Печерская — поэт, переводчик и литературовед, написала: «Голос Михаила Грозовского ясно различим благодаря безупречному вкусу и литературному мастерству, помноженному на верность традиции… у него дар говорить просто, ясно и доходчиво о самых сложных и подчас противоречивых вещах... как ни парадоксально, именно его стихи, адресованные вполне зрелому ценителю, помогают лучше понять, почему он так много и плодотворно работает для детей.

Взгляд поэта, обращённый внутрь себя, позволяет ему не только вернуться в тот относительно безмятежный, лучезарный мир, где были всегда рядом отец, мама и младший брат. Он позволяет Грозовскому хотя бы ненадолго возвратиться в наше общее прошлое, где царят покой и счастье, пусть иллюзорные...

В его предельно исповедальных стихах о любви отразились всевозможные испытания и соблазны, которые жизнь воздвигает на пути этого чувства…

...для Грозовского подлинной национальной идеей становится сохранение и приумножение богатств родного языка, которому он верно служит как версификатор и мастер слова. И «строй высокой русской речи» становится тем спасительным воздухом, которым он дышит.

...следует отдать должное мужеству Михаила Грозовского, не убоявшегося пойти против утвердившейся тенденции, и сделать старость основной темой своего нового сборника, пожилых людей — ее главными героями...

Его стихи никогда не были эзотерическими, рассчитанными лишь на узкий круг избранных и посвященных... в новом его сборнике с особой очевидностью прослеживается глубинная связь поэта с народным творчеством...».

Абрам Миль, филолог и писатель, подчеркивает: «Чудо поэтического слова раскрывается в ассоциативности восприятия «внешнего словесного оформления» стихотворения с подлинной безмерностью его истинного смысла. При внешней форме, легко воспринимаемой ребенком, они входят в него и запоминаются, как правило, «на всю оставшуюся жизнь» именно потому, что рождаются у поэта как результат удивительного сплава таланта и высокого профессионализма...».

Ольга Корф, детский редактор и литературовед, убеждена: «Судьба Михаила Леонидович Грозовского богата и непроста… Но суровый путь не ожесточил его сердце, оно полно того трепетно-нежного отношения ко всему живому, особенно к старикам, детям и животным, по которому и узнаются все очень-очень-очень хорошие и добрые люди. Даже при первой встрече Михаил Леонидович способен поговорить с вами так, словно вы знаете друг друга уже миллион лет. Его стихи (и оригинальные, и пересказанные с другого языка) написаны для всех и не поддаются делению на взрослые и детские, они именно для-всехние...».

А значит, стихи эти и для наших читателей:

* * *

Тих праздник мой. Окончены работы.

Ушли геологи. В распадке горный ключ

Звенит. И сокол для охоты

Самоубийцей падает из туч.

И бурундук пунктирными рывками

Уносится под бревна от него.

А надо мной тайга шумит верхами.

И ничего не надо. Ничего.

Что говорить, любимая моя?

Я забываю все, а значит, все прощаю,

Высокая якутская заря

Янтарным светом сопки освещает.

Я здесь один, и я тебя люблю.

Мне кажется, я счастлив снова.

Я понял, что поэзию мою

Легко отдам за три беззвучных слова,

Рожденных утром в северной стране.

Вот здесь, где никому до незнакомца

Нет дела; где дрожит на вышине

Размытый в облаке неяркий факел солнца,

Где нет ни сожалений, ни обид,

Вот здесь, освобожденная от фальши,

Как в юности, душа моя летит

К вершинам сопок, а оттуда – дальше…

* * *

Я твою не грею душу,

не неволь и ты мою.

Вечер.

—– Солнышко на суше

постояло на краю

и поехало впустую,

как порожний тарантас,

превосходно существуя

независимо от нас.

Заходящее светило

с непокрытой головой.

Как и я оно любило

всех… а значит, никого…

Collapse )

Карина Сейдаметова - в "Новых Известиях"



На минувшей неделе в Белозерске — древнейшем русском городе — открылся «Литературный музей журнала «Наш современник», отделом поэзии которого заведует прекрасная поэтесса Карина Сейдаметова. Это хороший повод рассказать о ее творчестве.
Сергей Алиханов

Карина Сейдаметова родилась в городе Новокуйбышевске, Самарской области. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького.

Стихи публиковались в журналах: «Москва», «Наш современник», «Берега», «Заря», «Сура», «Дон», «Невский альманах», «Великороссъ», «Подъём», «Родная Кубань», «День и ночь», «Волга-XXI век», «Русское эхо», «Простор», «Врата Сибири», «Странник», «Роман-журнал XXI век»; в альманахах «Арина НН», «Коломенский альманах», «Гостиный двор»; на порталах: журнальныймир.ру, мегалит.ру и других ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «Лазурь», «Позимник», «Соборный свет», «Вольница».

Творчество отмечено премиями: Лауреат Всероссийского поэтического фестиваля «Соколики русской земли», Имени Ю. П. Кузнецова, «В поисках правды и справедливости».


На минувшей неделе в Белозерске — древнейшем русском городе — открылся «Литературный музей журнала «Наш современник»


Здание музея
И трагическая, и эпохальная история России, благодаря исконно русской лексико-фонетической семантике, исполненной глубокими откровениями — вдруг становится и оказывается лирикой. Кажется, что исторические события поэтесса ощущает собственной кожей. Глубинная артикуляция, народная звукопись в слоге, в слове, в каждой строчке строфы не просто просодические средства, а новый уровень восприятия отечественной памяти.

Каждое слово, и каждый звук в ее лирическом, едином потоке внутренней речи, несет в себе смыслоопределительную роль. Пространственная направленность поэзии Сейдаметовой — из древней истории в тревожное будущее, и звуковой, и зримый облик которого, ощущаемый ею в каждом часе и воссоздается в творчестве:

Наш отец, кем ты был для меня, срезанный в поле мак,

Исполинскою силой, что недругам не одолеть?

Будто вышел из прошлых веков атаман Ермак

И давай свои ратные песни во поле петь?..

... Как в холодные ночи в верховьях подмёрз Иртыш

И не пахнет уже увядшей травой в лесу,

В грешном мире подлунном (к войне ли?) настала тишь

И багульник отцвёл неизвестно в каком часу...

Священнодействие ее творчества тем труднее и тем ответственнее, что, как и в пушкинские времена — по-прежнему «... а время гонит лошадей». На бесконечном множестве больших и малых дорог нашей жизни, менять лошадей негде, да и нельзя. И ни в коем случае нельзя их, как и свою судьбу загонять... В стихах былинные запевы и интонации соотносятся с основными тематическими направлениями. Величественные исторические события, картины родной природы преображаются в строгом внутреннем мире ее души. Поэтесса приглашает своего читателе разделить с ней радости, и светлые чувства, а главное — душевную боль за народные беды и страдания, и метания:

Ясному солнышку в пояс поклонится

– Здравствуй, родна сторона! –

Вольница-воля, степная бессонница,

Заревом алым пьяна...

Где ж эта конница, где ж эта вольница?

Канула в вечность стремглав?

Иль обживает первопрестольницу,

Шалых коней расседлав?

Ты и раздольная, ты и раскольная!

Шашки рядить наголо,

Чтоб на форпостах небес, своевольное,

Русское солнце взошло…

Полная лирическая самоотдача, самозабвенное и проникновенное просвещение, — вот характерная черты ее выступлений.

https://youtu.be/cCjwrL5mV4E

Карина Сейдаметова любезно ответила на мои вопросы:

— Позвольте поздравить от лица нашей газеты и Вас, и всю редакцию с замечательным событием — открытием «Музея журнала «Наш Современник», экспозиция которого посвящена истории, создателям и авторам журнала. Обычно журналы пишут о музеях, и вот впервые в Белозерске открылся Музей, посвященный журналу. Кому принадлежит эта замечательная идея, и кто участвовал в создании экспозиции?

— Действительно, это знаменательное событие в равной степени как для авторов, так и для читателей журнала. А принадлежит идея его открытия Полине Сергеевне Викуловой, дочери русского поэта Сергея Васильевича Викулова, возглавлявшего журнал в течение двадцати лет с 1969 по 1989 годы. Экспозиция музея создавалась усилиями той же Полины Сергеевны и научного сотрудника музея «НС» литературного критика Яны Сафроновой. На сегодняшний день период охвата составляет преимущественно эту двадцатилетку, но с дальнейшей поступательной проработкой экспозиции вперёд к нашему времени.

— Поэтическое наследство журнала и творчество авторов пушкинского «Современника», а потом «Нашего Современника» бесценно и огромно. Среди авторов — Пётр Вяземский, Василий Жуковский, Владимир Одоевский, Федор Тютчев (во второй половине 1836 года Пушкин напечатал за подписью «Ф.Т.» 24 его стихотворения, присланные из Германии), Николай Некрасов, уже в наше время Юрий Кузнецов и многие другие выдающиеся поэты, творчество которых по сути и есть сама великая русская поэзия. о из поэтов, авторов Вашего журнала, оказал наибольшее влияние на Ваше творчество?

— На протяжении жизни на любого поэта влияет литературное наследие предшественников, литературное окружение и пристрастия. В разном возрасте это разные писатели, философы, историки, теологи и т.д. Создаётся своеобразное мозаичное полотно, из которого складывается во многом портрет того или иного автора, рассмотренный через призму его собственной личности. И Вы абсолютно правы, говоря, что «Наш современник» журнал, продолжающий традиции пушкинско-некрасовского «Современника»... Ведь в первую очередь, речь здесь идёт о схожести судеб двух журналов и об их мировоззренческом родстве.

Что же касается моих литературных пристрастий, то мне близки Есенин и Лорка, Чехов и Уайльд, Сартр и Бердяев, Маркес и Пришвин — абсолютно полярные друг другу авторы. Если говорить о современной поэзии, то в какой-то мере оказали влияние и Юрий Кузнецов, и Анатолий Передреев, и Николай Тряпкин, и Новелла Матвеева, и Эдуард Балашов (в семинаре которого я училась), и Светлана Сырнева — всё это авторы «Нашего современника».

На самом деле, много кто ещё. Это непрерывный процесс, поскольку встреча с талантливо написанным стихотворением и его автором обязательно оказывает на тебя влияние, пусть даже опосредованно. Поэтому утверждение Марины Цветаевой «Я — много поэтов, а как это во мне спелось — это уже моя тайна»», почти всегда соответствует истине.

— Однажды Евгений Винокуров сказал — и тогда мне показалось, что в шутку: «… чтобы быть поэтом - надо многого не знать». Сейчас при переизбытке информации, электронных связей и сетей, проникших и в душу, и в сердце, понимаешь, насколько был прав Евгений Михайлович — пророк и провидец. Какие пути и преграды предстоит преодолеть русской поэзии в новой сверхагрессивной информационной среде?

— Важно знать не многое, а нужное. Это применимо к любой сфере деятельности, будь то преодоление агрессии, навязанной побочной информацией или выбор в пользу интереса, продиктованного твоим сердцем. По большому счёту это вопрос внутреннего цензора и редактора. А чтобы отличить близкое от чуждого — необходим хороший, формирующий человеческую личность, «фундамент». Называется он весьма просто: воспитание в детстве и образование в юности. При наличии этих двух ресурсов переизбыток «электронщины» легко нейтрализуется.

— Черновики А.С. Пушкина — 18 тетрадей — драгоценнейшее мировое наследие, хранящееся в Пушкинском доме. Моя сокровенная мечта приобрести факсимильное их издание. Имеет ли сейчас значение магический первый контакт пера с бумагой, или творческая работа посредством гаджетов стало делом привычки?

— Очень хорошо Вас понимаю. Познакомиться воочию с ежедневными многолетними трудами поэта, приблизиться если не к тайне, то хотя бы к пониманию громадного творческого опыта — мечта многих, неравнодушных к слову. Касаемо магии «пера и бумаги» — в современном мире бывает по-разному. Кто-то, как и раньше, пишет только от руки, затем перепечатывая, кто сразу привычным шрифтом Times New Roman. Главное, чтобы магия была в стихах. Ведь что делает просто рифмованные строчки поэзией? Поэзией, под силой воздействия которой, человек иной раз способен переменить многое в своей жизни? Настоящая поэзия спасает, очищает, врачует. Но её нельзя разделить на атомы, вывести один единственный рецепт создания талантливого стихотворения. Технически-грамотного — да, но никогда — гениального! Несколько перефразируя слова Ларошфуко, истинная поэзия, как «истинная любовь подобна призраку: все о ней говорят», но немногие способны её увидеть. Главное, уловить, почувствовать, вот где настоящая магия!..

О творчестве Карины Сейдаметовой вышло много статей.

Наталья Егорова, поэтесса из Смоленска, которую в свое время открыл Степан Щипачев, поделилась: «В последние годы литература наша ушла в глубины, затаилась: она переболевает, превозмогает три последних тяжелых русских десятилетия, пытается выжить, подспудно вынашивает и накапливает новое…

В волжскую волну самарской поэтической «вольницы», заслуженно завоевавшей всероссийское литературное признание, легко и естественно вливается голос молодой, но успевшей сложиться как серьезный самостоятельный поэт, Карины Сейдаметовой.

Со страниц ее книг к читателю врывается казачья вольница, раздольный голос Волги, многоголосый разлив живой народной речи и русского фольклора…. из «живейших ощущений» вечно творящегося языка, из половодья реальной жизни, из многоголосой многовековой народной словесной мастерской, где каждый словотворец — лесковский Левша, и растут её стихи…

Карина Сейдаметова — жительница вечной России, вечной русской земной и небесной избы — раздольного, бурлящего племенами и народами евразийского пространства, рождающего из себя ту самую блоковскую Русь, где:

«Чудь начудила, да Меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых …».

Писатель Эдуард Анашкин своей землячкой гордится: «Я охотно дал Карине рекомендацию в Союз писателей России и с тех пор, наблюдая за ее успехами, лишь укреплялся во мнении, что поступил правильно, поддержав молодой талант, ведь такими рекомендованными с годами только гордишься.

Карина Сейдаметова как поэт выросла на Волге, вольной реке. И достойно несет волжское поэтическое слово — свободное и раздольное. На Волге сходятся самые разные дороги востока и запада, старины и современности, государевой державности и казачьей вольницы. В волжском многонациональном тигле язык переплавлен в звонкое золото.

И Карина Сейдаметова остаётся в лучших своих произведениях детищем этой волжской раздольной песенности и глубины.

Как и в юности, для Карины чувство родины — тихое чувство, таинство...».

Стихи приходят и к нашим читателям, наполняя жизнь значимостью, новым звучанием и сокровенностью:

* * *

Что нам за жизнь разговаривать,

Что нам гадать на-гора?..

Жизнь — толокно или гарево?

Завтра. Сегодня. Вчера.

Сколько похлёбку ни взваривай,

Не избежать заварух,

Зарево, марево, варево —

Из молодых и старух.

Старая? Малая? Что теперь?

Не разгадать напрямик.

Жизнь — долгожданная оттепель,

В будущность рвущийся крик!

Песня к рассвету поспела и

Зорька, как мать, тяжела.

Зоркою яблоней белою

С новой весной расцвела...

Много под яблоней этою

Спето-сговорено слов,

Что нам на жизнь нашу сетовать,

Муку в муку измолов.

Дверь притвори в доме стареньком

И, не гадая, молчи!

...Жизнь потихоньку уставится,

Словно заслонка в печи.

* * *

То тюркская, то скифская царевна...

Две крови древних напитали вены,

Сражаются, вращая жизни ось,

В них страсть и нежность, доброта и злость.

Две стороны одной луны мерцают.

И я за обе, как могу, молюсь...

Когда клянут друг друга Золотая

Орда-беда и грусть-Святая Русь.

Наследье предков — роковая мета!..

Не потому ль характер мой суров?

В нем царствует татарин Сейдаметов

И властвует казак — Пономарёв?

Правители судьбы моей строптивой,

Два рода: кочевой и боевой —

Кресало и кремень, а я — огниво

Фамильной жгучей связи родовой...

Collapse )

Галина Климова - в "Новых Известиях".



В ноябрьском номере журнала «Формаслов» вышла замечательная подборка стихов разных авторов, сделанная Галиной Климовой. И это — прекрасный повод рассказать о ее собственном творчестве.

Сергей Алиханов

Галина Климова родилась в Москве. Окончила Московский Педагогический Государственный университет (географо-биологический факультет) и Литературный институт имени Горького (семинар Евгения Винокурова).

Вышли стихотворные сборники: «До востребования», «Прямая речь», «Почерк воздуха», «Север-Юг», «В своём роде», сборники билингва на болгарском языке: «Имена любви», «Автограф волны», «Губер»; книги прозы «Юрская глина», «Театр семейных действий».

Галина - составитель антологий: «Московская Муза. 1799-1997», «Московская Муза. XVII-XXI», русско-болгарской антологии «Из жизни райского сада». Ее творчество отмечено премиями Союза писателей Москвы «Венец», международного Славянского фестиваля, «Летящее серебряное перо» (Варна), «Московский счёт».

Председатель и постоянный член жюри Международных фестивалей: «Волошинского», «Кубка мира по русской поэзии», «Чемпионата мира по русской поэзии» в Риге.

Работала Старшим научным редактором в «Большой Российской энциклопедии» (редакция географии).

Член русского ПЭН-центра, Секретарь Союза писателей Москвы.

Рождение каждого стихотворения, а потом первая его публикация — важнейшие вехи в судьбе каждого поэта. Генерируя своей многогранной поэтической и подвижнической деятельностью множество литературных событий, Галина Климова обращает тем самым общественное внимание на новые имена. При этом, как и подобает подлинному поэтическому мэтру, Климова всегда оставляет собственное имя несколько в тени.

Лирическое пространство Галины Климовой всегда бесконечно шире и синтаксических построений, и контекста. Просодия стиха пробуждает глубинные читательские ассоциации.

Неведомые ранее смыслы как бы всплывают в сознании уже в качестве непреложных — и навсегда запоминающихся строк, полных образов и поэтических истин. При этом Климова говорит как бы про себя, негромко, но с такой пронзительной силой, что всегда увлекает читателя.

Ее поэзия, словно расстояние движения, насыщена временем, и проливает свет на историю, а порой на мифологию, а главное — на человеческие отношения:

В разгар студеного распада

воспоминания мои

видны, как сильная рассада

на почве детства и любви.

В том опыте землеустройства

мне не учесть межи и меры

в прямом родстве и общих свойствах:

мои – кошмары и химеры,

мой – счет зерна…

На поле плевел

круглогодично длится сев.

И – дико розов – клонит клевер

ветра на знаменный распев.

И ливней стебли, солнца жилы

уходят в корни,

не в песок,

и в путь пустившийся росток

на мой отеческий Восток

всех обнадежит:

будем живы!

Наш автор, поэт и издатель Евгений Степанов создал замечательную видео-визитку, в которой раскрывается характер и манера чтения стихов, а главное удивительный образ Галины Климовой:

https://youtu.be/97s8cOcv9XI

В поэзии Климовой сближаются далёкие явления и понятия, и порой в одной строфе. На фоне общей направленности стихотворения — содержится отдельное сюжетное действие, что лучше всего свидетельствует о неисчерпаемости внутреннего мира поэтессы. На всем творчестве Климовой есть личностный отпечаток заботы об общем читательском просвещении. В этом состоит одна из основных миссий творца — и Галина Климова всегда следует заповеди Владислава Ходасевича: «...сохранение культуры предполагает неустанное, пусть еле приметное, но непрерывное делание. Хранят культуру не те, кто вздыхает о прошлом, а те, кто работает для настоящего и будущего».

Замечательно, что Галина Климова старается не добавлять в свои тексты сниженную лексику, не заискивает перед читателем, а всегда ведет его за собой в высоты изысканности, и в глубины подлинного искусства.

На заднем плане яблоневый сад,

в траве пасется четвертушкаскрипка,

И этот с зеленцой, с горчинкой взгляд,

проросшая улыбка…

Она, она. Невеста и жена,

провинциальная советская Джульетта, –

другое имя и цена портрета,

и спевшаяся с сердцем тишина…

Творчеству Галины Климовой посвящено множество статей и отзывов.

Наставник, великий поэт Евгений Винокуров, определил: «Стих Галины Климовой весь на вдохе и выдохе... И это очень выразительно, впечатляюще».

Инна Кашежева в далеком 1999 году в «Литературной газете», предвидела: «...не только прямая, но и откровенная, доверительная, даже исповедальная. Душа строки, легкой, как веселое пушкинское перо, и тяжкой, как тень страдания, открыта людям, жизни, будущему...

...это уже прямое обращение (ведь речь-то прямая!) к нам, читатель. От нас зависит, услышим или нет. А с обложки и с тугих глянцевых страниц горькоглазо и всепрощающе смотрит нестареющее лицо Любви...

Я оцениваю наше жестокое время со своей рифмованной колокольни. И ценю хотя бы за то, что оно отменило номенклатуру тем. И строки не тянут на сроки в ящиках столов, а летят в телефонные трубки друзей, в микрофоны, на полосы газет и журналов, в книги, наконец.

Слово, даже просто написанное, всегда звучит. А если оно обжигает нервы, значит, написано правильно. И теперь остается только ждать последнего чуда: пусть оно отболит в чьих-то зрачках и обожжет не только нервы, а все наше естество. Тем более что слово Галины Климовой произрастает на «почве детства и любви», то есть на самом чистом и вечном грунте человеческого бытия...».

В Интервью Веронике Заец, корреспонденту "Богородской прессы", Галина Климова (с 1948 по 1966 год она жила в Ногинске и там начала печататься) рассказала: «Мне было не столько жаль своего труда, сколько неловко перед людьми, которым я обещала.

Однажды мой муж пришел с работы и сказал: «Есть такая организация, там сплошь военные, сплошь офицеры, они хотят ко Дню города сделать какую-то благотворительную акцию. Давай сходим к ним, ты покажешь свою книгу».

Я, конечно, замахала руками: «Да что ты, чтобы военные издали книгу женской поэзии!? Ты совсем не представляешь реалии современного мира!»

Но мы все-таки пошли на переговоры, и жизнь опровергла мое представление, они оказались очень культурными и образованными людьми, с интересом к литературе.

Я была просто потрясена и понимала, что это жизнь меня «тычет носом» в мою гордыню, в мое предвзятое отношение к людям.

Военные перевели деньги в издательство «Искусство», и через полгода «Московская муза. 1799-1977» вышла в свет!

Эта книга перевернула мою жизнь, начались презентации, литературные вечера, фестивали...».

Так стихи изменяют жизнь к лучшему:

В АНТИКВАРНОМ МАГАЗИНЕ

Заглянем в антикварный магазин,

приют для всех бездомных на Арбате

столов, комодов, кресел и картин,

супружеских покинутых кроватей.

Ты как-то заходил сюда один,

не ради любопытства господин,

искатель времени, – ты здесь чинил будильник,

чтоб не стоять средь брошенных вещей,

как отставной семейный книгочей,

но, поспешив, начать свой понедельник.

И вдруг – дичок, малявка лет пяти,

патлатая, к тебе вполоборота

с рисунка за стеклом… И – не уйти.

Бумага, карандаш. Отменная работа!

На заднем плане яблоневый сад,

в траве пасется четвертушкаскрипка,

И этот с зеленцой, с горчинкой взгляд,

проросшая улыбка.

Она. Ты никогда не знал такой, –

тебе другие рисовались лица:

А эта – на козе кавалеристдевица

обуздывала волю и покой,

а ведь сама – в ничьих руках синица.

Она, она. Невеста и жена,

провинциальная советская Джульетта, –

другое имя и цена портрета,

и спевшаяся с сердцем тишина.

Что ей внушат, малявке лет пяти,

искусствоведы, торгаши, разини?

Что ей не вырасти? Что некуда идти,

удешевленной трижды в магазине,

тебе доверившись вполне?

Но – кто ты мне?

Collapse )