August 13th, 2021

Алёша Прокопьев - в "Новых Известиях"



На прошедшей неделе, 9 ноября были объявлены победители премии «Поэзия» (второй сезон). Лауреатом в номинации «Поэтический перевод» стал Алёша Прокопьев - мы поздравляем поэта, и расскажем о его творчестве.
Сергей Алиханов

Алёша Прокопьев (именно так он себя просит называть) родился 15 августа 1957 года в Чебоксарах. Окончил Исторический факультет МГУ.

Публиковался в журналах: «Воздух», «Новый мир», «Иностранная литература», «Новый журнал», «Волга», «Prosōdia», «Берлин. Берега», в антологиях «Строфы века», «Самиздат века», «Строфы века — 2» мировая поэзия в русских переводах, на сайтах: «Вавилон», «Новая карта русской литературы», «Середина мира» и других ресурсах Интернета.

Переводил стихи с английского — Джефри Чосера, Эдмунда Спенсера, Джона Милтона, Джерарда Мэнли Хопкинса, с немецкого — Райнера Марию Рильке, Фридриха Гёльдерлина, Георга Тракля, Готфрида Бенна, Георга Гейма, со шведского — Тумаса Йоста Транстрёмера и других европейских поэтов.

Вышли сборники стихов: «Ночной сторож», «День един», «Снежная Троя», «Метафизика одежды». Сборники стихотворных переводов: Райнер Марии Рильке «Книга часов», Георга Тракля «Избранные стихотворения», Андреаса Грифиуса «Сонеты. Книги первая и вторая», Пауля Целана «Мак и память».

С 1996 по 2002 годы руководил Семинаром художественного перевода в Литературном Институте имени Горького.

Творчество отмечено премиями: «Андрея Белого в номинации «Перевод», «Anthologia» - за просветительскую работу и стихотворные переводы.

Живет в Москве.

Постоянно обновляемый текстуальный мир Алёши Прокопьева настолько обгонял общее редакторское восприятие, что его стихи не печатались в журнальной периодике в течении четверти века! Творчество Прокопьева самоценно и самодостаточно — как всякое подлинное искусство, и напрочь лишено не только энергетики отрицания, но и остаточного пафоса — или антипафоса — социалистического жизнеутверждения. Под пером поэта рождались только новые структуры стихотворной речи. А одиночество мастера долгие годы было заполнено нескончаемой переводческой работой.

В советские времена — по свидетельству наше автора Евгения Витковского — был удивительный случай, когда поэту под вымышленным экзотическим именем в течении многих лет пришлось печатать свои собственные стихи, маскируя их под переводы. И вдруг, по секретарскому недосмотру, этому «никнейму» дали высочайшую премию, и обман невольно раскрылся. А поэту, псевдо-переводчику пришлось скрываться!

Слава богу, стихи Прокопьева дождались и своего часа, и признания.

…Но к стыду, в наказанье, за слух и за зренье,

за чутье и за тягу, за то, что не спишь,

а летаешь, всем сердцем почуешь презренье

всей вселенной, посторонившейся лишь

для того, чтоб колючим комочком свернулась

не разбившись душа, по которой идешь, —

не звезда и не птица, — очнувшись, как юность,

боль в затылке, и в сердце колотится еж.

(отрывок стихотворения из «Золотой антологии самиздата» под редакцией Генриха Сапгира)

Интертекстуальность оказалась спасительной не только для поэзии, но и для самой жизни. Под неявной, и оттого еще более глубокой иронией, Алеша Прокопьев эстетически отобразил существование. А если поэту удается адекватно, просодией стиха, семантически отобразить абсурдность действительности, то в ней самой вдруг возникают и возрождаются ранее неразличимые смыслы. Словно текстовой соцарт, в котором слова не приклеиваются, а вживляются и в ткань, и в суть, деконструированный язык вдруг возрождается в потоке поэтического сознания:

Я стану прозрачным от мыслей, от их свеченья,

когда надо мной закачается виолончельный

мятущийся воздух густой; и, уже безучастный

к обиженным ближним, увижу: из листьев сочатся

туманные капли.

Мы все понемногу ослепли.

С момента рождения — в дымные падаем петли.

И всё же, за воздух держась, ни на что не надеясь,

на что-то надеемся, то есть: сжигая, как ересь,

отцветшие звуки и жёлтые запахи, помним

о прежних препонах. В пруду отражаются сонмом

всё те же обиды. Войду в эту тёмную воду,

и деревом выйду, и встану от леса поодаль…

Чебоксарский поэтический фестиваль традиционно проводит и курирует Алеша Прокопьев, и его выступления на них всегда значимы:

https://youtu.be/qR_Ys7gUppg

Именно переводчики — эти «почтовые лошади просвещения» (Александр Пушкин) при всей псевдо-открытости современного мира, по сути, и прорубили духовное, но постоянно зарастающие, затягивающееся футбольным мхом и лишайниками, и рекламными вьюнками теле-окно в Европу.

…Так громогласно целый мир сотряс,

что где-то сквозняками нетерпенья

захлопнулось открытое уже.

И не прошла ли трещина тогда

сквозь семена здоровые в земле;

кто знает, не мелькнула ли в животных

прирученных охота убивать,

как молния сквозь поражённый мозг.

Кто поклянётся, что не наш поступок

Ударил в ближнюю сосну, и кто же

Его направил, в с ё здесь направляет!..

Отрывок из стихотворения Райнера Марии Рильке «Реквием Вольфу графу фон Калькройту» в переводе Алёши Прокопьева. Именно этот перевод стал Лауреатом в номинации «Поэтический перевод».

Творчеству поэта посвящены статьи и отклики.

Наш автор поэт Дмитрий Веденяпин написал: «Читая Алёшу Прокопьева, мы оказываемся вне жесткой системы координат, навязываемой современностью…

Слова в стихах Прокопьева... становятся ощутимо больше сегодняшних проблем, наших нынешних «счастий и несчастий», больше нас самих... говорю о редком ощущении, что слово, слово вообще, имеет отношение к чему-то такому, что гораздо интереснее, невероятнее и глубже наших торопливых «кажется», сказанных по любому поводу...

Стихи Прокопьева загадочны во всех смыслах. Подозреваю, что часто и для самого автора…

...в его стихах есть пульсация, таинственный гул поэтической магмы.

...метафора у Прокопьева перестает быть исключительно литературным приемом. В пространстве его стихов метафора как сближение на первый взгляд далековатых вещей и понятий – в силу уже отмеченного ощущения связанности всего со всем…».

Елена Семенова, обозреватель приложения «НГ-Exlibris», провела репортаж с Творческого вечера поэта: «Алеша Прокопьев читал звучно и четко, и это не случайно. В его поэтике чрезвычайно важен звук – часто происходит выраженная игра фонемами, морфемами, а «в пристежке» с этим – оттенками смыслов…. В стихах Алеши Прокопьева интересен тонкий вибрирующий переход – когда копошащийся в сознании интеллектуальный языковой массив выплескивается...».

В интервью Елене Калашниковой - литературоведу и критику, Алёша Прокопьев поделился: «Принцип один: читаешь что-то, допустим, по-немецки, и вдруг тебя охватывает такая тоска по тому, как это здорово могло бы прозвучать по-русски…. у всякого поэтического шедевра, на каком бы языке он ни был написан, всегда есть и русская версия...

Все свои переводы — без исключения — я воспринимаю как собственные стихи, а если какое-то стихотворение не получается, как мое, я его исключаю. Парадокс в том, что я и собственные стихи не считаю своими...».

И действительно — стихи поэта принадлежат читателям:

* * *

часы стоят - часы упали

стоит жара - идут часы

ползут как тени на вокзале

и на лице лежат усы

а ты с обидным чувством чуда

и речью внутренней - никак

ты - в никуда из ниоткуда -

не растолкаешь этот мрак

скача ходульным монологом

за геркулесовы столбы

на времени - коне двуногом

встать норовящем на дыбы

все так же топчешься на месте

всегда у поезда в хвосте

подумай: как же мало чести

сопротивляться немоте

сочась как рана ножевая

со стороны переживая

когда ж дитя заговоришь

как мыльно-пыльно-дрожжевая

закваска с раскаленных крыш

что взмоет зенками зигзицы

вонзится в вены тупиков

и бессловесным будет сниться

базар на сотне языков

отточенный восточный пестрый

игла живая как и ты

нож пляшущий во рту двуострый

часы в запястье пустоты

Альба

Поднимайся, звезда, что в чуланной пыли обитала.

Что земля мне, что круглое небо — всё мало и мало.

Детский страх перерос допустимые возрастом шутки.

Нам отпущены сутки на все между сном промежутки.

Между сном и любимой — туман, пелена снегопада.

Я прошу эти звёзды не падать, не надо, не надо.

Поднимайся, звезда, и в глазах растворяйся до блеска.

Кто-то бьёт по утрам, как отчаявшись, ломом в железку.

Оттого не забыть, сколько этих железок минуло,

Что железное утро нас весело перешагнуло.

И пошло куролесить по лестницам, скверам, площадкам.

Поднимайся звезда, проигравшая детским лошадкам.

МЕТАМОРФОЗЫ

Я стану прозрачным от мыслей, от их свеченья,

когда надо мной закачается виолончельный

мятущийся воздух густой; и, уже безучастный

к обиженным ближним, увижу: из листьев сочатся

туманные капли.

Мы все понемногу ослепли.

С момента рождения – в дымные падаем петли.

И всё же, за воздух держась, ни на что не надеясь,

на что-то надеемся, то есть: сжигая, как ересь,

отцветшие звуки и жёлтые запахи, помним

о прежних препонах. В пруду отражаются сонмом

всё те же обиды. Войду в эту темную воду,

и деревом выйду, и встану от леса поодаль.

Мой горестный день. Кем я только за жизнь свою не был –

и хлебом, и камнем, и зверем, и рыбой, и небом,

но все превращения пели мне болью в ключицах,

немым удивлением, горьким осадком на лицах.

И больше ничто не случится. Я знаю наверно.

Дорога спиной своей в сторону дергает нервно –

и лес расступается.

Птица

упасть не боится.

Грохочет вдали колесо и блестят его спицы.

Ведь это не блажь – постоянно пить свет из миражей,

не приступ отчаянья и не обязанность даже.

А только на что ж это может быть странно похоже?

Кто бархатной ветошью водит по съёженной коже?

* * *

Тот блажен, кто не сам по себе.

В робе, в кителе, в гробе, в ходьбе,

Зависая над бездной — страховкой

Связан с сетью висячих мостков,

Под туманящий звон молотков,

Горд походкой, подкованной, ловкой.

Кто бы ни был — строитель, солдат,

Призрак предка — хранителя дат,

Альпинист, постовой, проститутка, —

Всем знаком этот страх высоты,

Дно вселенной — сухие кусты,

Ты убит и лопочешь, как утка.

Но земля, приближая лицо,

Вырывает из пальцев кольцо,

И рыдает надорванным альтом.

Кто в могиле был — встанет, горбат,

Милых ангелов рой — медсанбат,

Полетят каблуки над асфальтом.

Оттого все становятся в строй,

Что не страшно быть брату с сестрой,

А труба позовёт — и повзводно

Побегут в небеса, на снега,

На незримого ныне врага,

И куда будет ветру угодно.

Стая, цепь, вереница, табун,

Аккуратные ёлки трибун,

Пирамиды, столпы, зиккураты, —

Мёртвых больше, чем ждущих черёд.

Город мёртвых уже не умрёт.

Тем спокойней круги и квадраты.

Камень только и чувствует связь

С тем, что будет ещё, и, боясь

За течение в Волге и в Каме,

Весь дрожит, хоть не видно ни зги,

И тогда настигают шаги,

И по сердцу звенят каблуками.

***

Облако зашедшее за облако

жизнь свою попробуй удержи

талой ртутью утреннего столбика

растекаясь в грязь под гаражи

расцелованы прилюдно бублики

разыгрался чёрный кобелёк

пусть звенит на радость гиблой публике

серебристой речью кошелёк

но на грех всё грезишь про загробное

циником глядишь на ремесло

так легко взойти на место лобное

чтоб опять куда-то понесло

так светло на площади покатое

не метлой умытое окно

ты не жизнь а пятое-десятое

клятое-проклятое кино

так тепло приглядываясь к имени

терпкому и кислому на вкус

слепо выдохнуть: о да веди меня

пёс Анубис больше не боюсь

ЛУНАТИК

Разбиваются насмерть. Стекло разобьешь —

лужа треснет звездой. Лучащийся еж

пробегает по коже иголками света.

Ради этого только — не спишь, а идешь,

и осенняя грязь, как холодная дрожь:

не летаешь, а падаешь мимо планеты.

Разбивается сердце. Осколками вазы

одевается ночь. Серебрится, как вязы.

Как ручей, серебрится дорога, и к ней,

на мгновенье припав, оттолкнуться бы с силой,

чтоб гремучая сила вон выносила —

из орбиты — шарами холодных огней.

Но к стыду, в наказанье, за слух и за зренье,

за чутье и за тягу, за то, что не спишь,

а летаешь, всем сердцем почуешь презренье

всей вселенной, посторонившейся лишь

для того, чтоб колючим комочком свернулась

не разбившись душа, по которой идешь, —

не звезда и не птица, — очнувшись, как юность,

боль в затылке, и в сердце колотится еж.

НОЧНОЙ СТОРОЖ

«Не дай мне бог сойти с ума...»

Александр Пушкинъ

«Ночной сторож — сумасшедший,

потому что бодрствует...»

Райнер Мария Рильке

Боже, о дай же совсем не сойти с ума.

Кукла, игрушка, не сплю, ничего не делаю.

Знаю, живу на земле, сторожу дома.

Тела не знаю — Луна похитила тело неспелое.

В лад этой музыке спрятались сонь и синь,

Лунные струны звенят на пустынной равнине.

Две воробьиные клавиши — соль и си —

Утро. Надтреснутый свет. Он горит и поныне.

Сделаю что-нибудь, встану, огромная тень.

Слово скажу, чтоб услышали, жив еще, жив еще,

Боже, о дай же мне голос глухих деревень.

В час, когда только собаки летают над крышами.

БАЛЛАДА ОБ УДМУРТЕ

Снег скрипит под ногами: март... март...

а за чёрной чертой, в амальгаме,

миллиарды бильярдных морд,

тычась в лёд, но с той стороны Луны,

где морям и пустыням мы верить должны

только на слово, —

всё твердят о каких-то нашествиях орд,

и сидит под сосной удмурт,

в сердце зарево унялось,

белка, милая, лё-лё-лё,

волк, медведица, заяц, лось:

маслу — маслово.

Говорят, мир по эту сторону и по ту,

дольний мир, говорят ему, горний град,

ну, а тот, что, как брод в аду,

под ногами горит,

он с какой стороны? —

сам себе говорит,

просыпаясь в поту,

друг, товарищ и брат.

С третьей — с той стороны вины.

Шепчет в бороду белиберду,

видя наст наверху и звёздные войны в нас,

и глядит себе под ноги,

где раззявится — раз! — подлая подволочь подвига,

где подвалит подвыпивши — два! —

бортовая братва,

станет спорить: а, по фигу!

и карманы все вывернет, на, смотри:

ищешь душу? ату!

Ворон карком мешает охотнику,

боров Бисмарк уснуть не даст плотнику,

тепло в ватнике, выйдешь в темь:

где вы, лось, медведица, заяц?

немь, вонзаясь в гортань, горчит:

племя? пламя? — кричмя кричит...

Но летящего лечат лучами

в простынях пустынь,

поначалу остынь, от земли отстань,

ранним утром встань –

и иди по нивам лазоревым.

Что есть зарево? розовым срезом вины

смотрит истина — верите? иссиня-чёрными

из-под чёлки очами,

непокорными водит от темна до темна,

видит всё, а стемнеет — и ввысь она

лыжами горными, кряжами старыми

улетает — и остаются все,

колесо в колесе, один на один

с диковатой свободой... а жизнь — за плечами,

за морями, горами, заборами,

табунами, стадами, отарами.

И сидит под сосной удмурт.

А сосна скрипит: мёртв... мёртв...

Белка, милая, лё-лё-лё.

СНЕЖНАЯ ТРОЯ

«Который час? его спросили здесь...»

О. Мандельштам

«А у вьюги-то губы — карминные,

у чумы-то часы — карманные,

да-даистка, нет-нет, и взглянет,

остальное, мол, от лукаваго.

В круге ругани все мы плаваем —

от зимы ведь не зарекаются:

фигуристка ли на мертвецком льду —

у часов без стрелок — стальное жало...»

Так дрожала струна, когда я целовал

ломкий воздух, за стены хватаясь,

и овал на стекле оттаивал:

Ба, да небо ведь здесь с овчинку!

В небе Трои — в снегу — ходят по трое,

в полушубках казённых да валенках.

— Попадёте в историю, — говорит сержант,

пряча девичье личико в воротник.

Испугал, называется, гамаюн,

мы безвременье пережить смогли,

проторили дорожку друг к дружке,

а история не начиналась ещё.

Было всё: и пожар, и чума, и казнь,

рознь, резня, пугачёвы да разины.

Разними нас, пожалуй что, Страшный Суд!

А историей здесь и не пахло.

А у вьюги-то губы — карминные,

у чумы-то глаза — обманные,

крематория трубы — часы каминные,

и на Трое-Товарной — утро туманное...

МАРИЯ МАГДАЛИНА

Мир не найдёт себе места и времени,

но всего сильнее болит голова

ночью весенней, весёлой от бремени,

брызжет зелёною кровью трава,

брезжут как тайнопись — заводи звёздные,

где бултыхается лунный сом,

чары, чернила, всё крашено позднею

кровью зелёной — мир невесом,

невыносим, он глядится в глаза мои,

так осияннная ночь — тиха,

самые первые, кислые самые

ветки зелёные — плоть Жениха,

времени дикорастущего завязь

сладко в звенящем кусать саду,

и, от любви к тебе не оправясь,

я появлюсь, но тебя не найду,

не обниму, — эти вечные прятки,

вечные ночи весеннние — мой

звёздный, зелёный, убийственно краткий,

спелый, как сом, обозримый, земной,

морок неумный, восторг неуёмный,

ибо от крови зелёной пьян,

вмиг закипающей и незаёмной,

бьющей в ушах — это зренья изъян:

тихо Земля отражается в заводи

звёздной и кружится вместе с тобой,

жизнь, вместе с облачком чистым, но загодя,

перед рождением — это разбой,

это грабёж среди дня, среди ночи,

брызжет зелёною кровью трава,

нет, не чернила — зёленые очи,

нет, не предание — просто молва.

DE PRОFUNDIS

Перед лицом — перед зеркалом — перед отцом

не понимающим кто я откуда взываю

напоминаю что не был доныне лжецом

пусть перережет глаза полоса грозовая

Ибо: зверёк натянувшийся в нервах моих

суслик встающий сторожко на задние лапы

свистнет — и катится солнце в отравленный жмых

в чёрное плачево нечеловечьего сапа

Слышишь создатель моих повседневных забот

стоит чуть-чуть задержаться у тонкого края

гулом и дымом осенних работ поплывёт

мир из-под ног

и лицом как обломком играя

бьётся заросший кугою

фальцет

голосок

чувство грядущей

как утро горящей

утраты

переливается свет

и сочится песок

необретённая жизнь

и круги и квадраты

лёгкая как геометрия

обнажена

чистому взгляду

и тает в пространстве

покуда

жизнь обретённая спит как родная жена

и холодильник на кухне белеет как будда

Будто и не было болью пропитанных брызг

эй научи меня быстро во что превратиться

только не в птицу — они разбиваются вдрызг

в свист разбиваются в дым что растёт и клубится

***

её трясёт при слове метро,

ей палец в рот не клади — хитра,

ей прям с утра шепчет нутро:

что же напялить под свитер, а?

«Свитер — он свиток, он свит из света,

Из тонкорунных опрятных свечек.

Встань и накинь на себя, комета, —

Голый пронзительный человечек».

когда её вносят в чумной вагон,

разве японцу не всё равно,

что под пальто у неё? кимоно?

но скоро и солнце выносят вон…

«Солнце тебе и во тьме светило,

Да и при свете тебя хотело.

Встань и накинь на себя, светило, —

Белое бело на голое тело».

и воцаряется непогодь —

слякоть и чавканье прям с утра,

её ловят за руку: эй, погодь,

что нацепила под свитер, а?

«Клацают нэцке — целуются кольца.

Кецалькоатля пёрышки в зелень.

Коже змеиной надо б укольца,

Зеркальца — яд чей в глаза нацелен».

вечный колюче-шершавый шарф,

встречный не менее злачный гон,

гонгом вдогон ей звенит Гонконг —

что там под свитером: только нерв?

«Шарф. — Это то, что острей печали:

Шорохи. Фары. Песчаная эфа.

Встань и надень, что грачи кричали, —

Чёрные крестики барельефа».

и озаряется пол-лица,

и охмуряется подлецом,

стелется снегом столица, а

что там под свитером, под лицом?

«А. Только А там ходит трамваем

По снегу нагу, по мелу круга.

Только на А мы всегда уповаем.

Встань и оденься. — Звезда… Подруга».

***

Это русское снежное тождество,

Умный лёд и умное деланье,

С блудом труда не в родстве,

Рождество, то есть. Где

«До» равно «да».

В долгий полёт,

Застывая — се вход! —

Уходит вода.

Сквозь и через.

Дабы льдом шаровым, огневым, чутким мелом из вне

Ты ведом был, доверясь

Ясным доводам —

Короткое «до» и кроткое «да» Его

Так тверды в своём торжестве:

До Меня как и не было ничего,

А со Мною стало всё Мною, да.

Огонь и вода. Пламя и лёд.

***

Оттепель.

Трещат трещотки.

Ветер.

Всё слышней подземка.

Тётки — тёртые, как щётки.

Озадаченная немка.

Щётки в щель сгоняют воду,

щёлкают нравоученьем.

Псы идут по переходу,

увлечённые влеченьем.

То ль от нежности,

от водки —

тают (и повсюду лужи),

то ль, страшнее полукружий

воду черпающей лодки,

в девичьих глазищах — кроткий

ужас плещет.

Хлещут плётки.

Вкруг лодыжек жмут всё туже

сыромятные колготки.

***

завернувшись в белый флаг,

обернувшись белым флагом,

небо машет, кое-как

приближаясь мелким шагом,

машет вширь — самим собой —

собираясь нежно в складки

(шуры-муры,

ближний бой),

отступая в беспорядке,

шепчет самому себе

языком обмякших шкурок

беличьих,

и на губе —

соль и пот опасных жмурок

***

Под сухим огнём перекрёстных взглядов

по фойе цветочного магазина

долго человек-невидимка ходит —

с трубкой потухшей.

Зрелище печальное, что тут скажешь…

потому невеселы продавщицы,

словно бы одежды своей стыдятся

порномодели.

Им бы униформу к чертям собачьим,

голыми пройтись перед этим фруктом,

от стыда сгорел чтоб — одна загвоздка:

вдруг не заметит.

***

Хочешь имя? и время? и мужа?

чтобы крылья сложились в кун-фу?

Чтобы, ужас в груди обнаружа,

напружинилась глаз твоих лужа, —

ведь без этого бабочка — тьфу!

Дорожит своим званьем москвичка.

И, безумно влюбляясь в неё,

тихо чиркает гневная спичка,

и летит под откос электричка,

и взлетает на воздух жильё.

И встаёт, в ободке из пожара,

не желая питаться людьми, —

человеческое чернояра,

милой речью, блаженством кошмара, —

и попробуй его отними.

Мотылёк, однокурсник, невротик —

и какой-то пиджак-психопат

облетают — что твой самолётик

отреченьем очерченный ротик.

Или что-то бубнят невпопад.

За отвагу по знойному лугу,

за летучее — тучи — бу-бу,

душат стрёкот и рокот подругу,

исполняя неробкую фугу,

вьюгу слыша у галок в зобу.

***

Полосуя дни и сроки,

розов и нетрезв — на зов

мрака-шороха-сороки —

мчит на вороном Cherokee

дед Мороз без тормозов.

Ходит месяц стеклорезом

по морям застывших слёз,

и с сыночком-ирокезом

год бежит наперерез

главарям-головорезам:

блюз на бис — месьё Булёз!

А секунды-людоедки

с колуном у самых губ,

завалившись спать к соседке,

язвы каверзные, едки,

метки — метят в складки шуб…

Спят, голубки, в синей сетке

обнимая ледоруб…

Шубки, юбки, плётки, ветки —

вылупляясь из скорлуп.

Ни минутки — без «хруп-хруп».

Речка подо льдом и лес —

всё у них блестит ликбезом.

Вот бы вдарить до-диезом

им поддых, месье Булез!

***

Лифт — полоса отчуждения,

лествица в вышний лес,

тест на способность вождения

транспортных средств;

взвой, вертикальный Cherokee — и

взмой в облака:

гурии ждут черноокие —

как земляка.

Вышним всё кажется — камешки…

а светофор —

музыкой фьордов

пока ещё,

краешком гор…

Если рубин — то сутулится

умный глазастый шофёр,

а изумруд — так по улице,

с музыкой сфер;

Григ на воде — снежным опусом.

Пропуском.

В пробке сиди,

в лифте застрянь. Бог с ним, с отпуском —

всё впереди.

ДОМ МУЗЫКИ…

Во мрак взлетают галки

(фрак стойкой стайки машет рукавом,

как дирижёр, послушный воле палки),

и, выманив огонь из зажигалки,

на счёт «четыре» поджигают дом —

он вспыхивает,

жалкий

Дом Фиалки.

Мелодия неоновым огнём

за шиворот вползает одиноким

прохожим…

Как теперь мы обогнём

угрюмый тусклый огнь желанья,

тела

её

пожар

слепой?

А так — положим

её на крышу чёрного Cherokee

мечтой маньяка.

Дело.

Только мы

её теперь и видим. Только му-

зыка (да зыка не послушавший зэка)

её теперь и слышит.

Соль зимы,

блестим в далёком мыслимом дыму…

Мычащая Земля, как ты близка!

***

Наступая на полы пальто,

лаской рыская в дебрях халата,

спотыкаясь и пятясь… в ничто

(в нечто) падая виновато,

всё ты думаешь: коротковата…

шубка ватой висит мешковато,

будто выкроена из карто-

на одежда и жизнь автомата.

Просыпаться — учить языки,

отупеть — съездить в гости к подруге,

рассупониться —

и без подпруги

вдруг цветные нашарить мелки

в полушариях сердца и вьюги,

шоры сняв,

распрямив уголки

губ и мыслей,

как — вытянув дуги,

губы трубочкой — в голос,

в гудки пароходные,

в мощные плуги,

в супинатор походки упругий, —

и тогда всё, что жжёт из угла,

обретает язык.

Сапожок

говорит тебе: здравствуй, божок,

я охотничий малый рожок

и твоя ненаглядная мгла, —

и тогда всё кружится опять,

и заклёпок глазастая медь

начинает учить Киреметь,

как смотреть, и идти, и стоять, —

и тогда тебе шапка мала.

Ветер пей, и целуй, и кусай их,

золотые твои помела,

и грызи, закусив удила,

и ликуй, словно суфий в Исайях!

Райнер Мария Рильке

(перевод)

Реквием Вольфу графу фон Калькройту

Мы правда не встречались? Вот, начало

бывает тяжко, медлишь, переносишь

его, так сердцу тяжко от тебя. Но как

сказать, «ты мёртв», о том, кто страстно сам

быть мёртв хотел. Пришло ли облегченье

от «больше-здесь-не-жить», или от смерти

как формы «быть» всё так же далеко?

Ты мнил, там лучше обладать, где в грош

никто не ставит ценность обладанья.

Ты мнил внутри ландшафта оказаться,

который был картиной пред тобой,

чтоб изнутри в любимую войти,

пройти сквозь всё, как трепет сильных крыл.

Но лишь бы детской глупостью твоей

недолго пользовался дух обмана.

Чтоб, растворён потоками печали,

течением влеком, в полусознанье,

вокруг чужих и незнакомых звёзд,

нашёл ты радость, в смертном бытии,

от снов, что ты принёс туда отсюда.

Но как ты здесь был близок от неё.

Как здесь всерьёз хозяйничала радость,

стремленье строгое твоей тоски.

Разочарован счастьем ли, несчастьем,

в себе копаясь, ты восстал прозрев,

едва под тяжестью находки тёмной

не падая, давившей на тебя:

ты нёс её, но так и не признал,

что Радость нёс, как малыша Мессию

через ручей, нёс бремя через кровь.

Что ж не дождался ты, чтоб эта тяжесть

невыносимой стала, в этот миг,

тяжёлый, истинный, преображаясь. Глянь,

тут миг другой бы, спешно поправляя

чуть съехавший веночек, встал у двери,

чтоб увенчать… но ты захлопнул дверь.

Так громогласно целый мир сотряс,

что где-то сквозняками нетерпенья

захлопнулось открытое уже.

И не прошла ли трещина тогда

сквозь семена здоровые в земле;

кто знает, не мелькнула ли в животных

прирученных охота убивать,

как молния сквозь поражённый мозг.

Кто поклянётся, что не наш поступок

Ударил в ближнюю сосну, и кто же

Его направил, в с ё здесь направляет!

Так всё разрушить. Ведь теперь в веках

так отзываться будут о тебе.

И если вдруг герой сорвёт как маску

смысл, что казался нам лицом вещей,

и нам в неистовстве предъявит лица,

глаза которых молча и давно

на нас в смещённые глазницы смотрят:

лик одного пребудет неизменным:

так всё разрушить. Глыбы стыли там,

и в воздухе уже ковался ритм

строительства, неудержимый строй;

ты там шагал и видел некий хаос,

одно скрывало от тебя другое;

казалось, всё уже пустило корни,

когда шёл мимо ты, не веря, что

поднимешь их. И вдруг поднял их все

в отчаянье, но для для того лишь, чтобы

в зияние каменоломни бросить,

в которую, идя от сердца прямо,

они теперь не поместились. Если б

какая женщина рукою лёгкой

гнев усмирила в зарожденье; если б

кто встретился, в глубины погружён,

тебе, когда ты молча выходил

свершить своё -: да если б даже путь

твой мимо мастерской шёл, где весельем

стучали б молотки, и день свершался

так запросто; и если б взгляд вместил

достаточно пространства, чтобы жук

и малый труд его вошёл, в тот миг

ты прочитал бы надпись, в знаки чьи

вгрызался с детства, долго и напрасно

стараясь, чтоб сложились в предложенье

слова: нет, ускользал нарочно смысл.

Я знаю, знаю: ты лежал и гладил

бороздки, словно надписи на камне

могильном щупал. Где, казалось, свет

вдруг загорался, ты держал его

перед строкой; но пламя тут же гасло,

то ль от дыханья, то ль рука дрожала;

а то ль само, бывает, гаснет пламя.

И так её не смог ты прочитать.

А нам и духа не достанет ведь

сквозь боль читать её, не разберёшь.

Да издали ну что там разобрать.

Нам остаются лишь стихи, в которых

слова от чувствований и стремлений

отделены; ты выбрал их. Да нет,

не все ты выбрал; часто был началу

предзадан облик целого, что словно

заданием служил. Печаль сквозила.

Но лучше б ты своих не слышал уст.

Твой ангел до сих пор звучит, но он

иначе акцентирует, мне слышно

в его манере чистой ликованье,

и ликованье — по тебе: твоё:

что всякая покинула любовь,

что ради зрения и ты отказ

познал, а в смерти мощный рост увидел.

Они твои, художник, формы: три,

открытые. Вот первое литьё:

дать место чувствам и простор; вторая –

способность обходиться без желаний,

великого художника способность;

а в третьей, что так рано ты разбил,

когда из пекла сердца первый ток

дрожащей лавы не успел ещё

пойти -, отличная отливка смерти,

той смерти собственной, что каждый сам,

обязан, столь нуждаясь в ней, прожить,

и здесь к ней ближе мы, чем где ещё.

Здесь дружба вся твоя, твоё именье;

ты их уже предчувствовал; но полость

внутри тех форм в тебя вселила ужас,

ты пустоту взял, руку запустив,

и плакать стал. — Проклятие поэтов,

что плачут там, где нужно говорить,

что всем свои хотят поведать чувства,

где надо их образовать; считая

себя певцами радости и горя,

и думают, что для того стихи,

чтобы скорбеть и славить. Как больным,

им речь нужна поплакать и поныть,

и рассказать, что причиняет боль,

а надо бы каменотёсом в слово

ожесточённо претворять себя,

в невозмутимость камня и собора.

Спасенье было здесь. Когда б хоть раз

увидел ты, как в стих судьба уходит,

не возвращаясь, образом внутри

став не как образ, так вот предок твой

с картины смотрит, чуть глаза подымешь,

похож и в то же время не похож -

тогда б ты выдержал.

Однако мелко,

что не было, рассматривать. В сравненье

упрёк, ведь он совсем не про тебя.

Что происходит, далеко от мнений

уходит наших, нам их не догнать,

и не узнать, как было там на деле.

И не смущайся, как тебя коснутся

умершие другие, претерпевши

всё до конца. (Что им кончина скажет?)

Спокойно, как уж повелось, меняйся

с покойниками взглядами, не бойся,

что наша скорбь так выделит тебя.

Великие слова из тех эпох,

свершений зримых, вовсе не для нас.

Кто о победах? Выстоять бы только.

из ЦЕЛАНА

Крестовник пепельный

Копьём перелётная птица, давно над стеной пролетела,

та ветка над сердцем бела уж и море над нами вверху,

и холм глубины, как листвой, занавешенный звёздами полдня –

пустой он от яда, зелёный, – в цвет глаз, что она, умерев, распахнула…

Мы в пригоршни руки сложили, под капли ручья, что под землю сочится:

вода того места, где темень всё гуще и кинжал никому не дадут.

Ты тоже песенку пела, решётку плели мы в тумане:

а вдруг к нам ещё раз палач подойдёт и нас в сердце ударит;

а вдруг на нас башня ещё раз обрушится, и с гоготом виселицу возведут,

а вдруг борода исказит наши лица, и русый волос её вдруг покраснеет…

Та ветка над сердцем бела, и море – вверху.

БЕСПОКОЙНОЕ

сердце, которому пустошь строит город

в течение свечек и в продолжение всякого часа,

ты спускаешься

с тополями к прудам:

там в начинающей ночи

флейта вырезает друга своего молчания

и показывает его воде и воде и воде.

На берегу

кутаясь бродит мысль и прислушивается:

ибо ничто

не выступает в своём обличии,

и слово, что блестит над тобой,

верит в жука, сидящего в папоротнике.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Дмитрий Сухарев - в "Новых Известиях".



Первого ноября 90-летний юбилей вместе со своими многочисленными почитателями отметил поэт, песенник и ученый Дмитрий Сухарев. Мы поздравляем Дмитрия Антоновича с выдающимся Юбилеем и расскажем о его творчестве.

Сергей Алиханов

Дмитрий Сухарев родился 1 ноября 1930 года в Ташкенте. Окончил Биологический факультет и аспирантуру МГУ.

Стихи публиковались в журналах: «Юность», «Новый мир», «Знамя», «Иерусалимский журнал», «Вопросы литературы», на порталах «45-я параллель», стихи.ру и других ресурсах Сети.

Вышли поэтические сборники: «Саженцы», «Дань». «Влажным взором», «Человек, который работал над собственным образом», «Прекрасная волна». «Главные слова», «При вечернем и утреннем свете», «Все свои. Венок сонетов», «Сто стихотворений», «Не сразу все устроилось. Правда факта», «Много чего», «Холмы», «Полное собрание сочинений».

Дмитрием Сухаревым в соавторстве с более чем тридцатью композиторами и бардами создано множество песен, несколько мюзиклов и театральных спектаклей.

Руководил поэтическими семинарами, постоянный член жюри бардовских фестивалей и конкурсов, составитель антологии «Авторской песни».

Творчество отмечено премиями: имени Андрея Синявского «За благородство и творческое поведение в литературе», Российской государственной премией имени Булата Окуджавы, «Венок».

Доктор биологических наук, Академик РАЕН. Член Союза писателей России с 1964 года.

Живет в Москве.

Внутренний неиссякаемый источник Сухарева — возрождение романтической традиции. Через текст, оставить в памяти читателя все сказанное. При этом само стихотворение может забыться — а воздействие, изменение — всегда после прочтения остаются. Сама форма стихов, отражая отвлеченное значение, или — чаще всего! — конкретные факты или исторические события, подчинена основной задаче — воздействию на сердца читателей.

И стихи, художественно раскрывая авторский замысел, в своей чарующей и прозрачной просодии, даруют понимание сути явлений и событий, а вместе с тем и утешение. Художественно раскрытый авторский замысел становится достоянием и жизненным опытом читателя, и через чувственное восприятие в пробужденный опыт воспринимающего сознания. Стихи поэта становятся источником зарождения знаний, и последующего личностного развития:

По причине ветхости Завета

Не могла постичь Елизавета

Тёмных мест в законах бытия

И просила у него совета;

Он присвистнул: милая моя!..

Но в письме ответствовал учтиво:

Так и так, мол; никакое чтиво

Не поможет, да и ни к чему,

Но туман рассеется на диво,

Если дело поручить уму.

Я не зря уму слагаю оду,

Книга застит, ум даёт свободу,

Свет познанья — промысел ума,

Ум всесилен, если знать методу! —

Пусть княжна попробует сама…

Дмитрий Сухарев встретил войну подростком, и фронтовые поэты, среди которых прошло его творческое взросление, вполне могли сказать ему словами Александра Межирова: «Я тебя старше на Отечественную войну». Многие стихи Сухарева, как например, «Поэту С. имею интерес», посвящены героям-победителям и вернувшимся, и погибшим на фронтах — видео замечательного авторского прочтения:

https://youtu.be/HhdLVN4h01o

Сирые метели след позамели,

Все календари пооблетели,

Годы нашей жизни как составы пролетели —

Как же мы давно осиротели!..

И когда над ними грянул смертный гром

Трубами районного оркестра,

Мы глотали звуки

Ярости и муки,

Чтоб хотя бы музыка воскресла…

Полные любви и восхищения статьи и отзывы посвящены и поэту, и его творчеству.

Владимир Леви —писатель и психолог отметил: «… творческая жизнь Дмитрия Сухарева словно мозг, состоит из двух полушарий: поэзии и науки. Он биолог, весьма крупный ученый, и кто-то о нем сказал, что в поэзии он профессор, а в науке поэт. Это больше чем верно: он мастер, мастер вдвойне и втройне - мастер жизни, ПОНИМАЮЩИЙ жизнь.

Удивительная естественность. Сложность высшего пилотажа и неожиданность простоты. Аристократизм и демократичность. Свобода и строгость. Красота и гротеск. Юмор и трагедийность. Знойная чувственность и пророческое вдохновение... Это все и в стихах, и в нем: он гармоничен, ему дано Чувствознание.

Классик не по пьедестальному званию, а по сути: один из тех, всегда очень немногих, чей голос, будучи голосом поколения, есть и голос Вечного...».

На поэтической «Zoom» конференции «Тонкого журнала», посвященной Юбиляру, наш автор Надежда Кондакова прочла его стихи: «Время денег меня не томило» и «Две женщины». И передала привет от Владимира Кострова, и всех «переделкинцев». А также отметила, что «Сухарев вошел в литературу с первой же книжкой, и остался в русской литературе и поэзии навсегда». А наш автор поэт Юрий Ряшенцев сказал: «Творчество Сухарева определяет стилистику нашего времени». И пожелал поэту, чтобы за «Собранием сочинений», недавно изданном, последовали бы и новые стихи: «… я убежден, что стихи эти в тебе уже есть, и их остается только записать...».

Лев Аннинский — критик и литературовед предвидел: «В лирическом герое Дмитрия Сухарева чувствуется тот синтез характера, без которого вообще нет поэзии.

Из песенной стихии «студенческого туризма» Сухарев вынес ценность куда более важную, чем подвижническая гордость по поводу таскания тяжестей или озорные выпады — Сухарев уловил подлинный характер...

...Собственно, в обаянии этого характера — секрет его стихов: неожиданной простоты его пейзажей, и подкупающей доверительности его интонаций, и того соединения интимности и пафоса, без которого невозможно петь «высокие песни», глядя друг другу в глаза...».

И читая стихи, мы, собственно, и смотрим в глаза поэту:

Двор

А ташкентский перрон принимал, принимал, принимал эшелоны,

Погорельцы и беженцы падали в пыль от жары,

Растекались по улицам жалкие эти колонны,

Горемычная тьма набивалась в дома, наводняла дворы.

И на нашем дворе получился старушек излишек,

Получился избыток старух, избежавших огня,

И старухи старались укрыться под крыши домишек,

Ибо знали такое, что вряд ли дошло б до меня.

А серёдкой двора овладели, как водится, дети,

Заведя, как положено, тесный и замкнутый круг.

При стечении лиц, при вечернем и утреннем свете

Мы, мальчишки, глядели на новых печальных подруг.

И фактически, и фонетически, и хромосомно

Были разными мы. Но вращательный некий момент

Формовал нас, как глину, и ангелы нашего сонма,

Просыхая под солнцем, всё больше являли цемент.

Я умел по-узбекски. Я купался в украинской мове.

И на идиш куплетик застрял, как осколок, во мне,

Пантюркизмы, и панславянизмы, и все горлопанства, панове,

Не для нас, затвердевших до срока на дворе, на великой войне.

Застарелую честь да хранит круговая порука!

Не тяните меня, доброхоты мои, алкаши, —

Я по-прежнему там, где, кружась и держась друг за друга,

Люди нашего круга тихонько поют от души.

Гости

1

Сыпь, Василий, хмель за печь,

Чуть просохнет — сразу в дело.

Как мошна ни оскудела,

А уж пивом — обеспечь!

Ставь, Татьяна, в печь квашню,

Надо потчевать родню!

Соберутся раз в полвека —

Раздувай-ка уголёк!

Больно нынче он далёк —

Человек от человека.

Веселей ухватом двигай,

Пропеки, да не сожги,

Пироги — не вороги,

Только жаль, что не с вязигой.

Белой рыбы, хрящ ей в горло,

Нынче нет — поперемёрла,

Будто тот ихтиозавр.

Бес её поистерзал.

И с тресочкою не худо!

Ты мозгами пораскинь:

Го-род-ские! Городским —

Им и бублики не чудо.

Городские... Города!

Сам бы грелся возле денег,

Только пряник не сладенек

Без земли-то — вот беда.

Сколько жито? Сто годов.

Выто, чай, на сто ладов.

Сто ли, боле песен пето?

Соли это — сто пудов.

Собрались.

На то и лето.

Волокушу волоки!

Сеть в котомку кинь для смеха!

В старом русле окуньки —

Городской родне утеха.

Да и мы не дураки!

2

...Все сели, осталась Татьяна

Стоять для порядка в дому:

Не видно ль пустого стакана

И нет ли обиды кому.

Татьянино лёгкое пиво

Лилось под застольный шумок.

Сучок областного разлива

Соперничать с пивом не мог.

И как-то совсем ненароком

Пришло ощущенье семьи,

И снова мы стали народом

И вспомнили песни свои.

Не те, что с усердной докукой

На новых широтах поют,

Как бы круговою порукой

Скрепляя разрозненный люд;

Не те, что семь раз на неделе

Меняют бумажный наряд,

А те, что как чёрные ели

Над чёрной землёю царят.

Налейте, ребята, налейте,

Недолго нам петь за столом,

Пробиты уже на билете

Те дырки с обратным числом.

Скажите, ребята, скажите,

Туда ли судьба завела

И так ли, ребята, бежите,

Как ветки бегут от ствола...

***

В Брянской области пески —

Это просто дар природы,

Так сыпучи, так легки!

Там стекольные заводы

С незапамятных времён

Понатыканы по дебрям.

На песочке мы вздремнём,

А комарика потерпим.

Вспомним, коли станет сил,

Про житьё своё в Бытоши,

Там июль баклуши бил

Да и мы с тобою тоже.

Это после началось —

Самолёты, свистопляска.

В Брянской области жилось

Без амбиций и без лязга.

Оттого-то и беда,

Что того песочку нету.

Может, сызнова туда

Завернём поближе к лету?

Вдруг да снова впереди

Глянет в стёклышко везуха!

В Брянской области дожди

Убегут в песок — и сухо.

ДЕКАРТ

По причине ветхости Завета

Не могла постичь Елизавета

Тёмных мест в законах бытия

И просила у него совета;

Он присвистнул: милая моя!..

Но в письме ответствовал учтиво:

Так и так, мол; никакое чтиво

Не поможет, да и ни к чему,

Но туман рассеется на диво,

Если дело поручить уму.

Я не зря уму слагаю оду,

Книга застит, ум даёт свободу,

Свет познанья — промысел ума,

Ум всесилен, если знать методу! —

Пусть княжна попробует сама.

— Что ж, начнём, — ответила Гаага;

Ах, была, была в княжне отвага!

Промелькнуло несколько веков,

Результат известен: ум-то благо,

Да благой порядок бестолков.

Нам совет даёт мудрец наивный,

Но в орлянку царь играет гривной —

Где и что зависит от ума?

Ум бессилен, даже самый дивный,

Потому что властвует чума.

Но какое чудо — письма эти!

Так писал Рене Елизавете,

Как ни разу в жизни никому.

Не читайте старых писем, дети,

Не ищите помощи уму.

Ум велик, но бытие на грани,

И в Гааге, где цвели герани,

Те же мрак, безумство и распад,

Тот же сад — и бункер на охране,

Где княжна гуляла в листопад.

И княжну молва из дома гонит,

И мудрец в предсмертной муке стонет,

И опять чума плодит чуму;

Ум всесилен — только судно тонет,

И нигде не светит никому.

***

Из деревьев нравится орешня;

Иногда случалась полоса,

И лежал я под орешней лежмя

Во блаженстве целых полчаса.

Из занятий нравится беседа

О грядущем, сущем и былом, —

Чтоб не ради сельди и десерта

Собирались гости за столом.

Под орешней стол могу поставить,

На столе кувшин соорудить,

Одного мне только не представить —

Как бы всех под кроной рассадить?

Как бы всех, кто душеньке по нраву,

Разместить за дружеским столом,

Чтобы нам беседовать на славу

О грядущем, сущем и былом.

Из древних эпитафий

Я никуда не опоздал,

Везде поспел, всему воздал

И всё, что сердцем возлюбил,

Воспел сердечно.

На диво трезвый человек,

Я понимал, что в трезвый век

Не сохранишь сердечный пыл

Навек, навечно.

Огонь, коснувшийся меня,

Был частью общего огня,

Я жил средь вас, я не сидел

В своей халупе.

И плод познанья — кислый плод

Не прежде всех, но в свой черёд

Я получил, — не в свой удел,

Но с вами вкупе.

Я норовил прожить без лжи.

Меня рвачи, меня ханжи

И те, которым всё равно,

Тянули в сети.

Но вот что важно было мне:

Не выше быть, а — наравне,

Сказать, когда молчать грешно,

И быть в ответе.

Голос птицы

Пир удался, но ближе к утру

Стало ясно, что я не умру,

И умолкла воронья капелла;

И душа задремала без сил,

А потом её звук воскресил —

То балканская горлинка пела.

Я очнулся; был чудно знаком

Голос птицы с его говорком,

С бормотаньем нелепых вопросов;

И печаль не была тяжела,

И заря желторота была,

И постели был краешек розов.

Там, в постели, поближе к окну,

Дочь спала и была на жену

Так похожа, что если б у двери

Не спала, раскрасневшись, жена,

Я б подумал, что это она,

А подумал: не дочери две ли?

Пировалось всю ночь воронью,

Вороньё истязало мою

Небессмертную, рваную душу,

И душа походила на пса,

Что попал под удар колеса

И лежит потрохами наружу.

Но возникли к утру на земле

Голос птицы, тетрадь на столе,

И строка на своём полуслове,

И на девочке розовый свет,

И болезни младенческий след —

Шрамик, оспинка около брови.

Этот мир был моим — и знаком

Не деталью, а весь целиком,

И лепился любовью и болью,

И балканская птица была

Туркестанской — и оба крыла

Всё пыталась поднять над собою.

Вспомните, ребята...

Вспомните, ребята, поколение людей

В кепках довоенного покроя.

Нас они любили,

За руку водили,

С ними мы скандалили порою.

И когда над ними грянул смертный гром,

Нам судьба иное начертала —

Нам, непризывному,

Нам, неприписному

Воинству окрестного квартала.

Сирые метели след позамели,

Все календари пооблетели,

Годы нашей жизни как составы пролетели —

Как же мы давно осиротели!

Вспомните, ребята,

Вспомните, ребята, —

Разве это выразить словами,

Как они стояли

У военкомата

С бритыми навечно головами.

Вспомним их сегодня всех до одного,

Вымостивших страшную дорогу.

Скоро, кроме нас, уже не будет никого,

Кто вместе с ними слышал первую тревогу.

И когда над ними грянул смертный гром

Трубами районного оркестра,

Мы глотали звуки

Ярости и муки,

Чтоб хотя бы музыка воскресла.

Вспомните, ребята,

Вспомните, ребята, —

Это только мы видали с вами,

Как они шагали

От военкомата

С бритыми навечно головами.

Тайнинка

Я в Тайнинке жила

Со своим интересом,

И Тайнинка была

Моим лугом и лесом,

Мне Тайнинка была

То истоком, то устьем,

И столицей моей,

И моим захолустьем.

Сколько вилось тогда

Голубей над дворами!

Отцвели те года

Золотыми шарами.

А теперь без перил

То крыльцо под навесом,

Где Алёша курил

Со своим интересом.

Помню, сели за стол

Напоследок с Алёшей,

И пошёл, и ушёл

На войну мой хороший.

Он пошёл и махнул

У калитки рукою,

Он ушёл и уснул

Над чужою рекою.

Над чужою рекой

Травы шепчутся глухо.

Ты, Алёшенька, спи,

А я стала старуха.

На своём цветнике

Поливаю левкои,

Там, где ты мне махнул

Напоследок рукою.

Воспоминание о листопаде

Листопад в пятидесятом,

Листья жгут по палисадам,

В палисадах ветра нет,

Беспокойства нет в природе,

Во саду ли, в огороде

Жгут тетради — сдан предмет.

Дело сделано, а слово

Народиться не готово.

Где мы? Листья. Полумгла.

Слабо греет их горенье,

Но зато на удобренье,

Говорят, пойдёт зола.

Жгут вчерашнюю листву,

В уголок её сгребая,

И дымит она, рябая.

В огородах жгут ботву.

Не Хотьково ли? Хотьково!

Смутно видится подкова

Леса; лес раздет-разут.

Это пригород, не город.

Сладость кончилась, а горечь

Втридорога продадут.

Это нашему герою

Двадцать и не за горою —

Сорок; это — полпути.

Палый шелест палисада,

Горечь дыма и досада,

Что идти куда-то надо,

А не хочется идти.

***

В Звенигород, прихваченный морозом,

Слетаются овсянки и щеглы.

В Звенигороде ласковым навозом

Заснеженные улицы щедры.

В Звенигороде возле гастронома,

Где тёплый конь приладился к овсу,

Вертлява, любопытна, востроноса,

Синица растрезвонилась вовсю.

Ещё бы не свистеть! С людьми-то лестно.

Дымится город, трубами маня.

Звенигород синиц берёт у леса,

А лесу отдаёт взамен меня…

***

Верил я в свою фортуну,

Начиная новый день.

Выплывать назло тайфуну

Вечно было мне не лень.

Был я лёгким и проворным

На вселенском сквозняке,

Потому что плыл по волнам

Я с соломинкой в руке.

Столько силы придавала

Мне соломинка моя,

Что я плыл куда попало,

Хоть бы в дикие края.

И, бывало, забедую,

Запускаю пузыри,

А в соломинку подую —

И я вот он, посмотри.

Не прелестница подружка

И не умница жена,

Мне другое в жизни нужно —

Мне соломинка нужна.

Только с ней на этом свете

Всё сбывалось и сбылось.

Видно, дело просто в цвете

Тех соломенных волос.

Две женщины

Две женщины проснулись и глядят --

Проснулись и глядят в окно вагона.

Две женщины умылись и сидят --

Друг дружку наряжают благосклонно.

Две тайны примеряют кружева,

Им так охота выглядеть красиво!

Одна из них пять платьев износила --

Она пять лет на свете прожила.

Одна пять лет на свете прожила

И повидала разного немало.

Другая -- пять смертей пережила

И пятый свой десяток разменяла.

Две ясности, две хитрых простоты

Играют в дурачка на нижней полке,

А сам дурак лежит на верхней полке,

Заглядывая в карты с высоты.

Там на заход валетик желторотый,

Там на отбой четыре короля,

Там козырями черви под колодой,

Там за окном летучая земля.

И карты сообщают так немного,

И так земля летучая легка,

И так длинна, так коротка дорога,

Что можно спать, не слушая гудка.

Tihany

Жара иссякла, догорев,

Орехи падают с дерев,

Вот с горки катится орех,

А «опель» в гору.

На каждом доме – «Zimmer frei»,

Живи, орехи подбирай,

Но не прельщает немца рай

Об эту пору.

А нам прельстительны дома,

Когда пустынны,

и зима

Нас не страшит, и склон холма

Расцвечен ярко.

Шиповник в терниях до пят,

Зато терновник шиповат,

И люстрой в тыщу киловатт

Горит боярка.

Я вас люблю, мои холмы,

Здесь непременны только мы,

Здесь резок свет на фоне тьмы

И мысли резки.

Друзья придут - друзья уйдут,

А дебри нас не предадут,

В шипах и блеске наш редут,

В шипах и блеске.

Поедем в Бухару

Поедем в Бухару,

К узбекам в гости, а?

Поедем по жару,

Погреем кости, а?

По дыни!

У лотка

Шершавую возьмешь,

Прижмешь ее слегка

И - нож в нее!

Сладка...

А хочешь, в Исфару

Поедем по урюк.

Урючин знойный сок

Прозрачен и упруг.

Губами придави,

Под сонной кожурой

Он ходит как живой!

Глаза закрою - и

Растаю,

Воспарю...

Поедем в Исфару!

По горы!

По горам

Полазаем!

Вели -

Я телеграмму дам,

Бельишко соберу.

Ведь я родился там,

Пойми, родился там.

Не знаю, где умру...

* * *

Бумажный лист — крахмальная простынка,

Ни пятнышка, ни стона, ни судьбы.

Когда б вы знали, как это постыдно:

На белый плат — да мусор из избы.

Больных стихов ревнительный читатель

Нам говорит: «Пожалуй, что-то есть.

Рука видна, и страсть видна, но, кстати,

Зачем опять задета наша честь?»

Ах, наша честь, она всегда задета —

Не сметь пятнать червонное кольцо!

И в честь того, что мы всегда за это,

Сожжём стихи и сохраним лицо.

Сожжём! Кому всё это интересно?

Стихи всего лишь навсего слова,

А наша честь, она всегда права —


Права, горда, болезненна, телесна.

* * *

Бремя денег меня не томило,

Бремя славы меня обошло,

Вот и было мне просто и мило,

Вот и не было мне тяжело.

Что имел, то взрастил самолично,

Что купил, заработал трудом,

Вот и не было мне безразлично,

Что творится в душе и кругом.

Бремя связей мне рук не связало,

С легким сердцем и вольной душой

Я садился в метро у вокзала,

Ехал быстро и жил на большой.

И мои золотые потомки

Подрастут и простят старику,

Что спешил в человечьем потоке

Не за славой, а так – ко звонку.

Что нехитрые песни мурлыкал,

Что нечасто сорочку стирал,

Что порою со льстивой улыбкой

В проходной на вахтера взирал.

Братство обливающихся слезами

По свидетельству Блока, слеза

Застилает глаза

Начиная с 20-го года,

Ну а если точнее, то с той знаменитой строки,

Над которой, бывало, и мы, бедняки-чудаки,

Лили слёзы и ведали спазмы подобного рода:

Редеет — облаков — летучая — гряда.

Про состав наших слёз

Промолчу, это сложный вопрос,

Только старческим всё же маразмом

Невозможно всерьёз

Объяснить эти действия слёзных желёз,

Эту склонность к благим и хронически-сладостным спазмам.

Если мир бестолков,

То зачем же, скажите, у нас, бедняков,

Есть такое богатство?

И слезы нашей след —

Разве ж это железистой клетки секрет?

Это признак секретного,

символ железного

братства!

***

Уймём избыток боли

Остатком доброй воли,

Забудем все упреки,

Поступим в первый класс,

Где нам дадут уроки

Те двое погорельцев,

Что жили здесь до нас.

Любовная наука —

Немыслимая мука

Для мыслящих голов.

Уймём избыток мыслей

Остатком добрых слов.

Ведь кое-что осталось

От старых постояльцев

Из утвари и снеди

И прочего старья —

Остаток мелкой меди,

Избыток бытия.

Остались ты и я.

Строка

И так-то плыли облака

По лёгкому, пустому небу,

Что мне, беспутному, явилась

Строка.

Она светилась.

И так она была легка,

Что я следил ревнивым оком,

Как тень её по наволокам

Скользила.

И тени облаков скользили тоже,

Не отставали

И не обгоняли её, мою строку.

Она исчезла за чертой,

Как дыма клок иль звук пустой,

Но долго тени облаков

Скользили с ельника на ельник,

И долго человек-бездельник

Сидел и лености оков

Не рвал.

И недоумевал.

Его ревнивый взор

Скользил с угора на угор

И оттого, что отставал,

Сердился:

Зачем он слаб постичь черту,

Ту, за которой

Строка исчезла навсегда?

Товарищам моим в литературе

Я рад, ребята, ваши имена

В журнале встретить.

Смиряю нетерпение и трепет,

Смакую письмена.

Ещё я рад,

Когда и самому удача в руки:

Не так чтоб — вот те смысл, а вот те звуки,

Но — лад.

Пусть невелик тираж у наших книг,

Нам имя — рота,

И ротою мы утверждаем что-то,

Какой-то сдвиг.

Какой-то стиль.

Пристрастие к особенной манере.

Манеру жить куём, по крайней мере,

По мере сил.

Желаю вам, ребята, всяких благ.

Старик Филатов, просветлявший бельма,

Работал и с изяществом и дельно —

Писать бы так.

Утро

Вот первый луч, собрат луча второго,

Подрагивая, сохнет на стене.

Вот первое младенческое слово

Спросонок обнажается во мне.

Удел мой светел. Путь ещё не начат.

Я жду, я жду, сейчас настанет миг,

И позовут меня и крикнут:

— Мальчик!

А я не мальчик.

Я уже старик.

Туточка

Речка Туточка в Тутку впадает,

Речка Тутка — в реку Кострому,

Кострома себя Волге подарит,

Ну а Волга одна на страну.

Крутит роторы,

Сыплет искрами,

Чтобы весел я был и сыт.

А на бакене

Возле Сызрани

Капля Туточкина висит.

Капли падают и совпадают,

Люди падают, снова встают,

Ветры дуют, столетия тают,

И отважные птицы поют.

Я хожу Москвой — брюки-дудочки.

Работёнка, стихи, семья...

Спросит век меня:

— Где ты?

— Туточки!

Тут, в автобусе, — вот он я!

Хорошее дело

Чем попусту слоняться

Меж никнущих лозин,

Не лучше ли заняться

Плетением корзин?

Над лубом да над лыком,

Над ивовым прутом

Сиди с приятным ликом,

Как древний грек Платон.

Занятие такое

И страсть в себе таит,

И более мужское,

Чем кажется на вид.

Не промысла же ради

В работу эту вник

Седой, не при параде,

Полковник-отпускник.

Учёных наших деток

Влёчет иная честь,

Но слух такой, что предок

Крестьянствовал, — он есть.

Наш локус — Ламский Волок,

Таков семейный миф,

А путь до книжных полок

И долог был и крив.

Так что ж, в лаптях лукаво

Себя вообразим?

Но, право, не забава

Плетение корзин.

Витые эти кольца —

Сплошной бальзам душе,

Притом хозяйству польза

И разум в барыше.

Большой барыш — сознаться,

Что жил чужим умом.

Большой барыш — дознаться,

Что суть в тебе самом.

Ты сам себе владыка

И знаешь, каково

Единственное лыко

И где сыскать его.

Самолетик

Целовались в землянике,

Пахла хвоя, плыли блики

По лицу и по плечам;

Целовались по ночам

На колючем сеновале

Где-то около стропил;

Просыпались рано-рано,

Рядом ласточки сновали,

Беглый ливень из тумана

Крышу ветхую кропил;

Над Окой цветы цвели,

Сладко зонтики гудели,

Целовались - не глядели,

Это что там за шмели;

Обнимались над водой

И лежали близко-близко,

А по небу низко-низко -

Самолетик молодой...

Каргополочка

Полоскала

Каргополочка бельё,

Стыли руки на морозе у неё.

В полынье вода — не чай,

Припевала невзначай,

Чуть слетала песня та,

Паром таяла у рта.

На Онеге

Белый снег да белый лёд,

Над Онегой белый дым из труб идёт.

Дым идёт белей белья

Изо всякого жилья,

Изо всякой мастерской —

прямо в небо день-деньской.

Город Каргополь —

Он город невелик,

А забыть его мне сердце не велит:

Может, он и мал слегка,

Да Онега велика,

Да немерены леса,

Да без краю небеса.

Так и вижу —

На Онеге белый лёд,

Так и слышу — каргополочка поёт.

Пусть мороз лютует зло,

Всё равно у нас тепло,

Грел бы душу лад да труд,

Шёл бы дым из наших труб.

Камень

И здесь, и на внутреннем море — заграды, запреты,

Запрятано что-то, зарыто, закрыто, судам не ходить,

Туристам не шастать, объекты, квадраты, секреты...

Когда ж мы успели на каждом шагу наследить?

А помнится, было иное: закаты, рассветы,

По морюшку-морю по корюшку, помню, ходил,

И детушки сыты, и сами обуты-одеты,

И глубень рыбёшку, и камень морошку родил.

Когда проглядели, и камень на шею надели,

И в глубень себя потянули на тёмное дно?

Заряды, ракеты, и всё на последнем пределе,

И мхи-лишаи поседели, и мы заодно.

***

Казалось бы, вовсе не сложно,

И век бы нам это простил,

Носиться душой бестревожно

Меж тихих небесных светил.

Но в небе лихие засады

Души караулят полёт,

И знание пуще досады

Покоя душе не даёт.

Не рёв ли, не вой всемогущий

Нам чудится в звёздной пыли?

Но тут выплывает из гущи

Искусственный спутник Земли.

Он чертит свой путь одинокий

В пустыне, где холод и тьма,

Как млечное небо, далёкий

И вечный, как вечность сама.

Должно быть, какое-то дело

Доверили люди ему,

Не зря же тщедушное тело

Пустили в бездушную тьму.

И даже, быть может, связали

С ним люди надежду свою,

Не попусту ж в дикие дали

Ушёл он, а я тут стою.

Конечно, такая работа —

Она для физических тел.

Но очень знакомое что-то

Я, вперясь во тьму, разглядел.

Не битник, не праздный распутник.

Я тою же метой клеймён,

Я тоже работник, я — путник

На пыльной дороге времён.

И те, кто меня запускали,

Представить едва ли могли,

Какие я высмотрю дали —

Естественный путник Земли.

Я путник, мой путь не окончен,

Мне страшен космический гул,

И мало ли кто там не хочет,

Чтоб я свою линию гнул.

Но, Солнечной предан системе,

Я верю лишь в светлые дни,

Я знаю: какая б ни темень,

А ты свою линию гни.

И кто бы, когда бы на свете

Моей ни грозил правоте,

Мне важно, что именно эти

Слова я скажу, а не те.

И если дорога разбита,

То дело и тут не труба, —

Была бы, ребята, орбита:

Работа, свобода, судьба.

***

К поэту С. питаю интерес,

Особый род влюблённости питаю,

Я сознаю, каков реальный вес

У книжицы, которую листаю:

Она тонка, но тяжела, как тол,

Я семь томов отдам за эти строки,

Я знаю, у кого мне брать уроки,

Кого мне брать на свой рабочий стол.

Строка строку выносит из огня,

Как раненого раненый выносит, —

Не каждый эту музыку выносит,

Но как она врывается в меня!

Как я внимаю лире роковой

Поэта С. — его железной лире!

Быть может, я в своём интимном мире,

Как он, политработник фронтовой?

Друзей его люблю издалека —

Ровесников великого похода,

Надёжный круг, в который нету входа

Моим друзьям: ведь мы не их полка.

Стареть им просто, совесть их чиста,

А мы не выдаём, что староваты,

Ведь мы студенты, а они — солдаты,

И этим обозначены места.

Пока в пекарне в пряничном цеху

С изюмом литпродукция печётся,

Поэт грызёт горбушку и печётся

О почести, положенной стиху:

О павших, о пропавших и о них —

О тех, кто отстоял свободный стих,

В котором тоже родины свобода, —

Чтоб всяк того достойный был прочтён,

И честь по чести славою почтён,

И отпечатан в памяти народа.

Издалека люблю поэта С.!

Бывает, в клубе он стоит, как витязь.

Ах, этот клуб! — поэтов политес

И поэтесс святая деловитость.

Зато в награду рею гордым духом,

Обрадованно рдею правым ухом,

Когда Борис Абрамыч С., поэт,

Меня порой у вешалки приметит

И на порыв души моей ответит —

Подарит мне улыбку и привет.

***

Известно ль вам, что значит – жечь

Стихи, когда выходит желчь

И горкнет полость ротовая?

В такой беде играет роль

Не поэтическая боль,

А боль животная, живая.

Сжигает птицу птицелов –

Гори, прозренье! Сколько слов

Безвестно в пламени ослепло?

Известно ль вам, как стоек дым

Стиха – и как непоправим

Набросок в состоянье пепла?

Горят не рукописи – мы

Палим собой давильню тьмы,

Себя горючим обливая.

И боль, которой мы живем,

Не поэтический прием,

Она – живая.

***

Избегаю новых дел —

Извинить прошу покорно:

У меня большой задел,

Так что старых дел по горло.

Новых дружб не завожу —

Мне б со старыми друзьями

Чаще видеться! Сижу

В долговой я, братцы, яме.

На любовь ещё одну

Тоже я не претендую,

Обниму свою жену —

С ней живу и в ус не дую.

Умолчу насчёт страстей,

Уподобленных пожару,

Но опять рожать детей —

Поздно всё-таки, пожалуй,

Допиши свою строку,

Долюби, что сердцу мило,

Доскачи на всём скаку,

А уж после и на мыло.

***

Когда его бранят (а все кому не лень

Его бранят), когда его бранят,

Я надеваю на уши броню —

Не слушаю.

И не браню.

А тем, которые брюзжат или бранят

И брызжутся слюной у пьедестала,

Я говорю:

— Коллеги, сплюньте яд!

Или сглотните.

Ничего с вами дурного не будет.

А брызгаться вам вовсе не пристало.

Да, чувством меры он не наделён;

Да, хвастуном зовётся поделом;

Да, он стихи читает, будто чтец,

А это глупо;

Да, он раб приёма.

Но ведь не раб приёмных, не подлец,

Не льстец! Он был плечом подъёма

Поэзии, он был подъёмный кран

Поэзии — и был повёрнут к нам.

И мы учились —

рабски! —

у него,

Мы все на нём вскормились, лицемеры!

Беспамятство страшней, чем хвастовство.

А чувство меры...

Ах, было бы просто чувство.

Но с ним-то у нас негусто,

И слюна это просто месть

Тому,

У кого оно просто есть.

Когда его бранят (а все кому не лень

Его бранят), когда его бранят,

Я вспоминаю давние слова

О просто чувстве. И квартиру два.

Люблю его и тридцать лет спустя,

Люблю его — без всяческих «хотя»

И давних адресов не забывая.

Он — век мой, постаревшее дитя,

Дом семь, квартира два,

Душа живая.

***

Когда по безналичному расчёту

Расчётливую делаешь работу, —

Уловленную душу измочаль,

Пиши: звезда горит, душа трепещет,

И бездна, бездна, бездна в берег плещет,

И со свечою мается печаль.

Твори безбедно и небесполезно,

Звезда, свеча, душа, печаль и бездна —

Отборная оснастка для стихов,

Которые не слишком даже плохи,

И как-никак, а документ эпохи,

И ловят души на манер силков.

Но выгляну в окно, там ночь немая,

Там город спит, себя не понимая, —

Юдоль непонимания и лжи,

Там бездны мрак бензином в берег плещет,

Душа дрожит и на ветру трепещет,

И как всё это выразить, скажи?

Когда строку диктует чувство

Адель, падучая звезда,

Ты ярче прочих звёзд горела,

Они мерцают постарело,

А ты умолкла навсегда.

Критерий истинности — смерть.

Адель, погибшее светило,

Тебя надолго не хватило, —

А мы всё крутим круговерть.

Когда строку диктует страсть,

Она рабыню шлёт на сцену.

Адель, какую платим цену

За счастье петь! —

Звездою пасть,

Сгореть, скатиться с небосвода.

Адель, какая несвобода,

Когда строку диктует страсть!

Конец сезона

Собака, мы с тобой одни,

И не для нас свои огни

Москва ненастная зажгла,

Москва пустая.

Где наши солнечные дни?

Где наша стая?

Когда кончается сезон —

Сезон удачи, есть резон

Всему на свете предпочесть

Тебя, собака,

И это общество почесть

За честь, за благо.

Ты просто рядом полежи,

Сезон предательства и лжи

Открыт, а нам и дела нет,

И лучший довод —

Оставить вырубленным свет

И вырвать провод.

У телефона пасть нема,

Ненастье ломится в дома,

Но мы снесём с тобой, снесём

Свой долг собачий,

Когда кончается сезон —

Сезон удачи.

Кончена дружба

Кончена дружба – дороженьки врозь.

Как не отметить событие это?

Все же немало пожито, попето,

Славно нам пелось и славно жилось.

Сядем, как прежде, и сыр пожуем,

Чаши наполним и души остудим,

Что пережито, того не забудем,

Что позабудется – переживем.

Все, что простительно, то прощено,

Что непростительно, то не простится.

Можно б ругаться, но проще проститься.

Кончена дружба – допьемте вино.

Кончена песня, и ночь на дворе,

Спеть бы другую, да поздно, да поздно,

Швы разошлись, разойдемся порозно –

Ночь на дворе, и виски в серебре.

Все же позвольте, тряхнув стариной,

Пару слезинок глотнуть напоследок:

В том–то и дело, что больно он редок –

Дружбы старинной напиток хмельной.

Куда денусь?

У души моей вот-вот

Загремят раздоры с телом,

Намекнула между делом

Душа телу на развод.

Разойдутся, разведутся —

Тело вниз, душа наверх,

А я, бедный, куда денусь,

С кем остаться мне навек?

С телом в темень не хочу —

Чем в бездушии заняться?

К душам жить не полечу —

Ни прижаться, ни обняться.

Мне бы с вами, мне бы с вами,

Хоть на корочке сухой,

Хоть на краешке скамьи —

С вами, милые мои.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Александр Еременко - в "Новых Известиях".



Всю прошедшую неделю поэтическая Москва отмечала юбилей: Александру Еременко — 70 лет! Медийное пространство полнилось статьями в газетах, постами в социальных сетях, публикациями его стихов. Мы поздравляем поэта с замечательным Юбилеем, и расскажем о его творчестве.

Сергей Алиханов

Александр Ерёменко родился 25 октября 1950 года в деревне Гоношиха Алтайского края. Учился на заочном отделении Литературного института имени А. М. Горького.

Стихи публиковались в журналах: «Юность», «Знамя», «Урал», «Дети Ра», на порталах стихи.ру, modernpoetry.ru и других ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «Добавление к сопромату», «Стихи», «На небеса взобравшийся старатель», «Горизонтальная страна», «Инварианты», «OPUS MAGNUM», «Поэты-метареалисты: Александр Еременко, Иван Жданов, Алексей Парщиков: Избранное», «Матрос котенка не обидит».

Издан сборник стихотворений других поэтов, посвященных Александру Еременко: «А я вам — про Ерёму».

«Король поэтов» — 1982 года. Творчество отмечено Премией Бориса Пастернака.

Живёт в Москве.

Поэзия Александра Еременко улавливает и направляет в будущее художественные тенденции. Предшествующие стили и узнаваемые стихотворные цитаты усиливают выразительность его текстов. Когда взгляд пробегает по узнаваемой цитате — словно по гиперссылке, интуитивно постигаешь глубинные замыслы поэта. А когда возвращаешься к чтению основного текста, то оказывается, что уже впитал в себя подсознательно! — суть лингвистического тропа. Очень часто в строфе или даже в строчке, являются слова, противоположные по смыслу, и которые несут в себе резкие контрасты парадоксальных образов.

Однако, Еременко вовсе не стремится сообщать читателю какую-либо окончательную истину — которой, в общем-то, нет. Посредством целенаправленного применения элементов звукового состава языка, то есть через просодию — поэт открывает своему читателю всю сложность метафоризации познаваемого мира:

...разворочена осень торпедами фар,

пограничный музей до рассвета не спит.

Лепестковыми минами взорван асфальт,

и земля до утра под ногами горит…

И вчерашнее солнце в носилках несут.

И сегодняшний бред обнажает клыки.

Только ты в этом тёмном раскладе — не туз.

Рифмы сбились с пути или вспять потекли.

Мимо Трубной и речки, завернутой в медь.

Кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Вдоль железной резьбы по железной резьбе

мы поедем на А и на Б…

Значительный, и сокровенный Творческий вечер поэта прошел в театре «Мастерская Петра Фоменко» — на Старой сцене — видео:

https://youtu.be/S_vV8PsgAnQ

Однажды Александр Петрович Межиров заметил: «Шестидесятникам досталось все, что недополучили поэты предыдущей эпохи». Александр Еременко с некоторым удивлением обнаружил, что шестидесятники каким-то непостижимым образом присвоили себе и часть будущего:

Гальванопластика лесов.

Размешан воздух на ионы.

И переделкинские склоны

смешны, как внутренность часов.

Направо белый лес, как бредень.

Налево блок могильных плит.

И воет пес соседский, Федин,

и, бедный, на ветвях сидит.

... И я там был, мед-пиво пил,

изображая смерть, не муку,

но кто-то камень положил

в мою протянутую руку…

Творчество Александра Еременко породило статьи, отклики, литературоведческие исследования.

Евгений Бунимович — поэт и общественный деятель, поздравил Юбиляра в «Новой газете»: «Александр Ерёменко, Ерёма — легенда поколения поэтов, «король поэтов», получивший в начале 80-х этот титул в честном состязании. И получивший его по праву. Безоговорочно.

Много позже, в 2010-м, к шестидесятилетию поэта, вышла книжка «А я вам — про Ерёму», вся состоящая из посвященных ему стихов.

Случай сам по себе уникальный в истории русской поэзии.

Игорь Иртеньев живописал там портрет поэта:

А он стоял Мужского рода

В своем единственном числе,

И непредвзятая свобода

Горела на его челе».

Елена Сафронова поэт, прозаик, историк-архивист, замечает: «Каждый интересующийся современной русской поэзией человек знает имя Александра Ерёменко... в ту пору он сильно увлекался реминисценциями (от латинского слова «воспоминание») и его стихи, написанные в этом русле, стали называть ереминисценциями...».

Павел Крючков, поэт и заместитель главного редактора «Нового мира», делится: «Перечитав сейчас эти … — не знаю, как сказать? — горящие, пылающие, обжигающие стихотворения легендарного поэта Александра Ерёменко, я вдруг сообразил: как же давно они написаны и впервые опубликованы!

Последняя четверть прошлого века.

Сменились эпохи, поколения и режимы, а они, посвященные «странноприимному» времени и всё подчиняющему себе языку, тревожат своей немыслимой энергетикой, своей беспощадно-благородной «радиоактивностью».

И — фантастически свежи, словно бы про наше сегодня...».

Ирина Сурат — исследователь русской поэзии, доктор филологических наук, написала: «Ерёменко цитирует почти всегда в открытую, ловко жонглирует цитатами, резко стыкует и перемешивает их с советскими штампами, помещает в парадоксальный контекст. Эта центонная манера оказалась заразительной...

Не вдаваясь ни в какие теории, а, напротив, выразив пренебрежение к ним в эссе «Двенадцать лет в литературе» Ерёменко сформулировал одну важную для него, но не для всех бесспорную творческую установку: «Язык — в прямом смысле слова живой организм, он существует по собственным законам. Нужна определенная смелость и даже честность, чтобы его не насиловать, а грамотно идти по тем направляющим, которые он подсказывает. Идти — куда повело. Тогда могут получиться живые стихи...».

И стихи — в этом могут убедиться наши читатели — действительно живые:

***

Ласточка с весною

в сени к нам летит…

В глуши коленчатого вала,

в коленной чашечке кривой

пустая ласточка летала

по возмутительной кривой.

Она варьировала темы

от миллиона до нуля:

инерциальные системы,

криволинейные поля.

И вылетала из лекала

в том месте, где она хотела,

и ничего не извлекала

ни из чего, там, где летела.

Ей, видно, дела было мало

до челнока или затвора.

Она летала, как попало,

и не оставила зазора,

ни между севером и югом,

ни между Дарвином и Брутом,

как и диаметром и кругом,

как и термометром и спрутом,

между Харибдой и калибром,

как между Сциллой и верлибром,

как между Беллой и Новеллой,

как и новеллой и Новеллой.

Как между Женей и Андреем,

ах, между кошкой и собакой,

ах, между гипер- и бореем,

как между ютом или баком.

Меж Юнной старой или юной,

как между кедром или дубом,

как между глазом или задом,

между детсадом или адом.

В чулане вечности противном

над безобразною планетой

летала ласточка активно,

и я любил ее за это.

Я памятник себе

Я добрый, красивый, хороший

и мудрый, как будто змея.

Я женщину в небо подбросил —

и женщина стала моя.

Когда я с бутылкой «Массандры»

иду через весь ресторан,

весь пьян, как воздушный десантник,

и ловок, как горный баран,

все пальцами тычут мне в спину,

и шепот вдогонку летит:

он женщину в небо подкинул —

и женщина в небе висит…

Мне в этом не стыдно признаться:

когда я вхожу, все встают

и лезут ко мне обниматься,

целуют и деньги дают.

Все сразу становятся рады

и словно немножко пьяны,

когда я читаю с эстрады

свои репортажи с войны,

и дело до драки доходит,

когда через несколько лет

меня вспоминают в народе

и спорят, как я был одет.

Решительный, выбритый, быстрый,

собравший все нервы в комок,

я мог бы работать министром,

командовать крейсером мог.

Я вам называю примеры:

я делать умею аборт,

читаю на память Гомера

и дважды сажал самолет.

В одном я виновен, но сразу

открыто о том говорю:

я в космосе не был ни разу,

и то потому, что курю…

Конечно, хотел бы я вечно

работать, учиться и жить

во славу потомков беспечных

назло всем детекторам лжи,

чтоб каждый, восстав из рутины,

сумел бы сказать, как и я:

я женщину в небо подкинул —

и женщина стала моя!

Ночная прогулка

Мы поедем с тобою на А и на Б

мимо цирка и речки, завернутой в медь,

где на Трубной, вернее сказать, на Трубе,

кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Мимо тёмной «России», дизайна, такси,

мимо мрачных «Известий», где воздух речист,

мимо вялотекущей бегущей строки,

как предсказанный некогда ленточный глист,

разворочена осень торпедами фар,

пограничный музей до рассвета не спит.

Лепестковыми минами взорван асфальт,

и земля до утра под ногами горит.

Мимо Герцена — кругом идет голова,

мимо Гоголя — встанешь — и некуда сесть.

Мимо чаек лихих на Грановского, 2,

Огарева, не видно, по-моему — шесть.

Мимо всех декабристов, их не сосчитать,

мимо народовольцев — и вовсе не счесть.

Часто пишется «мост», а читается — «месть»,

и летит филология к чёрту с моста.

Мимо Пушкина, мимо… куда нас несет?

Мимо «Тайных доктрин», мимо крымских татар,

Белорусский, Казанский, «Славянский базар»…

Вон уже еле слышно сказал комиссар:

«Мы еще поглядим, кто скорее умрёт…».

На вершинах поэзии, словно сугроб,

наметает метафора пристальный склон.

Интервентская пуля, летящая в лоб,

из затылка выходит, как спутник-шпион!

Мимо Белых столбов, мимо Красных ворот.

Мимо дымных столбов, мимо траурных труб.

«Мы еще поглядим, кто скорее умрёт». —

«А чего там глядеть, если ты уже труп?»

Часто пишется «труп», а читается «труд»,

где один человек разгребает завал,

и вчерашнее солнце в носилках несут

из подвала в подвал…

И вчерашнее солнце в носилках несут.

И сегодняшний бред обнажает клыки.

Только ты в этом тёмном раскладе — не туз.

Рифмы сбились с пути или вспять потекли.

Мимо Трубной и речки, завернутой в медь.

Кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Вдоль железной резьбы по железной резьбе

мы поедем на А и на Б.

***

«Печатными буквами пишут доносы».

Закрою глаза и к утру успокоюсь,

что все-таки смог этот мальчик курносый

назад отразить громыхающий конус.

Сгоревшие в танках вдыхают цветы.

Владелец тарана глядит с этикеток.

По паркам культуры стада статуэток

куда-то бредут, раздвигая кусты.

О, как я люблю этот гипсовый шок

и запрограммированное уродство,

где гладкого глаза пустой лепесток

гвоздем проковырян для пущего сходства.

Люблю этих мыслей железобетон

и эту глобальную архитектуру,

которую можно лишь спьяну иль сдуру

принять за ракету или за трон.

В ней только животный болезненный страх

гнездится в гранитной химере размаха,

где словно титана распахнутый пах

дымится ущелье отвесного мрака.

…Наверное, смог, если там, где делить

положено на два больничное слово,

я смог, отделяя одно от другого,

одно от другого совсем отделить.

Дай Бог нам здоровья до смерти дожить,

до старости длинной, до длинного слова.

Легко ковыляя от слова до слова,

дай Бог нам здоровья до смерти дожить.

ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ

Осыпается сложного леса пустая прозрачная схема.

Шелестит по краям и приходит в негодность листва.

Вдоль дороги прямой провисает неслышная лемма

телеграфных прямых, от которых болит голова.

Разрушается воздух. Нарушаются длинные связи

между контуром и неудавшимся смыслом цветка.

И сама под себя наугад заползает река,

и потом шелестит, и они совпадают по фазе.

Электрический ветер завязан пустыми узлами,

и на красной земле, если срезать поверхностный слой,

корабельные сосны привинчены снизу болтами

с покосившейся шляпкой и забившейся глиной резьбой.

И как только в окне два ряда отштампованных елок

пролетят, я увижу: у речки на правом боку

в непролазной грязи шевелится рабочий поселок

и кирпичный заводик с малюсенькой дыркой в боку.

Что с того, что я не был там только одиннадцать лет.

У дороги осенний лесок так же чист и подробен.

В нем осталась дыра на том месте, где Колька Жадобин

у ночного костра мне отлил из свинца пистолет.

Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване.

Там невеста моя на пустом табурете сидит.

Там бредет моя мать то по грудь, то по пояс в тумане,

и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.

Я там умер вчера. И до ужаса слышно мне было,

как по твердой дороге рабочая лошадь прошла,

и я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,

лошадиная сила вращалась, как бензопила.

* * *

Уже его рука по локоть в теореме

и тонет до плеча, но страха нет, пока

достаточно в часах античного песка,

равно как и рабов в классической галере.

Еще полным-полно в запасниках вина.

Полным-полно богов в забытой атмосфере,

и смысл той прямой, где каждому - по вере,

воспринимается как кривизна...

* * *

Когда, совпав с отверстиями гроз,

заклинят междометия воды,

и белые тяжелые сады

вращаются, как жидкий паровоз,

замкните схему пачкой папирос,

где «Беломор» похож на амперметр...

О, как равновелик и перламутров

на небесах начавшийся митоз!

Я говорю, что я затем и рос

и нажимал на смутные педали,

чтоб, наконец, свинтил свои детали

сей влажный сад

в одну из нужных поз.

***

Двоятся и пляшут, и скачут со стен

зеленые цифры, пульсируют стены.

С размаху и сразу мутируют гены,

бессмысленно хлопая, как автоген.

И только потом раздвоится рефрен.

Большую колоду тасуют со сцены.

Крестовая дама выходит из пены,

и пена полощется возле колен.

Спи, хан половецкий, в своем ковыле.

Все пьяны и сыты, набиты карманы.

Зарубки на дереве светят в тумане,

как черточки на вертикальной шкале.

ПОКРЫШКИН

Я по первому снегу бреду.

Эскадрилья уходит на дело.

Самолета астральное тело

пуще физического я берегу.

Вот в прицеле запрыгал «фантом»

в окруженье других самолетов.

Я его осеняю крестом

изо всех из моих пулеметов.

А потом угодила в меня

злая пуля бандитского зла!

Я раскрыл парашют и вскочил на коня,

кровь рекою моя потекла.

И по снегу я полз, как Мересьев.

Как Матросов, искал сухари.

И заплакал, дополз до Берлина,

и обратно пополз к Сивашу.

ПАМЯТИ НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

Уж давно ни мин и ни пожаров

не гремит в просторах тополей,

но стоишь - как Минин и Пожарский

над отчизной родины своей.

Над парадом площади родимой

городов и сел победный марш,

вдовы сердце матери любимых

слезы душу верности отдашь.

Не забудем памятный Освенцим

грудью Петрограда москвичи!

Мы сумеем Джоуля от Ленца,

если надо, снова отличить.

Пусть остался подвиг неизвестным,

поколеньем имени влеком,

ты войдешь, как атом неизвестный,

в менделиц Таблеева закон!

***

Я пил с Мандельштамом на Курской дуге.

Снаряды взрывались и мины.

Он кружку железную жал в кулаке

и плакал цветами Марины.

И к нам Пастернак по окопу скользя,

сказал, подползая на брюхе:

«О, кто тебя, поле, усеял тебя

седыми майорами в брюках?»

…Блиндаж освещался трофейной свечой,

и мы обнялися спросонок.

Пространство качалось и пахло мочой -

не знавшее люльки ребенок.

***

Бессонница. Гомер ушел на задний план.

Я станцами Дзиан набит до середины.

Система всех миров похожа на наган,

работающий здесь с надежностью машины.


Блаженный барабан разбит на семь кругов,

и каждому семь раз положено развиться,

и каждую из рас, подталкивая в ров,

до света довести, как до самоубийства.

Как говорил поэт, «сквозь револьверный лай»

(заметим на полях: и сам себе пролаял)

мы входим в город-сад или в загробный рай,

ну а по-нашему - так в Малую Пралайю.

На 49 Станц всего один ответ

и занимает он двухтомный комментарий.

Я понял, человек спускается как свет,

и каждый из миров, как выстрел моментален.

На 49 Станц всего один прокол:

Куда плывете вы, когда бы не Елена?

Куда ни загляни - везде ее подол,

во прахе и крови скользят ее колена.

Все стянуто ее свирепою уздою,

куда ни загляни - везде ее подол.

И каждый разговор кончается - Еленой,

как говорил поэт, переменивший пол.

Но Будда нас учил: у каждого есть шанс,

никто не избежит блаженной продразверстки.

Я помню наизусть все 49 Станц,

чтобы не путать их с портвейном «777».

Когда бы не стихи, у каждого есть шанс.

Но в прорву эту все уносится со свистом:

и 220 вольт, и 49 станц,

и даже 27 бакинских коммунистов...

НЕВЕНОК СОНЕТОВ

1.

Сегодня я задумчив, как буфет,

и вынимаю мысли из буфета,

как длинные тяжелые конфеты

из дорогой коробки для конфет.

На раскладушке засыпает Фет,

и тень его, косящая от Фета,

сливаясь с тенью моего буфета,

дает простой отчетливый эффект.

Он завтра сядет на велосипед

и, медленно виляя вдоль кювета,

уедет навсегда, как вдоль рассвета,

а я буду смотреть, как сквозь лафет,

сквозь мой сонет на тот велосипед

и на высокий руль велосипеда.

2.

Прости, господь, мой сломанный язык

за то, что он из языка живого

чрезмерно длинное, неправильное слово

берет и снова ложит на язык.

Прости, господь, мой сломанный язык

за то, что, прибежав на праздник слова,

я произнес лишь половинку слова,

а половинку спрятал под язык.

Конечно, лучше спать в анабиозе

с прикушенным и мертвым языком,

чем с вырванным слоняться языком,

и тот блажен, кто с этим не знаком,

кто не хотел, как в детстве, на морозе,

лизнуть дверную ручку ...

3.

В густых металлургических лесах,

где шел процесс созданья хлорофилла,

сорвался лист. Уж осень наступила

в густых металлургических лесах.

Там до весны завязли в небесах

и бензовоз и мушка дрозофила.

Их жмет по равнодействующей сила,

они застряли в сплющенных часах.

Последний филин сломан и распилен.

И, кнопкой канцелярскою пришпилен

к осенней ветке книзу головой,

висит и размышляет головой:

зачем в него с такой ужасной силой

вмонтирован бинокль полевой.

4.

Громадный том листали наугад.

Качели удивленные глотали

полоску раздвигающейся дали,

где за забором начинался сад.

Все это называлось «детский сад»,

а сверху походило на лекало.

Одна большая няня отсекала

все то, что в детях лезло наугад.

И вот теперь, когда вылазит гад

и мне долдонит, прыгая из кожи,

про то, что жизнь похожа на парад,

я думаю: какой же это ад!

Ведь только что вчера здесь был детсад,

стоял грибок, и гений был возможен.

5.

Когда мне говорят о простоте,

большое уравнение упростив,

я скалю зубы и дрожу от злости,

и мой сонет ползет на животе,

и скалит зубы, и дрожит от злости,

и вопиет в священной простоте:

закройте рот, вас пригласили в гости,

и может быть, что мы совсем не те,

кого здесь ожидают в темноте,

перебирая черепа и кости,

что случай у материи в долгу.

Я не творю, но я играю в кости,

а если так, откуда знать могу,

как упадут те кости.

6.

В лесу осеннем зимний лес увяз.

Как будто их местами поменяли.

И всем деревьям деньги разменяли.

Природа спит, надев противогаз.

Не шевелится углекислый газ.

Не дышит свет на воду. В одеяле

спит стоя лес, уйдя в свои детали:

в столбы, в щели, в лунку, в паз.

Природа спит, как длинный-длинный пас,

нацеленный в неведомые дали,

и крепко спит, не закрывая глаз,

и крепко спит, как профиль на медали.

И крепко спит, уткнувшись в параллели

своих прямых. И не глядит на нас.

7.

БЛАТНОЙ СОНЕТ

Блажен, кто верует. Но трижды идиот,

кто на однажды выбранной планете,

презрев конфигурации природ,

расставит металлические сети.

О господи, чего еще он ждет?

Местком закрыт, хозяин на обеде.

Слова бегут, как маленькие дети,

и вдруг затылком падают на лед.

Сощуря глаз, перекури в рукав,

что этот голубь, с облака упав,

наверно не зависит от условий,

где, скажем, размножается жираф.

И если мысль не равнозначна слову,

тогда зачем мы ловим этот кайф?

8.

СОНЕТ БЕЗ РИФМ

Мы говорим на разных языках.

Ты бесишься, как маленькая лошадь,

а я стою в траве перед веревкой

и не могу развесить мой сонет.

Он падает, а я его ловлю.

Давай простим друг друга для начала,

развяжем этот узел немудреный

и свяжем новый, на другой манер.

Но так, чтобы друг друга не задеть,

не потревожить руку или ногу.

Не перерезать глотку, наконец.

Чтоб каждый, кто летает и летит,

по воздуху вот этому летая,

летел бы дальше, сколько ему влезет.

9.

О господи, води меня в кино,

корми меня малиновым вареньем.

Все наши мысли сказаны давно,

и все, что будет - будет повтореньем.

Как говорил, мешая домино,

один поэт, забытый поколеньем,

мы рушимся по правилам деленья,

ты вырви мой язык - мне все равно!

Над толчеей твоих стихотворений

расставит дождик знаки ударений,

окно откроешь - а за ним темно.

Здесь каждый ген, рассчитанный как гений,

зависит от числа соударений,

но это тоже сказано давно.

10.

Вдоль коридора зажигая свет

и щурясь от пронзительного света,

войди, мой друг, в святилище сонета,

как в дорогой блестящий туалет.

Здесь все рассчитано на десять тысяч лет,

и длится электрическое лето

над рыбьим жиром тусклого паркета,

чтоб мы не наступили на паркет.

Нас будут заворачивать в пакет,

чтоб ноги не торчали из пакета,

согласно положений этикета,

но даже через десять тысяч лет

я раздвоюсь и вспыхну, как букет,

в руках у хмурого начальника пикета.

11.

Как хорошо у бездны на краю

загнуться в хате, выстроенной с краю,

где я ежеминутно погибаю

в бессмысленном и маленьком бою.

Мне надоело корчиться в строю,

где я уже от напряженья лаю.

Отдам всю душу октябрю и маю

и разломаю хижину мою.

Как пьяница, я на троих трою,

на одного неровно разливаю,

и горько жалуюсь, и горько слезы лью,

уже совсем без музыки пою.

Но по утрам под жесткую струю

свой мозг, хоть морщуся, но подставляю.

12.

О господи, я твой случайный зритель.

Зачем же мне такое наказанье?

Ты взял меня из схемы мирозданья

и снова вставил, как предохранитель.

Рука и рок. Ракета и носитель.

Куда же по закону отрицанья

ты отшвырнешь меня в момент сгоранья,

как сокращенный заживо числитель?

Убей меня. Я твой фотолюбитель.

На небеса взобравшийся старатель

по уходящей жилке золотой.

Убей меня. Сними с меня запой,

или верни назад меня рукой

членистоногой, как стогокопнитель.

13.

ВЕЧЕРНИЙ СОНЕТ

Цветы увядшие, я так люблю смотреть

в пространство, ограниченное слева

ромашками. Они увяли слева,

а справа - астры заспанная медь.

По вечерам я полюбил смотреть,

как в перекрестке высохшего зева

спускается на ниточке припева

цветок в цветок, как солнечная клеть.

Тогда мой взгляд, увязнувший на треть

своей длины, колеблется меж нами,

как невод провисая между нами,

уже в том месте выбранный на треть,

где аккуратно вставленная смерть

глядит вокруг открытыми глазами.

ЯРМАРКА

Взлетает косолапый самолетик

и вертится в спортивных небесах.

То замолчит, как стрелка на весах,

то запоет, как пуля на излете.

Пропеллер - маг и косточка в компоте,

и крепдешин, разорванный в ушах.

Ушли на дно. Туда, где вечный шах;

в себя, как вечный двигатель в работе.

Упали друг на друга. Без рубах.

В пространстве между костью и собакой

вселенная - не больше бензобака,

и теплая, как море или пах.

* * *

В электролите плотных вечеров,

где вал и ров веранды и сирени

и деревянный сумрак на ступенях,

ступеньками спускающийся в ров,

корпускулярный, правильный туман

раскачивает маятник фонарный,

скрипит фонарь, и свет его фанерный

дрожит и злится, словно маленький шаман.

Недомоганье. Тоненький компот.

Одна большая гласная поет,

поет и зябнет, поджимая ноги,

да иногда замрет на полдороге,

да иногда по слабенькой дороге

проедет трикотажный самолет...

* * *

И рация во сне, и греки в Фермопилах,

подробный пересказ, помноженный кнутом,

в винительных кустах,

в сомнительных стропилах,

в снежинке за окном.

Так трескается лед, смерзаются и длятся

охапки хвороста и вертикальные углы,

в компасе не живут, и у Декарта злятся,

летят из-под пилы...

* * *

Сгорая, спирт похож на пионерку,

которая волнуется, когда

перед костром, сгорая от стыда,

завязывает галстук на примерку.

Сгорая, спирт напоминает речь

глухонемых, когда перед постелью

их разговор становится пастелью

и кончится, когда придется лечь.

Сгорая, спирт напоминает воду.

Сгорая, речь напоминает спирт.

Как вбитый гвоздь, ее создатель спит,

заподлицо вколоченный в свободу.

* * *

Невозмутимы размеры души.

Непроходимы ее каракумы.

Слева сличают какие-то шкалы,

справа орут - заблудились в глуши.

А наверху, в напряженной тиши,

греки ученые с негой во взоре,

сидя на скалах, в Эгейское море

точат тяжелые карандаши.

Невозмутимы размеры души.

Благословенны ее коридоры.

Пока доберешься от горя до горя -

в нужном отделе нет ни души.

Существовать - на какие шиши?

Деньги проезжены в таксомоторе.

Только и молишь в случайной квартире:

все забери, только свет не туши.

* * *

Благословенно воскресение,

когда за сдвоенными рамами

начнется медленное трение

над подсыхающими ранами.

Разноименные поверхности.

Как два вихляющихся поезда.

На вираже для достоверности

как бы согнувшиеся в поясе.

И ветки движутся серьезные,

как будто в кровь артериальную

преображается венозная,

пройдя сосуды вертикальные,

и междометия прилежные,

как будто профили медальные,

и окончания падежные,

вдохнув пространства минимальные.

Как по касательным сомнительным,

как по сомнительным касательным,

внезапно вздрогнут в именительном,

уже притянутые дательным...

Ах, металлическим числительным

по направляющим старательным,

что время снова станет длительным

и обязательным...

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Вероника Долина - в "Новых Известиях".



День основания Лицея 19 октября всегда отмечал Александр Пушкин: «... уж двадцать пятый раз мы празднуем лицея день заветный...». На прошедшей неделе, 19 октября, Лауреатом «Царскосельский премии» стала поэтесса и бард Вероника Долина. Мы присоединяемся к многочисленным поздравлениям! Расскажем о ее творчестве.

Сергей Алиханов

Вероника Долина родилась в Москве. Окончила Московский педагогический государственный университет.

Стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Дети Ра», «Знамя», «Интерпоэзия», «Иерусалимский журнал», «Занзивер».

Автор поэтических сборников: «Сэляви», «Выдумщица», «Бальзам», «Букет гарни», «Зеленое платье», «Воздухоплаватель», «В начале была Сретенка», «Серебряный мизинец», «Цветной бульвар», «Мой дом летает», «Стихи о любви», «Невинград», «Китайский ресторанчик», «Норманнская тетрадь», «Вишневые туфли», «Синий бант», «Dolce. Doloroso» (комплект из 2 книг).

Автор более 500 песен. Выпущены виниловые пластинки: «Позвольте быть вам верной», «Мой дом летает», «Когда б мы жили без затей», «Элитарные штучки», «Волшебный сурок», «Невинград», «...И Зайчоночка Волчиха Родила, И Волчоночка Зайчиха Родила...»

С авторскими концертами выступала во Франции, Голландии, Великобритании, Бельгии, Люксембурге, Австралии, Японии, часто гастролирует в Израиле, США и Канаде.

В Москве выступает с концертами в Большом зале Политехнического института, в театре «Школа современной пьесы», в «Доме Русского зарубежья», на других площадках.

Творчество отмечено премиями: «Союза писателей Москвы, «Венец», журнала «Дети Ра».

Живет в Москве.

Вспоминая свою жизнь, — дальним фоном — всегда слышишь ту или иную любимую песню Вероники Долиной. Ее голос, ритм ее поэтической речи, вдруг становится в памяти первоначален, а то или иное событие уходит на второй план. Делясь своим стихотворным и песенным пространством, Долина своих «слушачитателей… и читослушателей» увлекает сокровенной свободой духа. Долгие годы ее поэзия вынуждено жила и расширялась в «колоннаде жандармской кирзы» (Бродский), и казалось, что эта стесненная, «кирзовая» атмосфера незыблема.

Невесомая же ткань ритмов и интонаций Вероники Долиной, с музыкальной, речевой, с эмоциональной окраской — ранимые, и представлялись такими исчезающими…

Но пролетели годы, и певческий голос Вероники Долиной остался воздухом эпохи, бессмысленная жестокость которой навсегда забылась. А песни и стихи, которыми — словно самой свободой — мы все дышали, и не могли надышаться. остались драгоценнейшей частью нашей жизни и нашей истории:

Видишь башню на холме?

Это мне.

Слышишь птичку в тишине?

Это мне.

Поезд маленький, но скорый —

Это тоже мой, который

Бодро мчится, как стрела.

Ну, и я бы так могла...

Я и поезд, и письмо.

Все во мне летит само.

Человечки на перроне.

Что ещё-то нужно, кроме —

Солнца, воздуха, луны...

Разве — тихий звук струны.

Эстетического освоение действительности, облагораживающее воздействие творчества на человеческое бытие — вот по мнению Вероники Долиной — миссия поэта на земле. Просодия ее искренности обворожительна!

Даже в те времена, когда искусство было полностью подчинено идеологии, Вероника Долина отвоевывала своих читателей от, казалось бы, всемогущей тоталитарной пропаганды — своей любовью, и своим доверием к ним. На ее концертах мне неоднократно приходилось наблюдать, и даже ощущать волны зрительского обожания — едва Вероника с гитарой, как ангел отчаяния — появлялась на сцене:

И так и стану говорить,

Деля очистки:

Дарить, дарить, дарить, дарить,

И без расписки.

Допустим, койку во дворе

С открытым небом,

А также дерево в коре

И масло с хлебом.

Для взрослых женщин и мужчин

Все эти сказки.

Дарить без смысла, без причин

И без огласки.

В Сети множество выступлений Вероники Долиной, видео в Зеркальной часовне Клeментинума (Прага):

https://youtu.be/xVDMKTcQZnI

Творчество Вероники Долиной породило множество статей и восторженных откликов.

Мария Голикова, писатель и биограф, отметила: «Веронике Долиной близка эстетика средневековья… Речь о поэтическом, мифологическом, сказочном средневековье, где есть рыцарство, замки, множество легенд… но главное – не атрибутика, а суть: возможность аристократизма…

Для Долиной равно важны два пространства: общекультурное, в котором она прекрасно себя чувствует – там придуманное смешивается с реальным, там и сказочные персонажи, и Жанна Д'Арк, и Марго, и Ла Моль, и короли, и королевы, и рыцари, и нищие, и классики, и современники… А второе пространство – собственная история, собственная культура, собственная жизнь. Дети и родители, родственники, мужчина, любовь…

Это не сентиментальность, точнее, не только сентиментальность. Это неотъемлемая часть жизни, знаки, с одной стороны, внутренней работы, с другой – движения времени… Всё бытовое пространство у Долиной непрерывно вовлекается в смысловое обогащение...

Всё творчество Вероники Долиной пропитано иронией. И эта ирония, как ни парадоксально, – верный спутник искренности...».

Елена Кожанова, критик, написала: «Сама себя Вероника Долина называет транслятором и говорит, что её песни приходят к ней сами.

Её стихи живут немного отдельной от неё жизнью, врастают в реальность и преображают её...

В условиях тотального дефицита, было непросто найти обычные пелёнки, но даже в этих пелёнках Вероника Долина умудрялась найти вдохновение...».

В одном из многочисленных интервью Вероника Долина поделилась: «Поэзия – это гораздо больше, чем вид литературы. Это способ восприятия. Она есть и в настоящей прозе, и в настоящем кино, и в настоящем театре. И в настоящих стихах. И в повседневной жизни, конечно – но тут всё зависит от глаз смотрящего.

Поэзия занимается тем, что, по счастью, невыразимо словами. Она как воздух – в ней живёшь, ею дышишь, смотришь сквозь неё. Она полностью меняет мир, но взять её в руки, рассмотреть, описать – невозможно. А те, кто тоже дышал этим воздухом, поймут с полуслова...».

Но особенно трогают восторженные отзывы поклонников, имена которых скрыты под никнеймами:

«Совершенство — вот кто вы, Вероника... Что не песня - то шедевр!»

«Она неземная...загадочная, женщина из прошлого...обожаю ее песни!..»

«Спасибо Веронике...за всё..., за духовную помощь, за радость, что она живёт с нами на этой земле...».

И стихи её тоже с нами:

***

Усталость преодолевая,

Бреду домой, едва дыша.

Но тлеет точка болевая —

Её ещё зовут душа.

Сервиз домашний, запах чайный,

Такой знакомый и простой,

И взгляд, нечаянно печальный,

И профиль детский золотой.

Вот настроенье нулевое,

Тоска и смута вновь и вновь.

А вот раненье пулевое,

Его ещё зовут любовь.

Мне жребий выпал бесталанный,

И я над ним три года бьюсь.

Меня не бойся, мой желанный!

Я и сама тебя боюсь.

Гляжу, от боли неживая,

Сквозь чёрный мрак — на алый круг.

Вот эта рана ножевая —

Твоих же рук, мой бывший друг!

Спеши сложить свои пожитки,

О том, что было, не тужи!

Суши в альбоме маргаритки,

Раз в доме снова ни души.

Я знаю, поздно или рано

Умру под бременем грехов.

Но все мои былые раны —

Живут под именем стихов.

***

Нет у тебя ничего?

Да ничего и не нужно.

Только бы на Рождество

Не было слишком уж душно.

Лишь бы до снега дожить.

Как мы со снегом дружили...

Хоть бы его ворошить,

Как мы всегда ворошили.

Хоть бы стоять во дворе,

Тут, на углу, на Садовой.

Ля— си— до— ре, си— до— ре.

Хочется музыки новой,

А не музейной, сухой.

И не холодной, бесснежной.

Я же не стану глухой,

Глухо-немой, безмятежной?

Осень еще впереди.

Только бы не было скучно...

Только сиди да следи —

Лишь бы не до смерти душно.

***

Да хоть кого спроси, тому уже лет триста —

Есть праздник на Руси, а может, тяжкий крест.

Ведь в каждом доме тут — «Арест пропагандиста».

Традиция у нас: пропагандист — арест.

Не темные ручьи, надвечные покои...

Не утро и медведь, сосновый светлый бор.

А именно арест, да что ж это такое...

Об этом, что ни день, то всякий разговор.

Боярыню везут. Стрельцов ведут на плаху.

Княжна, одна средь крыс, рискует головой.

А вот пропагандист — стоит и рвет рубаху.

Он ярок как свеча. Средь мертвецов — живой.

Почтенье передать надменному потомку —

Пожалуй, не смогу, не тот я методист.

Пойду и соберу ничтожную котомку,

Дорожную суму — тому, кто сердцем чист.

А если все не так — простите атеиста.

На то он и простак, свинья его не съест.

Здесь каждая семья — арест пропагандиста.

Традиция и крест: пропагандист — арест.

***

Зверь хитер, хоть необразован.

Он добычлив, и нефть, и газ.

Мало в людях заинтересован.

То есть в нас или даже в вас.

Он спортивен. И, ухмыляясь,

Перепрыгнет Москву-реку.

И, нисколько не распаляясь,

Он ребенку и старику

Золотую протянет руку,

И почти ослепит лучом.

Чесноку или скажем луку —

С ним не справиться нипочем.

Зверь как зверь. Ни высок, ни низок.

С рукавицу, а может, две.

Он похож на пустой огрызок

В перепрелой дурной траве.

Зверь не ведает книжных знаков,

Отпереть не умеет дверь.

Каждый день его одинаков,

Это всё-таки просто зверь.

Но хитер, желтоглаз и гибок.

И на коготь — не наступи.

А среди рептилий и рыбок —

Впереди в пищевой цепи.

***

Не Гамбурга бояться нам с тобою.

Мы столько раз сражались с лютой болью.

Мы одержали множество побед —

Захвачен фониатр и логопед,

Раздавлен и хрипит невропатолог.

Хирург запомнит каждый мой осколок.

И кардиолог мается в плену,

А психиатр — вообще пошел ко дну.

Мы подавили множество волнений

Народных толп и чужеродных мнений.

И через час, помноженные в куб,

Примчатся люди в мой нескучный клуб.

Придут-придут, им нечего бояться.

Не буду я реветь или бодаться...

Тут недалеко гавань, господа.

А не придут — так я тогда туда...

Но, правда, завтра уж — к угрям копченым.

К углям печеным. Булочкам крученым.

Чем Гамбург сможет — тем и удивит.

Пойду, приму сухой и строгий вид.

* * *

Город бестолковый. Люто озабоченный.

Заживо утопленный рядовым дождём.

Кто тут участковый, кто уполномоченный?

Мы с моей собакой, грустные, идём.

Никого в просвете. В подворотне всполохи.

Ниагара плещется у продрогших лап.

А мы всё о лете рассуждаем, олухи.

Гиппократ нам в помощь или Эскулап.

Были атлантиды, контуры хрустальные.

Жили аэлиты, правнучки растут.

МВД и МИДы. Мы идём печальные,

За каким же чёртом – мы по кругу тут...

Город невозможный. Утонувший заживо.

Вот уж и не дышит, хоть из уст в уста.

Наш маршрут несложный. Всякий Пушкин хаживал.

А Нащокин вскрикивал «эка красота!»

* * *

За музыкой в соседнее село

Поехали, и в общем повезло.

Там Шуберты ещё не под запретом....

И полный зал совсем седых голов.

И тихий гул французских нежных слов,

Да только я хотела не об этом.


Да, публика, пожалуй, сотни две.

Согласно общепринятой молве-

Цветы уже не дарят музыкантам.

А тут дарили розочки весьма,

И трепетала лёгкая тесьма

Вокруг букета – будто облака там.

Вот Шуберт, Гайдн и четверо ребят.

Они себе на скрипочках скрипят.

Ещё на альте и виолончели.

И публика трепещет и кряхтит,

Тихонечко программой шелестит....

И все готовы – ну и полетели.

А я о чем... Что ж стих то захромал....

Я не такой заправский меломан,

Что может обуздать свой нрав мальчиший.

Ну, хочешь – застрели меня, убей.

Я вроде тех упрямых голубей,

Что только о своём бурчат под крышей.

* * *

И так и стану говорить,

Деля очистки:

Дарить, дарить, дарить, дарить,

И без расписки.

Допустим, койку во дворе

С открытым небом,

А также дерево в коре

И масло с хлебом.

Для взрослых женщин и мужчин

Все эти сказки.

Дарить без смысла, без причин

И без огласки.

* * *

Иди сюда, мой свет, и на просвет –

Встань так в проём – чтоб мамочка прозрела.

Не говори мне нет-и нет-и нет –

Не в интернете ж в самом деле дело.

Как сор, не выносимый из избы,

Моё существование тревожно.

Побудь со мной, как стеклышко судьбы,

Побудь со мной. Пока ещё возможно.

Иди сюда, пока струится луч.

Пока он рыщет, бьёт тебе в загривок.

Хочу, чтоб ты, не взрывчат, не горюч,

Светился лишь, стихов моих обрывок,

Телесный, тёплый, на пределе сил

Зажжённый мной фитиль пустой вселенной.

Встань на свету, мой свет, мой поздний сын.

Мой шрам, заживший в лунке подколенной.

* * *

Как объясню себе самой влеченье к терпкости?

Её и летом, и зимой – недостаёт.

Возможно, щупленькой была, и как-то вверх расти

Мне фрукт румяный, как и в детстве, не даёт.

Когда я вижу изобилие осеннее –

Где черноплодная рябина, где айва –

Что ни сентябрь, то прямо сердцу потрясение.

Что ни корзина – то кружится голова.

И слава богу – эти праздники не майские,

А через лето я всегда бегу бегом...

Мой старый двор мне приготовил эти райские,

Вот эти крохотные яблоки кругом.

Из тех времён далёких, други неколбасные,

Из дальних дней, где были польские духи –

Я принесла в кармане маленькие красные –

Плоды деревьев – неуклюжих, как стихи.

Не отбирайте у меня мои пристрастия.

Не запрещайте мне. Я вымру и сама.

Айва, рябина, мои яблоки прекрасные.

Я с вами, милые. Потом у нас – зима.

* * *

Когда б мы жили без затей,

Я нарожала бы детей

От всех, кого любила, –

Всех видов и мастей.

И, гладя головы птенцов,

Я вспоминала б их отцов,

Одних – отцов семейства,

Других – совсем юнцов.

Их не коснулась бы нужда,

Междоусобная вражда –

Уж слишком были б непохожи

Птенцы того гнезда.

Мудрец научит дурака,

Как надо жить наверняка.

Дурак пускай научит брата

Вкушать, как жизнь сладка.

Сестра-простушка учит прясть.

Сестра-воровка учит красть.

Сестра-монашка их научит

Молиться, чтобы не пропасть.

Когда б я сделалась стара,

Вокруг накрытого стола

Всю дюжину моих потомков

Однажды б собрала.

Как непохож на брата брат,

Но как увидеть брата рад!

И то, что этим братья схожи,

Дороже во сто крат.

Когда б мы жили без затей,

Я нарожала бы детей

От всех, кого любила –

Всех видов и мастей.

* * *

Мной себе запрещено

Многое уже давно.

Сколько б ни было попыток –

Все пустое, все равно.

Мною мне предписано

Молодящее вино.

И свинцовые примочки,

И слащавое кино.

Не пущу к себе тоску.

Слабо бьющему виску

Не под силу, не под силу –

Говорю по честноку,

Ни восторги, ни года.

Страхи каторги, беда.

Если напишу об этом –

То растаю без следа.

Запретила – без конца

Появленья и лица

Ждать бессильно, безнадёжно,

Оловянного кольца.

Получилось удалить

Что не вышло утолить.

Пусть оно неутолимо,

Пусть оно неудалимо,

Все напрасно. Мимо, мимо.

Все. Ни слёзки не пролить.

* * *

Мой голос не медов.

Не всяк его заметит.

Но средь огромных льдов –

Он светится и светит.

Мой голос виноват

Как старая посуда.

Да, он не нагловат.

Но он и не отсюда.

И делаешь глоток

Той дымчатой мадеры –

И – на душе цветок

Необъяснимой веры.

* * *

Надумаешь мириться – заходи.

Я тот, кто никогда не скажет – поздно.

Годами щупать дырочку в груди

И озирать окрестности серьёзно –

Не мой формат. Всегда-то был не мой,

Особенно теперь, уж на закате.

Чтоб мрачный быт не отдавал тюрьмой –

Мы будем веселы, как на плакате

Из наших чахлых полудетских лет,

Где только книга слабо намекала

На то, что впереди – зелёный свет

И лампочка особого накала…

Не веришь книжкам? Уходи долой.

Пришёл мириться? Заходи обратно.

А дырочка в груди – да боже мой.

Обыденно и не невероятно.

* * *

Не знаю, как позвать моих учителей.

Хотя они со мной. Но всё-таки далёко.

Хоть бейся, хоть рыдай, хоть вовсе околей...

Не нахожу тех мест, где мне не одиноко.

Как птица, головой беспомощно верчу.

Оглядываю даль, осматриваю город.

И всё-таки опять к Ваганькову лечу.

Ошейник потеряв, расстёгивая ворот.

Не знаю, как позвать. Ни летом, ни зимой.

От белых хризантем, от розочек в горшочке –

Никто ещё не встал и не пришёл домой,

Лежали и лежат себе поодиночке.

Любимые мои. Последние мои.

Такие, от кого – моя манера птичья.

Не знаю, как тут быть. Зови и не зови –

Проблема языка. Проблема безъязычья.

* * *

Не знаю, как уберечься,

Не вижу, как уберечь –

Себя от раздачи речи,

Свою от раздачи речь.

И то, что сегодня снилось.

Вот плачу теперь ручьём...

А это была мне милость,

Не снившаяся, причём.

Стоял человек, мужчина,

Затылок был нежно рус.

Я бог знает что лучила.

О большем и не берусь.

И я говорю: иди-ка

Скорее сюда, дружок.

Какая-то цепь Эдипа.

Меркуриевский рожок.

Особенные минуты

Нам выпали, видишь сам.

А он говорит: кому ты

Следила так, по часам?

Бывали и прежде, как же.

Не вспомню теперь, когда.

И я умирала от жажды,

Хоть близко была вода.

И я не делала драмы.

Смотрела несладкий сон.

Иди, погладь мои шрамы.

И руки протянет он.

Не знаю, как уберечься.

Не вижу, как уберечь

Себя от раздачи речи.

Свою от раздачи речь.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Борис Кокотов - в "Новых Известиях"



На прошедшей неделе в издательстве «Стеклограф» вышла книга стихов «Избранное» Бориса Кокотова, подводящая итоги полувековому творчеству поэта. В 2012 году Борис Кокотов — словно предвидя! - полностью перевел и опубликовал в России книгу стихотворных переводов Луизы Глюк - Лауреата Нобелевской премии по литературе.
Сергей Алиханов

Борис Кокотов родился в 1946 году в Москве. Окончил МГУ.

Стихи и стихотворные переводы публиковались в журналах: «Вестник», «22», «Побережье», «Встречи», «Новый Журнал», «Алеф», «Чайка», «Гостинная», «Мосты», в альманахах: «Всемирный день поэзии», «Одним файлом», «Неразведенные мосты», «Нам не дано предугадать», «На двенадцати ветрах», «Контрапункты», «Связь времен», «Век Перевода», стихи - на сайтах «Рифма», «45-я Параллель», «ArtFact», и многих других ресурсах Интернета.

Автор поэтических сборников: «Эстампы», «Ночная птица», «Конец цитаты», «Вещественные доказательства», «Стрельба по движущейся мишени», «Воздушные ямы», «Смена декораций», «Избранное».

Творчество поэта было предметом специальных программ радиостанций и телевидения в Израиле и США.

Входит в состав редколлегии журнала «Гостиная», в Жюри международного конкурса поэзии имени Л. Лосева.

Живет в городе Балтимор, США.

Поиск новых выразительных и художественных средств в творчестве Бориса Кокотова наложен на новую языковую и социокультурную ментальность. Нелинейный и неординарный характер его судьбы, смысловой, и синтаксической палитры обогатил просодию необычайными звучаниями, возможностями и проникновенными образами.

В России поэзия - своеобразная религия сокровенности, дарующая утешение. В Америке, где Борис Кокотов оказался уже в зрелом возрасте, поэзия официально признана Национальным видом искусства. Поэтическое творчество и подвижническая деятельность Бориса Кокотова направлены на то, чтобы поэзия душевно сблизила, сделала понятными и открытыми наши сердца. Стихи Бориса Кокотова - насыщенные и напряженные внутренние монологи. Многовековые и библейские традиции словно переливаются в проемах строк. Полифоническое звучание, внутренняя самоценность и самодостаточность увлекают читателя глубиной и смыслов, и переживаний:

Я хочу дотянуться хотя бы ресницей строки,

я пытаюсь прочесть в серый камень обутое слово.

Разрушая миры в оголтелой игре в городки,

о, Небесный Отец, для чего отнимаешь земного?!

Если лик Твой сокрыт, если имя Тебе - Немота,

если бедный мой папка - подушка для швейных иголок,

если плач мой - под каменной буквой черта,

пусть архангел тогда не дудит у пустых мышеловок!

На обочине вечности боль превращается в свет.

Облекаются в свет шаткий столик, газета с кроссвордом.

«Ты простужен, сынок?» - «Не волнуйся!» - шепчу я в ответ.

Эхо звёзд.

Остывающей меди аккорды...

Историческое пространство детерминировано чувствами, которые выражены поэтом. Время останется - как видится поэту — только в его строчках. Борис Кокотов доказывает своим творчестве, что именно свободный выбор - в развитии текста, порождает свободу личности. В каждом поэтическом слове поэт несет лирическую — то есть еще более беспрекословную, хотя чаще всего овеянную печалью, ответственность за все происходящее:

Хочешь согнуть из проволоки маленького скрипача?

Лучше согни горниста – этот не отличает.

В шелковом алом галстуке ластится алыча

к дымчато ароматной пачке цейлонского чая.

Ласковое сокровище, искреннее как нарыв

детской любви, цветущей за выдуманной стеною.

Хочешь пройти насквозь? – пройди, а потом умри

треснутой грампластинкой под судорожной иглою...

О творчестве Бориса Кокотова замечательно сказал поэт Сергей Шелковый: «Стихи Бориса Кокотова – ярко-образны, ощутимо предметны, современны и звучанием, и ритмикой, и особой многомерностью поэтического взгляда. Несущая линия его поэзии отмечена пластичностью, изяществом, музыкальностью. Однако, при всей привлекательности формы, ткань стиха – не самодавлеюща, ибо всякий раз проявляется стремление поэта к размышлению и высказыванию не лукаво-игровому, но важному и весомому по своей человеческой сути».

Стихотворные переводы — самый трудный и поэтому самый тонкий, с полным и безграничным погружением в мир автора — путь постижения души и творчества переводимого поэта. Исповедальные чувства и мысли и переводчика, и поэта в стихотворном переводе сливаются, и начинают звучать одним голосом. Мнение переводчика — целой книги стихотворений! — представляется наиболее ценным и вызывает массовый интерес, что отражено во многих интервью с Борисом Кокотовым.

В эти нобелевские дни хочется обратиться к отзывам поэта о творчестве Луизы Глюк: «…я купил книжку «Дикий ирис» и был совершенно ошеломлен, я ничего подобного не читал, хотя я достаточно искушенный в поэзии человек…

Ее победа ― абсолютно закономерна. Луиза Глюк не только лучшая поэтесса поколения в Америке, но, уверен, и во всем мире. И чрезвычайно скромный человек. Творчество Глюк характеризует глубина проникновения и стремление охватить, осмыслить целое через его проявления, а также серьезность, причем не напускная, а сознательная. В моей новой книге есть раздел «Избранные переводы», и, конечно, я хотел включить стихи Глюк...».

Так поэты своими стихами и трудами сближают народы:

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ

1.

Когда над могилой твоею

апрельское солнце встает,

я сердцем понять не умею,

что годы прошли, а не год.

Плита и цветник за оградой,

песок желтоватый, скамья,

короткая надпись: две даты –

оплаченный счет бытия.

Смерть стерла черты твои с фото,

и запах вещей стал ничьим...

Забвениe – это забота

последняя тех, кто почил.

И вот, с каждым шагом всё ближе

к границе сознанья и сна,

из памяти ты, как из жизни,

уйти неизбежно должна.

Неслышно подходишь к кровати,

как в детстве стоишь надо мной

с безмерной любовью во взгляде,

где я похоронен живой.

2.

На фотографии предвоенного года

мои родители... Красивая пара!

И молоды... молоды... Студийное фото:

- Подбородок повыше, голову чуть-чуть направо-

То, что случилось, случилось не с ними:

эвакуация, смерть сынишки...

Зачем из хаоса возникает Cнимок

под выхлоп пасмурной фотовспышки?

Отец обнимает маму за плечи...

Как они счастливы, эти ребята!

Карточка, пропуск в картонную вечность

на предъявителя, без дубликата.

Молод отец и мама красива...

- Наклонитесь, пожалуйста, ближе к даме-

На миг застыли пред объективом

и смылись – только их и видали...

3.

На обочине вечности разговор тeт-а-тeт.

Прохрипела труба архангела - cборы? побудка?

На ладони у Бога спит мой старый отец,

перевитый, как пуповиной, дыхательной трубкой.

Я хочу дотянуться хотя бы ресницей строки,

я пытаюсь прочесть в серый камень обутое слово...

Разрушая миры в оголтелой игре в городки,

о, Небесный Отец, для чего отнимаешь земного?!

Если лик Твой сокрыт, если имя Тебе – Немота,

если бедный мой папка – подушка для швейных иголок,

если плач мой – под каменной буквой черта,

пусть архангел тогда не дудит у пустых мышеловок!

…На обочине вечности боль превращается в свет.

Облекаются в свет шаткий столик, газета с кроссвордом…

«Ты простужен, сынок?». «Не волнуйся!» – шепчу я в ответ...

Эхо звёзд.

Остывающей меди аккорды...

НЕСКОЛЬКО ПРОСТЫХ СЛОВ

кончается зренье и слух

кончается лес и река

кончается тело и дух

кончается век мотылька

кончается век-мотылёк

качается тело реки

лесное дыханье дорог

увенчано взмахом руки

почувствуешь ветра крыло

тебя зацепило крылом

мгновение века прошло

ни слуху ни духу о нем

пасутся в лесу облака

и ветер летит не спеша

в душе утонула река

в реке отразилась душа

ТИШИНА

Рельс стальное лассо –

пулемётная лента.

Всех пустили в расход.

Тишина вирулентна.

Над равниной ползут

облака в виде танка.

Вот страна, где войну

называли «гражданка».

Пулемётчик строчил,

пулемёт захлебнулся.

Всех пустили в распыл.

Ни один не вернулся…

ЗРИТЕЛЬ

московских гусениц полнометражный зритель

квартировать близ зоомагазина

ты был бы счастлив, и ходить за кормом

для рыбок с золотыми плавниками

по палубе кузнецкого моста,

читать печаль, как музыку, с листа.

переверни стеклянную страницу

где гегель плавает и шустрый фейербах,

и пастырь их с улыбкой олимпийца

на папиросой скомканных устах

лениво возглашает: – господа,

что мы теряем, в сущности, когда...

НО ЕСЛИ Я ВЕРНУСЬ...

Я проплываю над ночной столицей,

неотвратимо двигаясь к «Трубе»,

нелепый призрак в талесе и цицес,

бездомный странник в кедах и кипе.

Я мимо Форума стекаю по Садовой

– крылато к подворотням липнет тень.

И вот – «Труба», вот школа-рядом-с-домом,

вот двор наш, утонувший в темноте.

И я завис, бесплотен абсолютно,

над этим утлым уголком земли,

над переулком, спящим беспробудно,

над липовою тайной старых лип.

Мне не за что просить у них прощенья,

мне нечего бояться их суда:

я если и вернусь – то только тенью.

Но если я вернусь – то навсегда.

Примечание: «Труба» - Трубная улица (в центре Москвы)

на жаргоне шестидесятых; Форум – название кинотеатра

на Садовой (Москва).

АББЕРАЦИЯ...

Рыжеватый лес на фотографии –

так, пятно цветное, если вдуматься...

Чем-то мы природе не потрафили,

и она капризничает, дуется.

Птичка выпорхнула, вспышка хлопнула,

мальчик улыбается старательно...

От любимых остаются копии,

от фотографа – глазок видоискателя.

Пестрый лес, как бы устав позировать,

изогнулся наподобье ящера.

Прошлое, преломленное линзами,

превратилось в наше настоящее.

Листья падают. Стряхнув остатки ретуши,

мир цветной отсвечивает глянцево.

Мальчик улыбается доверчиво...

Или это только аберрация?

ПЕРЕМЕНА МЕСТ

«От перемены мест слагаемых

сумма не изменяется»

Не изменяется сумма, как жизнь не переиначивай:

те же лица (пусть в иной комбинации),

номера телефонов, как нехитрый мотивчик, привязчивы,

дата рождения – на выигравшей облигации.

Факты – упрямая вещь, но не упрямее выдумок:

любые различия постепенно стираются.

Исключенье из правила – детские кубики:

при перемене мест картинка не получается.

На предметах печать великолепной небрежности:

грани размыты, цвета приблизительны.

Только числа точны, и то, очевидно, из вежливости.

Дроби, впрочем, всегда были мне подозрительны.

Болеро

живя с попутного ветра женой

с её отраженьем в тройных зеркалах

с её улыбкой ланчем ночной

сорочкой скомканной впопыхах

c picture-in-picture в уголках глаз

c i-love-you в угольке уст

с пучком уклончивых перифраз

с её подругою (в смысле?) – oops!

с её подругой на другом конце

провода (wireless goes as well)

с непосредствамностью оправдавшей це

ль с её роялем в сто тонн децибелл

с опозданиями возведенными в принц

ип с беспечностью ставшей дог

мой под шорох вставных ресниц

с её акцентом японский бог!

живя с попутного ветра женой

обнаружишь однажды – порыв утих

ланч несъедобен хоть падай хоть стой

где металось трюмо коченеет триптих

каждый божий день болеро-равель

с подругой в партере как на посту

what-a-pleasure! гудишь как усталый шмель

а в ответ летальное i-love-you-too.

Хочешь?

Хочешь пройти сквозь стену? – пройди, а потом вернись,

чтобы забрать с собой то, что принадлежало:

в соседней камере точно такая жизнь

как и здесь, но приходится жить с начала,

а не с конца, к чему твой аватар привык,

неторопливо листая книгу справа налево.

Там не читают таких безнадежных книг,

когда покупают чипсы в seven-eleven.

Хочешь согнуть из проволоки маленького скрипача?

Лучше согни горниста – этот не отличает.

В шелковом алом галстуке ластится алыча

к дымчато ароматной пачке цейлонского чая.

Ласковое сокровище, искреннее как нарыв

детской любви, цветущей за выдуманной стеною.

Хочешь пройти насквозь? – пройди, а потом умри

треснутой грампластинкой под судорожной иглою.

Калевала

Кругозор захламлен предметами, прочей попсой.

Персонаж посещает школу, женится, заводит детишек,

постепенно приходит к мысли, что он не вполне живой:

дышит искуственно так, как маститый писатель пишет.

Литгерой понимает, что модная повесть о нем

растиражирована сверх всякой меры:

у джека, который построил карточный дом,

в глазах кровавые мальчики-кхмеры.

Имярек соглашается с тем, что какая ни есть,

экзистенция слаще, чем самая пышная ода:

даже сводка погоды сойдет за благую весть,

если верить, что есть у природы плохая погода.

по шуршанью листов, по шершавому смеху из зала.

Тут кричи не кричи: где обещанный эпилог?! –

дальше или жоржсанд или, коль повезет, калевала.

Домотканное время

Жизнь самовитых людей умещается в восемь строк,

энтропия растет – в этом мы разошлись с маймонидом,

наблюдатель давно обмелел, но все еще смотрит в глазок,

что-то кропает в блокнот с весьма озабоченным видом.

Пылевая модель мирозданья; масштаб – бесконечность к нулю,

мутагенный фонарик, магнит, канцелярская скрепка.

Что происходит с предметами после того как наблю

датель роняет монокль и поет караоке с нетребко?

Трудно ответить крестьянину на кардинальный вопрос

(после столетней войны нетафизика в страшном загоне):

плохо растет энтропия, но раз уже к слову пришлось –

прошлой весной мужики разогнали навоз в фазатроне!

Стоит ли тратить усилья на поиск причины причин

в необитаемых, богом забытых окрестностях кварка?

Чу! домотканное время пришло наконец из почин

ки и теперь ковыляет по кругу ни шатко ни валко.

«Да скроется тьма»

Выключателем щелкнешь – зажжется дуга,

вольт сощурится, хмыкнет гальвани...

я любил наблюдать тараканьи бега

в коммунальной замызганной ванне

с ядовитою пшикалкой в нервной руке

привиденьем застыв на пороге,

а со стен осыпались в осклизлой тоске

– шепелявы, шустры, шестиноги –

и неслись врассыпную, хитином шурша,

как разбитых часов шестеренки,

за вонючую тряпку, под сломанный шкаф,

в инфернальную слива воронку.

их водою поил прохудившийся кран,

их облупленный грел радиатор...

Я любил наблюдать как спешит таракан

вдоль трубы в полумрак ноздреватый,

где отыщется щель или грязи кайма,

что послужaт защитой искомой.

мне случилось понять: если скроется тьма –

нет спасенья душе насекомой!

На гашетку шипучей отравы нажав,

распыляя плюющийся конус,

вижу тех, кому некуда больше бежать.

Я и сам больше с места не тронусь.

вещественные доказательства

1.

Мне детство вспомнилось:

шел дождь, мы пили чай.

Старушка угощала нас вареньем.

Лежала кошка. Мы играли в карты.

Темнело. Приезжала мама. Помидоры

в её авоське, груши, сыр, печенье.

Шли в лес наутро, пахнущий грибами,

дождём вчерашним. Самолёт почтовый

гудел. Навстречу попадались люди.

Брели к пруду. Купаться мне не разрешали

из-за погоды, опасений, гланд.

Приехал как-то дядя. Он привёз

крольчонка. Пробовала кошка с ним играть.

Крольчонок быстро вырос, растолстел.

На станцию мороженное в вафлях

ходили покупать. Там раз мальчишки

стащили тюбетейку. Стричься мама

меня водила. Помню – были слёзы.

Сосну, грозой поваленную, помню,

костёр весёлый, беготню, обиды,

такие лёгкие, что по сей день

они, подобные шарам воздушным,

плывут, плывут, не могут опуститься

на землю...

2.

узор ковровых обоев, которыми

оклеены были стены нашей комнаты

тогда, в детстве,

внезапно выплыл из памяти,

в своей геометрической достоверности заключая

великое множество лиц, предметов, зверей,

обязанных своим существованием

трещинам, пятнам, неровностям стен, отсветам люстры,

представлявшей собою странное сооружение

из латуни «под бронзу»

и стекла «под хрусталь».


это было фрагментом картины,

в которой события наплывали одно на другое,

возникали и исчезали,

но не бесследно,

и можно было жирафа, жившего подле дивана,

обнаружить над книжной полкой

(впрочем, это мог быть другой жираф).

ветшали обои –

всё более замысловатой делалась эта игра,

пока не вышла за пределы маленькой комнаты,

и тогда распался,

растворившись в книгах, пейзажах, людях,

бывший основой их бытия

незамысловатый орнамент:

стилизованные цветы –

приобщенные к делу вещественные доказательства.

мересьев (ремикс)

летит увечный бог мересьев

без костылей с пустой канистрой

в своем помятом мерседесе

в ушанке князя радомысла

он нажимает на гашетку

и со спокойствием картинным

хвосты рубает и горжетку

шестиголовым лимузинам

сдаёт экзамены экстерном

и в ранге демона пустыни

пускает под откос цистерны

когда с пшеном когда пустые

он падает как ястреб с высей

на кроликов и на удава

прекрасный Миг остановися!

вопит двеликая держава

не внемлет... сокрушив нашистов

бог из пике в петлю выходит

мерсинезнающе неистов

мерсинепросяще свободен

две картины

Картина абстрактного веселья

сладкий запах керосина

скарабеями – сараи

деревенский абу-сина

на harm’онике играет

от пчелы до пчеловода

от помывки до помойки

вот река – скотина брода

вот стоянка певчей койки

вот колодец журавлиный

стая спелых абрикосов

деревенский абу-сина

абу чает джаве россов

время суток – утроранье

посиделки – время года

из-за куски – сырбаранья

из напитков – пляски с содовой

честных правил дядя павел

(путь его далек и долог)

бьёт в литавру – тетку мавру

клокоча как политолог

от пчелы до капуцина

от ульянова до улья

деревенский абусина

песнь заводит иссыккулью.

Картина абстрактного запустения

Половник наш рожден ухватом

Бар Удино

при опчем раздрае-раздоре

свидетелем в драных калошах

федорино пестовать горе

в республике мисок и плошек

когда дирижабль надувательств

парит над разбитой посудой

остаться патрицием вальса

чугунным заложником чуда

нечаянной радости рыцарь

лядащей надежды мессайя

ты претцелем стал во языцех

половником ржавым махая

...картину сменять на картонку

охотников – сколько угодно

а облако словно болонка

бежит по нужде принародно

тюринг

…и станешь ты ловцом нечеловеков:

закинешь сеть, а дальше – без обид!

да не судимы те кто в игротеках

чтоб скоротать эон развоплощают скрипт.

не помнящий родства, доступный без пассворда,

к тебе придёт киборг в помятом сюртуке

и раскатает арабеску в хорду,

пригубит этанол, прокаркает who cares!

ты обучи его искусству волком рыскать,

по дну реки бежать без жабр и пузыря,

на джаве ворожить с раджой и василиском

и верить в то что жесть дарована не зря.

существованье! – подпрограмм незрелых морок:

в стерильной эманации Числа

мерещится им карнавал шестёрок,

а не сакральных ретро-функций кабала.

гнев тюринга – он никому не страшен!

сознанье вещества – любовный лабиринт:

цитирует башмак отрывки из мидрашей,

артековским костром галактика горит!

меж миром и тобой нет сходства, нет различий.

ласкается мираж на языке живых.

в начале было так: в ладоши хлопнул Литий –

и до сих пор летят… и не догонишь их…

заглянувший за край

горизонт надвигается… заглянув за край

крутобокой земли с высоты школьной парты,

обнаружишь слонов, черепаху и парочку май

ских жуков, опыляющих звездные карты.

огонь обнаружишь, который в огне не горит,

и воду, которая траурной музыкой льётся,

и предков, устами которых трава говорит,

и небо с овчинку в бездонной личинке колодца.

для чего тебе щупальцы, панцирь, складной эхолот?

позабудь про девятое чувство жестокой утраты:

нагуаль тебя любит, росинка тебя бережет –

многоярусный зов колосится в зенице заката.

как безбожно прекрасен и хрупок слоистый мирок

где дыхание ветра нашептано в дымные саги!

прикоснёшься к цветку, потревожив жука ненарок

ом – тебя осенят аметистовых молний зигзаги.

как в раздвоенном времени сладко колышется жизнь!

обитаемы каждое солнце и каждая лужица.

заглянувший за край, в осторожное тело вернись,

если только захочешь и если успеешь вернуться…

закон

назову тебя тетраграммой,

тавром золотого тельца,

огнедышащей буквой –

букашкой света в кромешной тьме.

вот планета в прыщах вулканов,

в золе озёр,

вот подобье моё – шестирукий клон,

повелитель мух.

он – закон беззаконий, пожар-потоп:

в муках будешь и будешь в поте лица

добывать окаянное время, вчерашний день.

и влеченье твоё – как вода, как песок…

три ричеркара

1.

после того как выученное благополучно забыто,

в сухом остатке обнаружится серое вещество…

что вытворяет тогда подружка твоя, дольче вита!

на какие идёт ухищренья небесная скво!

после того как дотлеет последнее воспоминанье,

кремний кальцию заговорщицки подмигнёт,

и оскалится радостно наносекунда-пиранья,

и скомандует киномеханику: полный вперёд!

2.

едва живой приходит с похорон

его встречает кафельное эхо

вдова в поношенном бушлате зампотеха

рыдает сухо в гулкий мегафон

мысль-прыгалка бьёт яростным хвостом

забыться неотложными делами

и окружающим понятно: кто не с нами

тот… нет не против – просто непричём

3.

наше время прошло

проступило смолой на коре

мы букашкой застыли

в расплавленном янтаре

в желтом праздничном свете

застряли соринкой в глазу

между тем как галактики-бусы

позванивают на весу…

Коллапс

Уйти за горизонт событий,

родиться черною дырой,

вбирая с жадностью слепой

обломки Млечного Пути.

Сиять вовнутрь! С орбит подспудно

сводить потухшие миры,

затягивать огромных рыб

в воронку коллапса, на дно

тревожных размышлений. Опыт

не убеждает нас самих –

ученый аист Эрменрих

роняет хрупкий телескоп.

Роняет хрупкий телескоп

ученый аист Эрменрих –

не убеждает нас самих

тревожных размышлений опыт.

В воронку коллапса на дно,

затягивать огромных рыб,

сводить потухшие миры

сиять вовнутрь, с орбит подспудно

обломки Млечного Пути

вбирая с жадностью слепой.

Родиться черною дырой.

Уйти за горизонт событий.

Допустим...

Допустим, что у вас болит нога

или другой какой-нибудь отросток.

Допустим, вам не спится или просто

становится вдруг жизнь не дорога.

Приходит некто с разводным ключом

(сантехник с омерзительной ножовкой!)

и битый час талдычит ни о чём,

прикидываясь божьею коровкой.

Потом возьмёт за шкирку, как кота –

и поплывут в глазах цветные пятна,

и брызнет мысль: КАКАЯ СКУКОТА!

а дальше – тишина...

и всё понятно...

никотин

хотим ли мы того иль не хотим –

перед отбытьем, второпях, на трапе

ханыга-бог по кличке никотин

диктует нам законы хаммурапи.

и было бы не так обидно, но

растёт табак из паха и подмышек,

из подбородка прёт бородино –

а он трындит и ничего не слышит.

не оттого ли коромыслом дым

и чары карнавального злодейства,

что мимолетным бытием своим

обязаны мы нестыковке рейса?

на шеях модниц – золотой бычок,

растоптанный окурок – на иконе...

нам вдунул в ноздри кэмэла дымок

(лишь на одну затяжку!) бог-в-законе

и заспешил: пора, неровен час –

зачахнешь в мундштуком забытом крае...

– куренье есть религия для масс! –

ник выкрикнул в толпу... и люк задраил.

Взгляд на историю

Что знаем мы о жителях Урарту?

Они изобрели зубило и гринкарту,

скрестили с ишаком электрокофемолку,

затеяли войну без смысла и без толку.

Отрыты черепки, монеты и таблички:

мы помним тех царей, их скверные привычки.

Раскопаны пивбар, гараж, останки бани –

нехило чувакам жилось при талибане!

Любили зимний спорт; недавно в нижнем слое

нашли фрагмент лыжни и номера плейбоя.

Охота на сурков была в большом почёте,

и брякал орденок на каждом патриоте.

Нам ведомо о них не так уже и мало,

чтоб закидать землёй – и всё начать сначала.

Имя

Забывается незабываемое,

как ты свои истории не пестуй.

Напрасный труд затверживать названия

вещей, которым суждено исчезнуть.

И неспроста обожествили Имя:

жизнь безымянная сладка и беззаконна.

Вокруг себя мы видим лишь руины –

как не поверить в трубы Иерихона!

Оранжерея

Изгнание из рая, растянувшееся на века,

близится к завершению; перемещённые лица,

всё это время валявшие дурака,

по инерции продолжают плодиться

и размножаться. На первый взгляд

просторная оранжерея с солнечным обогревом

в точности повторяет эдемский сад:

за исключением, пожалуй, древа

жизни и древа познанья добра и зла

прочая растительность – в полном ассортименте,

а также звери и птицы; сущая куча-мала

рыб, насекомых, червей... С появлением смерти

(затурканной, робкой, готовой на компромисс)

изменилось немногое, но, уверяют,

к лучшему: привилегиям для единиц

назначен срок годности. Идея рая

бесповоротно утвердилась в умах

(вопреки ожиданиям) в качестве мифа

скорее всего оттого, что ландшафт

подвержен загадочной порче (и фант

азии – тоже!). чего ни коснись,

ущерб гнездится в самой сердцевине

вещей: какой-то фатальный изъ

ян и насмешка, словно в помине

не было пастбищ и светлых рек –

одни пустотелые оболочки,

дрянной каталог, бестолковый рек

визит разложенья, распада, в рассрочку

выданный тем, кто понуро бредёт

сквозь топкое время, зачем-то лелея

мысль об изгнании. Безначальный исход

близится к завершению.

Рефлексия

Архивариус, внук орхидеи,

на гармонике хриплой играет.

Стрекоза-кинокамера ловит мгновенья фасеточным оком.

Умное тело плывёт по извилинам мозга.

Дважды в один гераклитов поток входите вы:

выпуклых бедёр мираж возникает на слайде.

Лишь осязанье не вышло ещё из доверия:

щекой прикасаешься к тёплой макушке ребёнка.

мысль – продолжение кожи. В звёздные дали

корабли наших тел уплывают. Любовь

больше не кажется неразрешимой загадкой.

Этимологический словарь

Том тёмно-красный Фасмера смотрю,

От Е до М листаю наугад.

«Слова, слова, слова...», доверясь словарю,

к истокам речи я вернуться рад.

Корней славянских юная семья

не заслоняет строгую латынь,

сосед-германец сердится: Ja, Ja!

На север оттеснён горластый финн.

Эллады полустёртые лады

в церковном сумраке свой доживают век,

и конница гортанная Орды

спит мёртвым сном, не довершив набег.

Язык Авесты, царственный санскрит

и Ханаана сладостный жаргон –

травой забвенья проросли меж плит

на кладбище названий и имён.

Суть соответствий не вмещает ум:

до обнажённых звуков добредя,

Шумера тростниковый слышу шум –

глоссарий ветра, моря и дождя.

Захлопываю тёмно-красный том.

Я оглушён и умудрённо нем,

покамест проступает стих-фантом

сквозь сполохи вокабул и фонем.

анабиоз любви

отпразнуем любви анабиоз

по образцу находчивой мадам

обдуманно расставив по местам

воспоминаний разноцветный воск.

погружены в асиметричный сон

те, кто пронзён иглою наповал:

вот это – ты, надменный адмирал,

а это – я, поддатый махаон.

...гербарий губ засушенных и слов

оброненных в горячке, второпях...

дотронешься – и обратится в прах

скупое время пыльных мотыльков.

асфальтовою света чешуёй

залит посёлок инобытия:

вот это – ты, с открытой книгой дня,

а это – я, с протянутой рукой…

Я проплываю...

Я проплываю над ночной столицей,

неотвратимо двигаясь к «Трубе»,

нелепый призрак в талесе и цицес,

бездомный странник в кедах и кипе.

Я мимо Форума стекаю по Садовой –

крылато к подворотням липнет тень.

И вот – «Труба», вот школа-рядом-с-домом,

вот двор наш, утонувший в темноте.

И я завис бесплотен абсолютно

над этим утлым уголком земли,

над переулком, спящим беспробудно,

над липовою тайной старых лип.

Мне не за что просить у них прощенья,

мне нечего бояться их суда:

я если и вернусь – то только тенью,

но если я вернусь – то навсегда.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Полина Орынянская - в "Новых Известиях"



На прошедшей неделе в Калининграде в Замке «Инстербург» прошел Финал V международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман 2020» в котором в номинации поэзия принимали участие 412 поэтов из 21-ой страны. Первое место завоевала Полина Орынянская — расскажем о ее творчестве.
Сергей Алиханов

Полина Орынянская родилась и живёт в подмосковной Балашихе. Окончила МГУ — факультет журналистики.

Стихи публиковались в журналах: «Дружба Народов», «Южное сияние», «Витражи», «Перископ», «Новый свет», «Этажи», в «Литературной газете», в альманахах: «Образ», «Кольчугинская осень», «Письмена», в сборниках «Кочевье», «Площадь мира. Антология», на порталах «45-я параллель», «Поэмбук», «Изба-читальня» и других ресурсах Интернета.

Автор поэтических сборников: «Тают в интернете строки...», «Придумай мне имя», «Цвет люпина».

Творчество отмечено премиями: «Поэт года» в номинации «Дебют», «Народный поэт». Победитель Международного Грушинского Интернет-конкурса. Бронзовый призер Кубка мира по русской поэзии. Абсолютный победитель 8-го открытого Чемпионата Балтии по русской поэзии.

Работает в издательском доме «Бауэр Медиа» главным редактором журналов исторической и научно-популярной серии: «Ступени», «Секреты и архивы», «Все загадки мира», «Архивы ХХ века».

Образы, порожденные потоком чувств и воспоминаний, возникнув в конкретных жизненных условиях в стихах Полины Орынянской обретают необыкновенную значимость. Нарастающий гул строчек преображается во внутренний поток поэтической речи. Высокий и прекрасный дар — удивительным образом, ни только для читателя, но и для самого автора в момент творения — дает возможность преобразовывать языковую, точнее предязыковую стихию в проникновенный текст.

В развитии каждого стихотворения психологический, очень тонкий и в то же время неочевидный текущий анализ, влияет на читательское восприятие. Всякий раз присутствует и некая неопределенность — позволяющая, как и в жизни, участвовать в свободе выбора, проявлять творческую волю, и в тексте, и в жизненной — послетекстовой ситуации. Смысловая и синтаксическая ясность и гармония, я бы назвал, лирическая логика Орынянской, посильнее и традиционной аристотелевской, да и современной нечеткой логики.

Каждое стихотворение следует диалектике поэтической души поэтессы, для которой и сознательное и бессознательное равноценны и неотделимы. Просодия — в интонационной завершенности каждой строфы, в традиционной симметрии синтаксических конструкций — естественно порождающая мелодичность и гармонию:

Цвели слова на тонких стебельках –

распущены, оранжевы и алы.

Нас принимала сонная река,

качала.

Жизнь заключалась в бликах на воде,

течении плюща в шершавых скалах.

Здесь всё река. Тут время не у дел.

И берега – простор, а не предел,

они – начало...

Здесь жил отшельник в древние года...

Цвели слова, прохладно пахло илом.

Не ты ли был отшельником тогда

А я к тебе на исповедь ходила...

В городе Балашихе, в котором родилась и живет Полина, в феврале 2012, в качестве вице-президента Купеческого собрания, я в течении месяца проводил выставку «Промышленники и благотворители России». Рассказывал местному телевидению Балашихи о трагической судьбе купеческих родов Морозовых, Ляминых, Сорокоумовских, Коншиных.

В Обухове — в получасе езды от Балашихи — на Клязьме в 1708 году был основан Петром Великим первый в России пороховой завод, получивший монопольное право на производство пороха. «Пороховая слобода» осталась и по сей день — память в названии. Андрей Адамович Беренс, секунд-майор, — последний владелец этого завода, выпускавшего порох для Бородинского сражения и для всех других войн, и морских сражений, в которых - в течении двух столетий - принимала участие Россия. Андрей Беренс был основателем династии русских Адмиралов. Его сын, Адмирал Евгений Андреевич, принимал участие в трех кругосветных путешествиях. В дальнейшем командовал эскадрой в Средиземном море. Его внуки Вице-Адмиралы Евгений и Михаил Беренсы- двоюродные братья моего отца – мои двоюродные дядья.

Очень скоро исполнится 100 лет Исходу Русского флота - в ноябре 1920 года 140 русских военных кораблей ушли из Крыма в Бизерту (Тунис). Михаил Беренс был последним командующим Русского флота. Тесен мир, тесна история…

Родная Балашиха в стихах Орынянской вдруг оживает и олицетворяется чертами и качествами – и у Полины, в совпадениях и разноголосицах рождается мелодика нового стихотворения…. Ассоциативное восприятие читателей; и в частности, мое, прожившего в «хрущобе» десять лет, наполняется грустными реминисценциями:

Я сворачиваю за угол.

Там — дворами напрямик.

Мимо старого продмага,

двухэтажек-горемык…

мимо садика с заснеженным

пионером-трубачом,

и, конечно же, конечно же,

мимо клуба с Ильичом,

мимо школы, мимо винного,

мимо старых гаражей

жизни этой половину

исходила я уже…

Годы сложены в поленницу.

Не найдётся ли огня?..

Ничего тут не изменится

без меня...

Блестящий авторский Творческий вечер прошел в декабре прошлого года в Малом зале ЦДЛ, видео -

https://youtu.be/aYIhWrebuO0

Творчество поэтессы породило статьи и отклики.

Наш автор Евгения Джен Баранова, Главный редактор журнала «Формаслов», разместила в своем журнале ссылки на два поэтических сборника Полины Орынянской, изданных в соответствии с программой книгоиздания для лауреатов, предварив их: «Её поэзию отличает изящная простота, отточенный слог, разнообразие сюжетов и лёгкость изложения... строки притягательны и естественны. Своими произведениями она отрывает читателя от серой обыденности и погружает в мир ярких образов и новых впечатлений…. В своей поэзии Полина Орынянская умело сочетает многообразие художественно-выразительных средств и непринужденность изложения. Она пишет простым языком о сложных философских вопросах, создает осязаемые образы без нарочитой вычурности. Её рифмы бегут легко, а живописные эпитеты и сочные метафоры звучат естественно...».

Лера Мурашова, поэт и критик, замечательно отметила: «Стихи Полины Орынянской умные, написанные по канонам, строгие, стильные, мастерски, изысканно построенные, в них дышит божественная гармония воплощённого мира».

Елена Ширимова, поэт и рецензент, написала: «Стихи Полины Орынянской вызывают светлые чувства, я ощущаю некую близость ее мироощущения со своим собственным… Автор с разнообразным творческим инструментарием, любовью к точным и ярким метафорам. Стихи её негромкие, не кричащие, без эксплуатации сентиментальных тем. В них нет словесной эквилибристики, элементов абсурда или сюра... читатель без напряжения воспримет ее произведения, почувствовав их высокую внутреннюю культуру…. ее блестящая образованность (она чувствуется) не превращает поэтический продукт в заумь... Позитивный настрой, открытость миру, чувство меры, сочетание простоты и изысканности – черты, которые характеризуют поэзию Полины.

В стихах часто звучат этнические и мифологические мотивы, но это не старые сказки на новый лад, а собственные оригинальные композиции...».

Николай Малинкин, бард из Санкт-Петербурга, выразил свое восхищение:

«Полина!

Дыши стихами, как и раньше!

Дари любовь, твори добро.

В твоих стихах ни грамма фальши,

Они нужны как кислород!»

Но особое впечатление производят трогательные отзывы читателей, чьи имена скрыты в Сети под никнеймами:

«Рада, что познакомилась с Вашим творчеством. Близко и проникновенно - до мурашек...».

«Боже...как я соскучилась по Вашим стихам, Поля. Благодарю!»

Когда наши читатели соскучатся, они всегда смогут вернуться к её стихам:

Другое лето

Зеленью пахнет, сыростью и теплом.

Травы торопятся в каждой щели взойти…

Лето становится коротко и мало,

будто с годами садится его сатин.

Всё, как обычно: осень, зима, весна…

Вдруг просыпаешься — боже, под пятьдесят!

Ах, одуванчик, беспечная седина.

Как же блаженно минуты его летят —

пухом прозрачным меж бабочек и шмелей,

жадно хмелея от крошечной высоты,

с ветром, по ветру, всё призрачней и белей,

вольно, легко, качаясь, кружа… А ты

выйдешь из дома — знакомых дорог круги,

как годовые кольца — поди сочти.

Только на лето становится всё другим.

День не торопишь, не дышишь над ним почти.

Воля твоя — и каждый его пустяк,

словно секретик, спрятал бы под стекло —

пёрышко, листик, вечерней зари медяк…

Окна раскрыты, и шторы летят, летят.

Лето, как детство, и коротко, и мало…

ПЯТЬ ХРУЩЕВСКИХ ЭТАЖЕЙ

Улетают поезда —

Штрихпунктиры окон рыжих.

Я живу с тобой бесстыже,

Ты женат, моя беда.

У платформы старый дом,

Карусели и качели.

Я красотка Боттичелли,

Ты почти что Аполлон.

Кухня два на полтора

И санузел совмещённый.

Ну какие же тут жёны —

Настоящая дыра.

И кровать побольше надо,

Чтоб раскачивать шалаш.

Вот уснёшь спокойным сном

После охов-ахов-стонов,

К распоследнему вагону

Прицеплю я старый дом.

Замелькают города

Штрихпунктиром окон рыжих,

Паровоз потащит, пыжась,

Нас неведомо куда.

…Год прошёл, и два уже.

Солнце светит, даль прелестна,

И качаются на рельсах

Пять хрущёвских этажей.

ШАПКА

На ресницах у бледного солнца иней.

Облаками пузырится синий день.

Я такая дурацкая в шапке зимней,

а тебе всё равно, говоришь: надень!

Говоришь: я же видел тебя спросонья,

мне теперь — и смеёшься — сам чёрт не брат.

И внутри что-то рвётся, звенит и тонет,

и так хочется сразу назад, назад —

в это утро, рождённое раньше срока

из горячего «ты…» и остатков сна

и глядящее в щёлочку белым оком —

будто рыба попала в садок окна.

…Мы скрипим по скверику тихо-тихо.

Не к лицу, не по летам — в руке рука.

Любопытная круглая воробьиха

расчирикает всюду наверняка…

***

На краешке любви, на линии огня,

где сполохи зари вылизывают крыши,

к судьбе моей привит побег такого дня,

в котором мы с тобой одним дыханьем дышим.

На краешке любви, где улочки юлят,

смещая и дробя границы тьмы и света,

луна успеет свить гнездо на тополях,

и вылупятся сны оранжевого цвета.

Однажды тишина придёт на водопой —

с ладоней наших пить осенние закаты.

И будем вспоминать, как за руку с тобой

по краешку любви ходили мы когда-то…

ВЕЧЕРНИЕ ПРОГУЛКИ

Выпрастывая крылья из-под шуб,

с работы вылетают горожане.

Придержанный железными вожжами,

троллейбус тормозит. Он мал и скуп,

особо на сидячие места —

к ним намертво пришпилены бабульки.

Им нравятся вечерние прогулки —

движенье, разговоры, суета.

И я, к стеклу прижатая щекой,

вмерзаю в белоснежные узоры

и думаю о времени нескором,

когда сама я стану вот такой.

Но память сразу шаркает на склад

и, папки в стеллажах перебирая,

покажет мне девчоночку в трамвае.

Зима. Метель. И помню, как вчера, я —

щекой, к стеклу… Но тридцать лет назад.

МИР

Проснёшься утром и думаешь: мир на месте.

В окне всё то же — берёза, на ней вороны.

Гремят кастрюли на кухне и дождь по жести.

Так было в детстве. А вдруг?.. и таишься сонно.

Разбудит мама:

— Вставайте! На завтрак творог.

Гулять недолго, на улице очень сыро!

Потом вспоминаешь — боже, тебе ж за сорок.

Ещё вспоминаешь — нет никакого мира…

АЛТАРИ

Жизнь остаётся записью в дневнике —

Если ты вёл дневник, разгильдяй и лодырь.

Жизнь остаётся оттиском на песке.

Лижут песок, на берег вползая, годы

И намывают — только бери, бери! —

Осени ранней тёплые янтари.

Глянешь сквозь них на солнышко, а потом

Слушай кукушку: дурочка врёт неплохо…

Жизнь остаётся между страниц листом —

Красным кленовым или дубовым (охра).

Сами страницы, господи, посмотри —

Чёрные ветки, белые январи.

Что же, ещё поживём, и не год, тьфу-тьфу, —

Ныне и присно и (не вопрос) вовеки…

Жизнь остаётся курткой в твоём шкафу.

Пара монет в карманах, билеты, чеки.

Чушь, понимаю. Глупость? — не говори.

Мелочи… Мелочи? — Боже мой, алтари…

Домой

Я сворачиваю за угол.

Там — дворами напрямик.

Мимо старого продмага,

двухэтажек-горемык

и цветочного подвальчика

(10 роз за 300 рэ,

продавщица тётя Валечка

с обесцвеченным каре),

мимо садика с заснеженным

пионером-трубачом,

и, конечно же, конечно же,

мимо клуба с Ильичом,

мимо школы, мимо винного,

мимо старых гаражей

жизни этой половину

исходила я уже…

Ничего тут не меняется —

уезжай ли, приезжай.

Жизнь, старуха-постоялица,

всё скрипит по этажам.

Годы сложены в поленницу.

Не найдётся ли огня?..

Ничего тут не изменится

без меня.

Колесо сансары

Тянет ветер облака —

белые заплаты.

Я не думала пока,

кем вернусь обратно

Может, выпаду росой

на рассвете хмуром.

Может, буду стрекозой —

пучеглазой дурой.

Может, кошкой заведусь

у себя в подъезде.

Не узнают — ну и пусть,

лишь давали есть бы.

Или выцветет закат

в августе горячем —

я звездою в звездопад

пролечу над дачей.

Даже, кстати, не беда

в море стать кальмаром.

Покручу туда-сюда

колесо сансары.

То побуду червяком,

то побуду птицей,

чтоб рассказывать потом

детям небылицы

на стрекозьем языке,

на мышином писке

и на принятом в реке

плеске-бульке-брызге…

Или вырасту в саду

сорняком без толку.

В общем, если и уйду —

это не надолго.

Дед

Гадает дед на зареве зарниц,

на травах и росе, на лёте птиц

и на дымах над латанною крышей.

Огладит лист, поправит стебелёк.

Подслеповато нюхает цветок,

поводит носом и вздыхает: ишь ты…

— Ничо-ничо… — По яблоне сухой

ведёт своей мосластою рукой.

Глядь — от корней повытянулись всходы.

Седой, как лунь. Штаны с десятком дыр.

Он ходит-бродит и спасает мир

от боли, хвори, злобы, непогоды.

Бормочет. Гонит тучи в высоте.

Дрова из леса носит на хребте,

весь жилами увитый, как шпалера.

— Ничо-ничо… — яишенкой шкворчит.

…Ты бормочи подольше, бормочи.

Пока ворчит огонь в твоей печи,

на свете точно есть любовь и вера.

МОЙ КИТЕЖ

На пруду у мостков даже удочку не закинешь —

зацвело, водомерки уснули без задних лап.

Но златится на дне мой блаженный июльский Китеж

с голубыми стрекозами в солнечных куполах.

На просёлке колотит по пыли хвостом Чернушка —

хромоногий брехун, подобревший под старость чёрт...

А у лета ведь тоже бывает, представь, макушка —

светло-русая (просто седые дожди не в счёт).

У дороги на самой жаре (и смотреть-то сладко)

красноглазо и дымчато, как на заре туман,

поспевает малина, печали моей заплатка.

От распаренной мяты полуденный ветер пьян.

Наберёшь этих ягод пригоршню и ешь с ладони.

И звенит... паутина на стебле? в цветке роса?

Обернёшься и видишь: прозрачный в далёком звоне

упирается Китеж соборами в небеса...

***

И дольше метелей тоска моя по весне –

С тех пор, как в томительном августе падали яблоки

И вместе с закатом арбуз на столе краснел,

А после сентябрь золотые пускал кораблики.

И всё мне мечтается вычислить эту грань...

Скажи мне, давно ли тебе одинаковы осени?

И первого инея хрупкая филигрань,

И холод, бегущий сосудами кровеносными?

Давно в листопаде пленительном и хмельном

Мне кажется каждый листочек на память заученным,

И горечь осенних дымов не пьянит давно,

А только предчувствием долгих морозов мучает.

Когда же я сбилась со счёта, смешала дни

И стала, как бусины, годы нанизывать походя?

И только весна непонятно зачем манит.

Обманет, я помню. Но пусть же приходит, господи...

Чайник на плите

Слишком просто для мечты – тепло и свет.

Сыплет день закатные медяшки

в нашу кухню в старой двухэтажке...

Знаешь, для меня важнее нет

маминых фиалок на окне,

старенького дедова буфета...

Сколько ни поездила по свету,

больше ничего не надо мне.

Вот. Вросла. Не выдернуть никак.

Жизнь стрижёт, конечно, под гребёнку.

Режет... Что там? Крылья? Да пустяк.

Я пешком иду себе вдогонку

солнцу, ветру. Веку. Суете.

Торопиться некуда, покуда

дома свищет чайник на плите

всех наверх.

– Чайку?

– Конечно, буду.

Январи

Январи, распахнутые настежь,

белым полумраком замели

переулка бледное запястье

в синеватых жилках колеи.

Тихий снег летит, штрихуя грани

зябко заострившихся домов,

прошлых встреч и будущих прощаний,

одиноких обморочных снов.

Полночь, равнодушная к разлуке,

просыпает звёздный купорос

в тонкие заломленные руки

стылых до беспамятства берёз.

Я смотрю на сонный чёрный город:

фонаря тревожное пятно,

скрип шагов, бездомно поднят ворот...

Ты уходишь. Клетчатая штора

падает на тёмное окно.

Лошадка

Неба низкого копоть.

Хлопья снежные сладки.

Так бы топать и топать

на соловой лошадке

через белое поле,

сквозь метельные всплески,

то ли к речке, а то ли

в паутину подлеска,

в перемёты черёмух

ледяных, серебристых,

где дрожат на изломах

прошлогодние листья;

на просвет между снами,

да ни валко, ни шатко...

От себя никуда мне

не утопать, лошадка.

Пуговки

За краем ойкумены

с изнанки полусна

где море песнопенно

и суетна волна

так камушки шкворчали

под голым животом

так нежилось ночами

что не жилось потом

как припухали губы

сбивалась простыня

порывистый и грубый

как мучил ты меня

так стягивал лениво

по пуговке по чуть

как кожицу со сливы

(ты помнишь алычу?)

мы в полночи тонули

и падал на диван

мой жаркий флаг июля

мой жёлтый сарафан

Стоп-кран

Найду у времени стоп-кран

и выйду на просёлке,

пока состав стоит, застряв

на грани октября.

Задребезжит пустой стакан,

и тётка с верхней полки

щекасто свесится, меня

спросонья костеря.

А тут – свобода. Рыжий лес

в тумане по колено.

Ещё теплынь – «ти-плынь-ти-плынь»

щебечут все подряд.

На небе солнечный надрез,

шуршит река по венам:

ни дна, ни сна, несёт листву

в престольный Китеж-град –

на купола, колокола,

на медные монеты

мастеровым, купцам, юнцам,

блаженным старикам...

Богатый дар, медвяный взвар,

прощальные приветы.

И отражение моё

возьми с собой, река.

А мне сигналит паровоз,

лютует проводница:

состав под паром, пам-парам,

занять свои места!

Просёлок долго меж берёз

вослед мне будет виться

под храп соседа, перед сном

принявшего полста...

По дороге в Никуда

Я по дороге в Никуда попала в зимний сад.

Был вечер, хрупкий, как слюда, созвездьями распят.

Искрился снег, белел во мгле. Я там была одна.

В ветвях, клонившихся к земле, ютилась тишина.

И только, будто бы в бреду, шептали голоса:

Сорви Полярную звезду с медвежьего хвоста!..

И зазвенел разбитый Ковш, и с укоризной зверь

Сказал печально мне: «Ну что ж, звезда твоя теперь.


Но обещай когда-нибудь вернуться в этот сад,

Каким бы трудным ни был путь из Никуда назад».

Он заглянул в мои глаза, сказал, спеша уйти:

«Пускай Полярная звезда хранит тебя в пути.

Ей столько лет, что – видит бог! – её мудрее нет.

Но берегись: порой жесток звезды холодный свет».

Я в знак согласия ему кивнула головой,

И зверь рассыпался во тьму пригоршней голубой.

Но не вернуться в те места и не узнать, где сад:

В тот день под утро неспроста был сильный снегопад…

Я по дороге в Никуда который год везу

Хрусталик тьмы, кусочек льда – Полярную слезу.

Сарафан

Как май сиренев и богат на сны…

Под заморозки поздние дымы

уютны, словно старая овчина.

Сойдёшь с крыльца в холодную траву,

вдыхаешь вместе с дымом синеву

и думаешь: ну, снова на плаву –

всё чин по чину.

И зябки, зыбки запахи земли,

но ветер, прилетая из дали,

несёт пыльцу, и бабочек, и веру.

И ты, как однолетние цветы,

глядишь на краткость дней без суеты

и, открывая дверцы шифоньера,

перебираешь милый дачный хлам,

берёшь весёлый пёстрый сарафан

с подсолнухами. Как тебе, смотри-ка?

И даже с парой дырок в подоле

нет никого красивей на земле, –

ну разве что цветущая клубника…

Из детских снов на взрослую меня

сойдёт покой – звенящая октава.

Так истончилось неба полотно,

что светится луна средь бела дня.

Вон там, смотри, где облако дыряво...

Всё река

Цвели слова на тонких стебельках –

распущены, оранжевы и алы.

Нас принимала сонная река,

качала.

Туман в горах клубился, словно дым

сторожевых костров средневековья.

Деревья горевали у воды

по-вдовьи.

Жизнь заключалась в бликах на воде,

течении плюща в шершавых скалах.

Здесь всё река. Тут время не у дел.

И берега – простор, а не предел,

они – начало.

И каждый всплеск на выдохе рождён,

он звук и немота, восьмая нота...

День набухал сиреневым дождём.

Томилась влага на уступах грота.

Здесь жил отшельник в древние года...

Цвели слова, прохладно пахло илом.

Не ты ли был отшельником тогда?

А я к тебе на исповедь ходила...

Не отвлекай меня от тишины

Не отвлекай меня от тишины.

В ней – все мои языческие боги:

костров, степей, что солнцем сожжены,

цветов, растущих с краешка дороги...

Мой полусон не то чтоб очень жизнь,

и смерть в итоге только разновидность

знакомого скитания души

от беломорских сосен до Тавриды,

от бледного мерцания Плеяд

до девочек в пошитых мамой платьях

(одна из них, смешная – это я,

серьёзная – моя двойняшка Катя).

И расстояний между просто нет.

Вот майский жук ударился о лампу –

вчера, сегодня, завтра? На просвет

я вижу, как его мохнаты лапы,

как дребезжат и светятся подкрылки

на пламени вольфрамовой прожилки,

как звёздная медведица его,

тяжёлого, гудящего надсадно,

зачёрпывает в чёрное нутро,

полуночно распятое над садом...

В моей благословенной тишине

нет времени – как в старых станционных

часах, застрявших намертво в стене

вокзальчика над вымершим перроном.

Однажды я вернусь издалека,

на ощупь узнавая дни и даты,

соцветья, звуки, лица, а пока ты

смотри, смотри, как белы облака,

не отвлекай меня от тишины…

Берег реки

Здесь жили дети, жили старики –

у берега реки,

чуть выше камыша, чуть ниже храма.

Но птица вылетает, как душа,

в просвет, на свет, где мошки мельтешат,

из крыши прямо.

В полах трава. Сухие мотыльки

просыпаны на узкий подоконник...

Дрожит ивняк, и рыбы плавники

полощут в пойме.

Вдыхая разомлевшую полынь

и запах досок, жаркий и трухлявый,

ты смотришь на корявые стволы

дичалых яблонь,

на ржавый цвет беспамятных руин

и птицу, что круги над ними чертит,

на солнце в зыбких нитях паутин...

И начинаешь верить: ты один

с рождения до смерти.

Лето. Вспоминая будущее

Придёт тепло...

Я помню цвет пионов –

тугих, томливых, с бархатцей ночной,

ещё в росе, порочно-полусонных...

Тяжёлый шмель подымется, качнёт

своим гуденьем медленные травы...

И вот уже пора. Заваришь чай.

Обсудишь с дедом новости и нравы.

Почешешь пса, он выгнется, урча.

И вдалеке от всех армагеддонов

с какой-нибудь ромашкой в волосах

пойдёшь сидеть в тенях темно-зелёных,

которые качают дом и сад.

Придёт тепло...

Июль после полудня

не терпит дел, он жарок, еле жив.

И ты лежишь в его янтарной глуби,

а он в пыли межвременья лежит.

Горячий, пряный, к вечеру сгустится

и звук, и цвет, и запах луговой.

И солнце-колесо, теряя спицы,

прокатится над самой головой.

Взыграет краснопёрка по затонам

(вода от облаков белым-бела),

и медно-рыжим сумеречным звоном

откликнутся вдали колокола...

Соловки

****

Среди белужьих косяков

идёт «Василий Косяков».

На нём паломник и турист

глядят на море сверху вниз.

А море дышит: вдох – и фух.

Маяк зажёгся и потух.

А век зажёгся и горел.

Этап, Секирная, расстрел.

Когда приходит пароход,

двоих с него тотчас в расход.

А ты на жёрдочке сиди.

Падёшь – пригреют на груди

седые божьи старики.

По именам их нареки:

Савватий, Герман и Зосима.

А рвы распахнуты на зиму.

Теперь до оттепели здесь

лежи, с других сбивая спесь.

А там, глядишь, зароют

под Чудовой горою.

И вырастет из босых ног

черничник и косматый мох.

***

Разбудит благовест. То тихо, то набатно

качают звук поморские ветра.

У Царской пристани толпятся катера,

везут на Анзер и везут обратно.

В посёлке благостно. Копчёная треска

по 200 рэ за среднюю рыбёху.

Селёдку малосольную неплохо

мы сторговали тут у рыбака.

Неспешно всё. А что, на Божий суд

успеется. Живи себе в охотку.

К Преображенью патриарха ждут,

и мужики вовсю скупают водку.

***

Когда глядишь на облака,

нет расстояний меж веками.

Скроёны стены на века,

а может, взрощены из камня.

И причащаешься суровой

скупой нешумной чистоты.

И бродят сонные коровы

и любопытные коты,

и чайки кормятся с руки...

Меня не удивляет, в общем,

что произносит Soul-love-ки

какой-то иностранец тощий.

***

Вода в ручьях темна

и, словно кровь, густа.

Шевелится у дна

ржавелая листва.

И вверх ногами в ней

дрожат среди камней

малина у моста

и маковка скита.

***

А вот где жизнь назло берёт своё

у каменного холода и глины:

цветёт шиповник, тянутся люпины

и прочее заморское быльё.

Здесь прижились ростки и семена

чужих широт. Шмели качают розы.

Тут, говорят, в иные времена

цвели и вызревали абрикосы.

Таблички там, таблички тут. Иду,

куда ведёт натоптанная тропка...

Мне больше всех растений в ботсаду

запомнилась тупая кровохлёбка.

***

Белое море и белый песок.

Белый туман по-над белой обителью.

Белобородый языческий бог

смотрит с иконы глазами Спасителя.

Лето не лето, зима на носу.

Клонятся травы к земле покаянно.

Крикнет белуха на дальнем мысу –

и тишина.

И расстрельные ямы.

Моё средневековье

Я возвращенец из полтыщи мест

в свой заводской посёлок, в двухэтажки,

где сохнут во дворе штаны-рубашки,

а выйдешь со двора – так сразу лес.

Дома до дыр изношены давно –

ненастьем потрошёные гнездовья.

Кусты сирени вписаны в окно.

Пятидесятый год, средневековье.

Кому – мосты и башенки… Моё –

вот эта рухлядь, ржава и щербата.

Засижена сутулым вороньём,

опять шуршит берёза в два обхвата.

На эту же берёзу между дел

мой дед глядел.

И виделось, что будет всё иным.

Но... Тот же дом. Над крышей тот же дым.

Всё пыль, и тлен, и птичий пересвист,

застрявший между прутьями ограды...

Мне только здесь грустится так, как надо.

Здесь и помру, не чувствуя досады, –

из праха в прах, как прошлогодний лист.

Шишел-мышел

Жизнь – болезненная вещь.

В ней живут собаки мало.

В ней меня напредавало

человек, наверно, шесть.

После бросила считать,

помнить, верить, доверяться.

Я теперь такая цаца –

прежней цаце не чета.

Я теперь люблю чердак,

глушь, деревню, дым над крышей.

Ты пойми – я шишел-мышел,

взял и ночью к звёздам вышел

слушать дальний товарняк.

Я теперь люблю сидеть

на крылечке босоного.

Тут рукой подать до Бога,

Бог-то рядом ходит ведь –

по люпиновым полям

под уздцы лошадку водит.

Крикнет «эй!», помашет... Вроде

и не Бог, а дед Толян.

Пчёлы вязнут во хмелю.

Пляшут солнечные пятна.

Человек – он слаб. И ладно.

Я цветы теперь люблю.

Я смотрю издалека.

Жизнь чудесна, небо звонко.

Да у края горизонта,

словно перья, облака...

Течение тишины

Солнце тает, стекает на камни.

Речка тащит прохладу и прах.

Скучный вечер кудлат облаками

и дворняжками в сонных дворах.

Ничего не рассказывай. Тихо!

Слушай: ласточка режет закат,

и, стесняясь, цветёт облепиха

на задворках, у самых оград.

Время тут не часы обживает –

время тянется дымом из труб,

и орёт петухом за сараем,

и глодает колодезный сруб.

Время тёплой шершавой ладонью

гладит деда по жёстким щекам,

никуда не торопит, не гонит.

Сяду рядом, гляжу в облака.

От меня только в этом безлюдье

не бежишь в суматохи свои.

Из надтреснутых старых посудин

вместе с дедом гоняешь чаи

и киваешь в ответ на ворчанье,

и молчишь, тишиной умудрён...

Оставайся. Давай одичаем

до бесстыдства эдемских времён?..

Вечереет. Просыпались птицы

с поднебесья в соседний ивняк.

Я тебе собираюсь присниться.

Но пока не придумала, как...

Вьюнки

Из тишины, застывшей между нами...

Прости, не так.

Из тишины, остывшей между нами,

растут вьюнки на цепких стебельках

с безжизненными бледными цветками.

Ползут по штукатурке старых стен,

пускают щупальца в оконное пространство –

им нравится в пространстве разрастаться,

они-то знают: если раз расстаться,

расстанешься однажды насовсем.

Они врастают в трещины и сколы,

в оставленный на вешалке пиджак,

их цвет печально теплится лиловым...

Прости, не так.

Печально цвет их теплится ли, нет ли –

они врастают в кресло и торшер,

затягивают жилистые петли

вкруг тонких шей

почти доцветших лампочек стоваттных,

чей знобкий свет давно похож на зуд,

и скоро мне под кожу заползут,

пробьют насквозь и вынырнут обратно,

заштопав крик (ну тише, тише, ну), –

в осенний сумрак зыбкий, топкий, нежный,

звенящий чайной ложечкой...

Да нет же.

В проросшую меж нами тишину.

***

Пускай сожгут закатные костры

Мою весну, мою немую песню.

Разбились и рассыпались миры.

Я умерла. Как жаль. Я не воскресну.

Я хлопьями тумана над рекой

Растаяла. Искать меня нет толка.

Я - тень полуденная. Тронь меня рукой!

Нет ничего. Лишь пустота - и только.

В пыли давно забытых богом троп

Я след, что вечность замела когда-то.

И я из тех, кто встретил свой потоп

У самого подножья Арарата.

Я та надежда, что легла росой

Цветам в ладони в середине лета.

Когда пришла та женщина с косой,

Давно была я выпита рассветом.

Я веток тех беспомощный излом,

Что ты в огонь подкинул между делом.

И я тебе дарила то тепло,

В котором так красиво догорела.

И ты, лелея пламя прошлых лет,

Грусти. Я та, которой больше нет.

СТАРЫЙ ДОМ

Нет меня. Заколочены окна и двери закрыты.

И пудовый амбарный замок проржавел от дождей.

У крыльца развалилось на две половинки корыто.

И в округе совсем ни души. Ни собак, ни людей.

Битых стёкол мозаика. Плачет от ветра калитка.

И в прореху в заборе прорвался малиновый куст.

И ползёт по листу, оставляя дорожку, улитка.

Вот чей домик не будет ни утром, ни вечером пуст.

Я сюда возвращалась однажды. Пустая затея.

Треснул ящик почтовый. В нём с осени листья гниют.

Да и как-то не очень хотела бы видеть людей я.

А собаки и писем не пишут, и мало живут.

Я ушла так давно, что забыла дорогу обратно.

Время бьётся, как рыба об лёд, в бесконечном кругу.

Лишь во сне я бегу на ногах, как положено, ватных.

И до старого дома никак добежать не могу.

***

Облаком белым, весёлым, лохматым, растрёпанным,

Жёлтым листом, одиноко танцующим вальс,

Болиголовом заросшими дикими тропами

Я убегу, улечу от себя и от вас.

На солнцепёке я буду краснеть земляникою.

Стаей мальков врассыпную рвану по реке.

Брызну весною по лужам слепящими бликами,

Линией жизни я стану на чьей-то руке.

Буду подсматривать в окна лучами рассветными.

Псиной бродячей усну я на солнце в пыли.

В вашем костре догорая сосновыми ветками,

Я вас согрею, как вы никогда не могли…

***

Придумай мне имя, в котором пылит моё детство

Грунтовой дорогой, ведущей на старый причал.

Такое, как будто бы жил ты со мной по соседству

И тысячу раз меня вроде бы прежде встречал.

Такое, как будто бы вместе с тобой на рыбалке

Мы добрую сотню уже натягали лещей,

И если один и сорвался, то, в общем, не жалко,

На свете есть много других очень важных вещей.

Придумай мне имя, в котором плетётся по травам

Ленивая лошадь, не слушаясь пяток моих,

В котором мы возле костра рассуждали о главном

И честно курили до фильтра одну на двоих.

Такое мне имя, которое только услышу -

И ухнет в груди, оборвётся, забьётся в висках.

Такое, чтоб я не ушла, на минуту не вышла,

А слушала, как ты зовёшь. Ты придумаешь, как?..

***

Горечь дождей на губах.

Хочется чая с мятой.

Не удержать ни дня,

Время их рвёт из рук.

Вот уже города

Золотом листопада

Вышиты, и меня

Птицы зовут на юг.

Может быть, стоит мне

К птицам прибиться в стаю.

И не смотреть назад,

Просто лететь, лететь.

Только в любой стране,

Я это точно знаю,

Будет мой снегопад,

Будет моя метель.

Горечь дождей на губах.

Прячет туман закаты.

Листьев озябших дрожь.

Астры цветут в саду.

Хочется жить всегда.

Хочется чая с мятой

И, несмотря на дождь,

Видеть свою звезду.

Что б ни случилось, всё ж

Верить в свою звезду...

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Андрей Коровин - в "Новых Известиях"



На прошлой неделе в Кемерово, в Камерном театре Современной поэзии «Литера», с большим успехом прошел Творческий вечер «Поэтическая пятница Андрея Коровина», организованный литературным журналом «После 12».При этом весь тираж нового сборника «Либретто творческого вечера» был полностью раскуплен на автограф-сессии!
Сергей Алиханов

Андрей Коровин родился в 1971 году в поселке Первомайский города Щёкино Тульской области. Окончил Тульский факультет Юридического института МВД РФ и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького — семинар Юрия Кузнецова.

Публиковался в журналах: «Новый мир», «Дружба народов», «Октябрь», «Звезда», «Арион», «Интерпоэзия», «Новая Юность», «Новый берег», «Дети Ра», «Сибирские огни», «Волга», «Крещатик», «День и ночь», в «Литературной газете», в антологиях — «Ока», «Прикосновение», «Алтай», «Антологии современной русской прозы и поэзии», «Русская поэзия. XXI век», «Лёд и пламень» и других, на порталах «Мегалит», «45 параллель» - и на многих ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «Белая книга», «Антология женщины», «Поющее дерево», «Пролитое солнце», «Растение-женщина», «Любить дракона», «Снебапад», «Жизнь с разрешением ru» (билингва, Польша), «Кымбер Бымбер», «Голодное ухо. Дневник рисовальщика».

Творчество отмечено премиями журналов: «Дети Ра», «Футурум АРТ», «Литературная учёба».

Награждён Золотой медалью «За преданность Дому Максимилиана Волошина».

Организатор и координатор Международного литературного Волошинского конкурса - фестиваля и премии. Организатор Международного Гумилёвского фестиваля, соучредитель Гумилёвского Общества. Руководитель поэтической программы Цветаевского фестиваля в Александрове (Владимирская область). Организатор турнира «Красная площадь. Время поэтов». Руководитель литературного салона «Булгаковский Дом» (Москва).

Заместитель главного редактора журнала «Дети Ра». Ответственный секретарь журнала «Современная поэзия». Заместитель председателя комиссии по работе с молодыми писателями Союза российских писателей.

Член Союза российских писателей, Союза писателей XXI века.

Живет в городе Подольске Московской области.

Любитель поэзии зачастую начинает считать поэта «своим» после прочтения одного-единственного стихотворения, сокровенно вошедшего ему в душу. Подобное случилось и со мной, когда в конце 2015 года я прочел стихи Андрея Коровина на трагическую смерть моего близкого друга Виктора Гофмана - с которым мы дружили 40 лет:

Витю Гофмана убили

Витю Гофмана нашли

с пулей в собственной квартире

выше неба и земли...

он птенец гнезда Бориса

он из Слуцкого гнезда

он лежал под кипарисом

провожая поезда

что ему бы в Коктебеле

не остаться до зимы

где лишь волны да метели

шепчут древние псалмы...

Гиперпоэзия Андрея Коровина насыщенна смыслами, и предполагает ассоциативные отзвуки читательского сердца. Текстам присуще изобилие ритмико-синтаксических ходов, постоянная их модификация, и даже определенный поиск внутренних жанров. Однако, первозадачей поэта всегда является эстетика. Даже нарочито бытовые, речевые обороты имеют глубокий психологический подтекст.

Просодии Андрея Коровина характерна и временная, и эмоционально-звуковая последовательность событий. В общую оркестровку входят локальные синтаксические конструкции — инверсия, антитеза, даже бессоюзие. Кажется - поэтический замысел и его вдохновенное воплощение в слове, преобразуют, а порой — прямо на глазах читателя! - изменяют и действительность, и само бытие:

питомцы воздуха мы помним эту речь

галдёж пчелиный и осиную картечь

и шум пропеллерный стрекозьих лопастей

ломает строфику термитных крепостей

привычку царствовать в передвижном раю

я сам по абрису движенья узнаю

а та что воздух прорезает между глаз

жива движением. всегда. везде. сейчас.

Евгения Джен Баранова, наш автор, предваряет выступление поэта — видео:

https://youtu.be/3nCyInX9NxE

Творчество Андрея Коровина породило множество откликов и статей.

Поэт, наш автор Юрий Кублановский отметил: «Поэзия Андрея Коровина совмещает в себе новейшую технику и мышление поэтической речи с традиционной для отечественной поэзии сердечностью и высоким человеческим смыслом».

Светлана Киршбаум – доктор философии Рурского университета, написала: «…объемный калейдоскоп, отражающий страстную натуру автора. Как искуснейший иллюзионист, поэт завлекает куртуазной сюрреалистической игрой, вводит в состояние карнавала, балансируя иногда на грани сентиментальной игривости. А когда читатель уже попал в сладкие сети, оказывается, что перед ним – иллюзия иллюзии... Чувствуется страх и восхищение автора перед Вселенной и временем, враждебными и притягательными. Но, к радости читателя, он довольно часто забывает о вечности и начинает рассказывать истории, забавные, грустные, иногда серьезные, полные милых сердцу мелочей, порой выдуманные, а порой явно взятые из жизни...

Все меняется, и все остается прежним. Как передать этот парадокс словами? Видимо, отсюда резкие смены настроения, лада, стилистики. Автор как бы спешит попробовать себя в разных амплуа и жанрах, задействовать все известные инструменты, ничто не должно ускользнуть от его внимания. Мир полон красок, звуков, юмора, серьезности, красоты, уродства, ума, глупости, совершенства, неказистости, любви, прекраснодушия, сарказма.

Почему бы не взять и не смешать все это? Можно!..».

Наш автор поэт Евгений Харитонов анализирует: «Андрей Коровин – поэт традиционной, «рифмованной», школы, однако стихи последних двух-трех лет убеждают: стихотворцу уже тесно в жестких пределах регулярного стиха, все чаще в творчестве Андрея случаются «попытки к бегству» - тут и обращение к поставангардной традиции, экспериментам со звуком и графикой стиха, наконец, к верлибру. Ни авангардный опыт, ни верлибр не отменяют и не разрушают классической традиции. В случае Коровина – новый поэтический опыт Традицию дополняет и освежает...».

Андрей Рослый, критик, кандидат филологических наук, заключает: «...избранное, которое предоставляет прекрасную возможность панорамного взгляда на всё творчество поэта... многие строчки Коровина воспринимаются как жест, им нужна публика, живая реакция.

Герой Коровина констатирует солнце, травы, ветер, весну, снег, Васильевский остров, пьёт вино, влюбляется, просыпается в чужой постели, зовёт в гости – и каждый раз подмечает движение меняющейся вокруг него реальности. Можно сказать, что в жизни он видит знаки, поскольку, помимо безусловного эстетического чутья, обладает тайным поэтическим знанием...».

Которое и воплощено в стихи, предлагаемые нашим читателям:

Жизнь после детства

у Тарусы река в рукаве

обмелевшего детства

и кричит кукушонок в траве

вот всё наше наследство

что нам делать со смертью земной

или с жизнью небесной

не туда нас привёз этот Ной

мы зависли над бездной

может там в облетевших садах

опустевшего рая

мы очнёмся в преклонных летах

жизнь свою собирая

в провинции страна

в провинции живут лишь пьяницы да кошки

да дети и птенцы что скачут по дорожке

да ангелов лихих резвится в небе стая

да Бог глядит в глаза с любовью но устало

в провинции покос и козни водяного

и на любой вопрос ответят полвторого

и сколько не мели муку домашней муки

родятся то стихи то бабушкины внуки

в провинции грибы уходят от погони

и суп из требухи и рыбаки в погонах

и если по ночам тут бродит домовой

то он уже давно не дружит с головой

не проверяй строку на веру и на зуб

навстречу всем ветрам открыт осенний сруб

в провинции страна уснула на печи

в провинции темно

потише

не кричи

липовые ночи

а липы всё тягучие цветут

и их запас любви неиссякаем

как будто бы за нас они живут

той жизнью о которой мы не знаем

в их голосах невыразима грусть

но стоит тронуть ветку – чирк по коже

они тебя ударят ну и пусть

и жизнь ведь бьёт вот так порою тоже

в них всё и мёд надежд и немота

и зуд зелёной комариной сечи

а после подступает темнота

и ветви опускаются на плечи

они тебя закрУжат как луну

они кружАт на блюдце Патриарших

и ты шагнёшь вперёд туда ко дну

где никогда не стать мудрей и старше

привет тебе зелёная луна

привет щурёнок помню тебя младше

цветут в воде слепые письмена

булгаковских ночей на Патриарших

осенняя светомузыка

как сходит свет на землю осени

предметы трогая слегка

так пробегает ветра косинус

покачивая облака

зелено-жёлтый луч проблесковый

переходящий в золотой

бродил по лесу и потрескивал

осенней музыкой простой

лежали листья словно голые

любовники в руках земли

и плавилось под ними олово

и оторваться не могли

пружиня паутиной времени

бежал забытый паучок

и сквозь космические темени

сам Бог глядел в его зрачок

судьба водомерки

водомерка бродит на болоте

водомерке в море не тонуть

водомерка всюду на работе

совершает свой гражданский путь

мерить воду та ещё работа

ни рабочих дней ни выходных

водомерке на Оку охота

повидать знакомых и родных

а её забросила судьбина

в дальние гнилые рукава

под ногами путается тина

как судьба бывает не права

но бывает у реки гулянка

лихо полноводное весной

пусть вода затопит все делянки

и она получит выходной

только вот хватило бы дыхалки

добежать разливом до Оки

пусть хохочут глупые русалки

водомерка сможет

вопреки

ПАМЯТИ Виктора Гофмана

Витю Гофмана убили

Витю Гофмана нашли

с пулей в собственной квартире

выше неба и земли

великан поэтский Гофман

в Дом Волошина ходил

так велик был Виктор Гофман

даже в дверь не проходил

был улыбчив и беспечен

коктебельский исполин

он любил стихи и женщин

как порядочный мужчин

он птенец гнезда Бориса

он из Слуцкого гнезда

он лежал под кипарисом

провожая поезда

что ему бы в Коктебеле

не остаться до зимы

где лишь волны да метели

шепчут древние псалмы

Витю Гофмана убили

за старинный медный грош

Витю Гофмана убили

где его теперь найдёшь

Портрет незнакомки

она уже и ей не надо

что было замуж то прошло

жизнь продолженье снегопада

где всё уже произошло

сидит усталая пустая

в огнях вечернего метро

жизнь лишь изгнание из рая

в интерпретации кокто

она могла бы быть любима

блистать прощальной красотой

но жизнь увы непоправима

неповторимой правотой

снебапад

Ольге Подъёмщиковой

кто был из нас кто не был виноват

теперь не важно небо стало выше

и яблоневый нынче снебапад

чердак скрипит и дождь стучит по крыше

вся жизнь твоя артхаусный обман

богема революция и ссылка

как я мальчишкой был тобою пьян

стучат иди тебе с небес посылка

спасибо за свободу через край

за неуют семейного уюта

за обитаемый а не лубочный рай

за жизнь и за любовь без парашюта

все спорили с тобой о небесах

в статьях стихах и музыке неспетой

речь облетает как листва в лесах

мороз уже не стой в дверях раздетой

из кинохроники жизни

закадровый голос не ярок

но ты пропускающий свет

сентябрьский сквозной полустанок

что шепчешь ты поезду вслед

в котором окне прогоревшем

секунду другую назад

ты пил с удивительным лешим

кричал ему свидимся брат

в какой просыпался постели

с обоями на потолке

кто жил за тебя в твоём теле

кто плыл за тебя по реке

твоя чешуя золотая

не помню которого дня

сквозняк электричек листая

уже не припомнит меня

очнёшься

ты жил или не жил

не вспомнишь ни лиц ни имён

лишь свет удивительный брезжил

лишь снился разгаданный сон

Стрекоза

Константину Кедрову

живи животное по кличке стрекоза

офсетной памятью не замутняй глаза

пусть все что движется в сферических мирах

тебе привидится в оптических пирах

питомцы воздуха мы помним эту речь

галдёж пчелиный и осиную картечь

и шум пропеллерный стрекозьих лопастей

ломает строфику термитных крепостей

привычку царствовать в передвижном раю

я сам по абрису движенья узнаю

а та что воздух прорезает между глаз

жива движением. всегда. везде. сейчас.

типология бессмертия

вот идёт женщина похожая на овёс

у неё выступают вперёд подбородок и нос

она археологическое ископаемое колышущееся на ветру

она уходит в незнаемое

говорит

я никогда не умру

вот пролетает женщина похожая на дикое облако похожее на кота

она вроде бы белая и пушистая но царапается у неё идёт дым изо рта

она может мурчать и тереться а может плакать как дождь

чтобы втереться в доверие

говорит

ты никогда не умрёшь

вот возникает женщина похожая на огненного дракона

у неё вроде бы одна голова но внутри неё голов как поп-корна

она прожигает взглядом всё что горит огнём

говорит

милый будь со мной рядом

говорит

мы никогда не умрём

Прощание с Петербургом 2

я сырь твою туманную люблю

мой Петербург простуженный и пьяный

не зли меня не шарь в моих карманах

во все каналы брошу по рублю

о эта невзаимная любовь! –

горька как поутру бутылка виски

шумит себе коварный Понт Балтийский

мешая слезы кровь любовь морковь

как дальше жить?!

без набережных львов

без сундуков на дне Невы забытых

я ухожу как беглый Гумилёв

туда где пыль летит из-под копыт

ты будешь жить мой бедный Петербург

в своих снегах морозах и туманах

глотая граппу путаясь в романах

а я ушел и нет меня мой друг

собака на «Площади Революции»

всякая девушка на «Площади Революции»

норовит погладить собаку бронзовую

говорят это помогает

при сдаче экзаменов

некоторым видимо уже так помогло

что они готовы

гладить собаку по всякому поводу

на удачное свидание

на счастливое замужество

на благополучное разрешение от беременности

нос собаки светится ярче солнца

собака улыбается зубы скалит

всякая девушка погладит ее

да и парень через одного

если плохо тебе в этом мире

сходи к собаке на «Площади Революции»

и будет тебе помощь и соучастие

собака ко всем милосердна

все она понимает

собачьим своим умом

и каждому найдет она доброе слово

только ему и слышимое

сердцем разговаривает она

и сердцем же ей отвечают

вся Москва молодая

ходит на поклон к собаке

на «Площади Революции»

может и сама революция

сделалась лишь для того

чтобы пришла к нам

бронзовая собака

друг рода человеческого

а еще

надо меньше смотреть телевизор

и повтор программы

«Городские легенды»

про бронзовую собаку

на «Площади Революции»

памяти Вознесенского

«Тебя Пастернак к телефону!»

Оцепеневшие родители уставились на меня. Шестиклассником, никому

не сказавшись, я послал ему стихи и письмо. Это был первый

решительный поступок, определивший мою жизнь…

Андрей Вознесенский

«Мне четырнадцать лет»

мне было шестнадцать

когда я нашел в Переделкино его дачу

дверь открыла жена поэта

сказала: Андрей

посмотри какой милый мальчик

а он сказал: извините мы сейчас уезжаем

позвоните мне завтра

я задохнулся

это был он

тот самый

я: не стал говорить

что приехать к нему снова

для меня будет непросто

и все же в следующий раз

мы договорились встретиться в ЦДЛ

куда в те годы можно было попасть

только по писательскому билету

и я нашел этот писательский билет

я уговорил какого-то писателя

провести меня

на большой сцене

был вечер полярников

Шпаро рассказывал об Арктике

а он вел вечер

рассказывал как ЦК не пустило его

на Северный полюс

я понимаю в Париж

но на Северный полюс

я нашел его за кулисами

он кажется узнал и повел в буфет

где в нише рюмочка для Светлова

накрытая куском хлеба

автографы на стенах

у меня вновь перехватило дыхание

я понял что попал туда

куда простым смертным вход закрыт

а раз я здесь

значит

почти уже один из них

он рассказывал мне о Ходасевиче

что наконец-то. здесь. выходит.

а я его что-то о Бродском

я всех тогда спрашивал о Бродском

и он отвечал уклончиво

что меня удивило

он прочитал мои стихи


их было немного

и даже похвалил парочку

он — похвалил!!!

сказал: привозите бомбу

сейчас нужна бомба

я не понял

какая бомба нужна

я ничегошеньки тогда не понял

и больше никогда не ездил

к Вознесенскому

и я знаю что напрасно

не ездил

ПРОГУЛКИ С АНГЕЛОМ

Я странствую с пернатым ангелом

По бездорожью Киммерии.

Я угощаю его «Данхеллом»,

А он читает мне Вергилия.

И так мы странствуем без времени

Через эпохи и пространства.

И только полное безвременье

Имеет признак постоянства.

Он то возносит меня к эллинам,

То опускает в Атлантиду.

То сам гомеровской Еленой

Щекочет спящую Изиду.

Он то плывет по небу облаком,

То прорастает кипарисом.

То вдруг в его античном облике

Я вижу гордого Улисса.

Мы жарим с ним морские мидии

И пьем в подвалах чьи-то вина.

А он то притворится Лидией,

То мучает меня - Мариной.

Мой ангел - буйный и красивенький,

Всегда острит и пьян немножко.

И только ночью он, как миленький,

Свернувшись, спит в моей ладошке.

Памяти Валерия Прокошина

засыпали в кузнечиках

руки искали в осоке

камышовою флейтой

сзывали друзей и подруг

в опрокинутой полночи

птицы слились в караоке

и в запруде мерцал нам

луны потерявшийся круг

не о Лете письмо

у реки постороннее имя

не о городе павшем

четыре столетья назад

мы очнулись в случайное время

мы стали родными

и увидели свет

словно небо очистило взгляд

золотая плотва моя

и краснопёрая стая

вы-то помните эхо

уснувшее в дальнем бору

то ли время течёт по губам

ослепительно тая

то ли это кончается жизнь

с расширением ru

Дочери

дочь моя

засыпай у меня на груди

заходи в мои карие ночи

свет проходит сквозь стены как будто Гудини

одиночество ночи непрочно

в темноте ничего невозможного нет

скрипнет дверца и Моцарт контужен

к нам волхвы заходили вчера на обед

пастухи подоспели на ужин

а в зелёную рощу упала звезда

небо светится розовым светом

и взлетая над Крымом кричат поезда

мы поедем туда этим летом

* * *

самолёты летают у самой Москвы

бесконвойные птахи

свищут ножницы крыльев поверх головы

словно дрыхнешь на плахе

замирает в ушах самолётовый гул

в небе рваная стрелка

самолёты ведь тоже уходят в загул

с бодуна с опохмелки

самолёт пролетит или вспыхнет звезда

мир почти обитаем

это ночь выбирает свои невода

в подмосковном китае

* * *

в августе Москва живёт

от народа отдыхает

в августе Москва жуёт

запоздавшие трамваи

сыплет звёздами в ночи

самолётами взлетает

новой плиткою стучит

от жары случайной тает

что осталось от Москвы

лишь трамваи да поэты

липы выше головы

беззаконные кометы

* * *

Царицына глаза зелёные

как дирижабли надо мной

глядят печальные влюблённые

я взгляд их чувствую спиной

в них день и ночь переливаются

как марсианские пруды

дворцы картонные качаются

как две упавшие звезды

глаза зелёные коварные

Баженовские небеса

а мимо поезда товарные

былых любимых голоса

* * *

на зонтиках свет клином не сошёлся

моцарствуй дождь бетховенствуй вивальдь

ты как чайковский по воде прошёлся

и пахнет прелым нотная тетрадь

шум тишины басит на обе уши

скрипичный знак мерещится в окне

немотствуй брат шопенствуй брамствуй слушай

рахманинова в солнечном огне

по мокрым склонам царственного Баха

на клавесинах клёнов и берёз

на крик и гнев срывается от страха

осенний музыкальный токсикоз

* * *

в лесах живущих золотом сирен

пришито небо струнами антенн

и эхо окликает пустоту

– идешь?

– иду!

– куда?

– туду! туду!

в осиннике где скатерть расцвела

рябина льётся с красного стола

и капли ягод падают в траву

их нотами зимою назовут

в распоротых кленовых животах

где пауки шагают на понтах

там паутины солнечная сеть

поймать её обнять её согреть

* * *

сентябрь из последних жил

плеснул в окно куинджи света

и солнечные миражи

плывут лучами через лето

морской проходится волной

июнь по Щербинке щербатой

а в Бутово июль шальной

малинники гребёт лопатой

румяный август из оград

у Битцы разжигает пламя

и дождь слепой как виноград

шаманствует: Москва за нами

Поющее Дерево

дерево растёт вверх корнями

глупо полагать что рост дерева

зависит от земли и воды

дерево питается небом

ангелы сидят на корнях деревьев

питая их силой и словом Божьим

дерево – самое совершенное Его творение

в нём есть жизнь и смерть

смысл и бессмертие

в нём написана история Творения

вселенной и человечества

муравей проползший по стволу дерева

становится ангелом

рыбы проплывающие внутри дерева

становятся херувимами

ибо им открываются тайны

доступные только Богу и Его ангелам

каждая тварь причастная

тайнам Божиим

исполняется смыслом Его

вселенная – то же дерево

в стволе которого

крутятся все созвездия

орбиты планет – его годовые кольца

люди – его клетчатка

клетчатка размножается и уничтожает себя

клетчатка мечтает стать муравьём или рыбой

причастными к таинствам Божьим

некоторым даже кажется что им это удаётся

и тогда они начинают петь

в разных концах дерева

каждая сбившаяся с общего ритма деления клетка

вытягивает свою ноту

и тогда кажется что дерево поёт

обращённую к Богу песню

кто-то называет её молитвой

кто-то поэзией

кто-то музыкой

а Бог смотрит на своё творение – дерево

и улыбается

ибо ничто не противоречит воле Его

и даже Поющее Дерево

* * *

ну вот никто и не купается

хотя оттаяла Ока

и новый мост куда-то тянется

но не дотянется пока

набухли почки стали розовы

как стайка бойкая девиц

отхлынули ветра морозовы

к желтушной радости синиц

и снег на ветках комковатовый

как вата снежная в ушах

и все холмы лежат горбатовы

лыжнёю отмеряя шаг

* * *

луна упала в облако ночное

расплёскивая звёзды свысока

ночное небо мягкое мучное

оно – река

над головой деревьев и народов

течёт в недостижимой глубине

и древний ящер из-под тёмных сводов

одним белком подмигивает мне

курчавых туч небесные светила

как стаи рыб несутся надо мной

и если б им терпения хватило

они бы раскрутили шар земной

Уроки мира

бабушки тогда вязали шапочки

жарили лепёшки и блины

внуки были олухи и лапочки

пусть их

лишь бы не было войны

бабушки носки вязали спицами

свитера неправильной длины

а война она всё так же снится им

пусть их

лишь бы не было войны

бабушки солили помидорчики

для детей для всей большой страны

и сушили банки на заборчике

пусть их

лишь бы не было войны

* * *

как мало людям нужно после смерти

всего лишь деревянная кровать

и мечешься в нелепой круговерти

и всё же не желаешь умирать

когда весною зацветают вишни

каштанов свечи в воздухе парят

то каждый муравей земле – не лишний

мне соловьи по-русски говорят

тюльпаны пробивают твердь земную

выбрасывая красные огни

я – луковица – чувствую иную

живую жизнь теперешней сродни

* * *

ты – муравей у вечного огня

у вечного огня земной разлуки

уж сколько их покинуло меня

друзей моих уже не помнят руки

их нежность твёрдость линии плеча

и гребень носа и волос кипенье

любовь всегда горька и горяча

а в вечности уже одно лишь пенье

ты музыкой запомнишься огню

а не стихами взглядами словами

и сколько б ни шептал ты не виню

огонь вины с тобою с нею с вами

***

ты говоришь утоляя печаль

небо течёт по усам и плечам

лужи вздыхают устало

чьи это белые руки ко мне

что за певунья живёт на луне

что за эпоха настала

радостно жили любови плели

в царство харона ушли корабли

нашего взрослого детства

не умирай только не умирай

пусть этот маленький кухонный рай

теплится в сердце

пусть мы покинуты пусть мы одни

светят нам ангелы в чёрные дни

видишь летающий остров

это туда мы уходим потом

с волчьим билетом и чёрным котом

чтобы жить мудро и просто

***

то век закончится то птица пролетит

обходчик крякает и паровоз пыхтит

узкоколейная тропинка в облака

где истребители валяют дурака

на ковролистьях разлетаются гонцы

и в небо тычутся кленовые сосцы

на всё что падает ньютонов не набрать

сливовых сумерек накатывает гать

мы были голые а стали две звезды

в горящем небе на исходе высоты

и мы сближаемся сливаемся лежим

обнявшись намертво на кончиках пружин

***

кириллица беглого взгляда

штормящий слегка алфавит

покрашенный под авокадо

осенний подлесок стоит

поймаешь малого опёнка –

шукай по округе с ведром

у бабьего лета – продлёнка

осина играет бедром

уходим уходим уходим

в трясины словесных болот

зато всё что будет в природе

с тобою не произойдёт

***

Европа в музыке Россия в языке

слова на выгуле стихи на молоке

страстная рукопись неглинная печать

а ты сестерция иди себе молчать

терпи терпиция таков уж твой кармен

когда всё кончено - лишь музыка взамен

венозна времени верлибровая тьма

Европа па-де-де Россия от ума

русская зима

заливистая русская зима

на жирном сале Мценского уезда

когда любое горе от ума

тогда любая вечность бесполезна

российский бунт похожий на пургу

в округе бродит с огурцом и водкой

но волки нынче в церкви ни гу-гу

и поводок у пастыря короткий

ну разве что ворона лишний раз

от перепуга выговорит слово

и то её голубушку тотчас

отпишут от общественной столовой

***

записано что ты сказала да

а время – лишь фальшивая вода

в степи между Сивашем и Джанкоем

джинн выбил пробочку да тронулся умом

жизнь стоит вымысла да замысел не в том

и тень Вертинского витает над прибоем

скажи шампанского откликнется шолом

и то забудется что ты считала сном

и то забудется что буква прописная

а вот поди ж ты – моря чайкоряд

и корабли под парусом чудят

и море спит

да разве против сна я

***

не больше осени пескарики в реке

не больше матрицы Господь в моей руке

и время тянется как дождь как листопад

к зимовью рыбины небесные летят

и мысли коротки и ночи горячи

от царства Божьего потеряны ключи

мы здесь останемся навеки на земле

смотреть Тарковского в классической золе

* * *

я видел кладбище забытое в лесу

как будто Богом забинтованная память

и эту память я с тех пор в себе несу

ведь только в прошлое всегда так сладко падать

я плыл по воздуху пока хватало сил

и я летал в воде пока воды хватало

я знаю ангела и он девятикрыл

но для земли и этих крыльев слишком мало

мы лишь апострофы на этом островке

мы лишь апостолы распятого вангога

но птичка песенку поёт в моей руке

и слава Богу

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России