August 14th, 2021

Константин Комаров: "Ни о чём ничего не узнают, если я обо всём не скажу"



В минувшую среду — 23 сентября, в Концертном зале Москонцерта на Пушечной улице, состоялся финал Всероссийского фестиваля молодой поэзии имени Леонида Филатова («Филатов-фест»), и главный приз получил поэт из Екатеринбурга Константин Комаров - расскажем о его творчестве.
Сергей Алиханов

Константин Комаров родился в Екатеринбурге в 1988 году. Окончил Филологический факультет Уральского Федерального университета имени Б.Н. Ельцина.

Публиковался в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Нева», «Урал», «Дети Ра», «Новая Юность», «Вопросы литературы», «Звезда», «Бельские просторы», «День и ночь», в альманахе «Антология современной уральской поэзии», на сетевом портале «Мегалит», на многих других ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «На ощупь иду», «Одни под одеялом», «От времени вдогонку», «Безветрие», «Невеселая личность», сборника критических статей «Быть при тексте».

Творчество отмечено премиями: журналов «Урал», «Дети Ра», «Нева», «Вопросы литературы», «Шары».

Призёр поэтических конкурсов «Критерии свободы», «Мыслящий тростник», финалист премий «Дебют» и «Лицей».

Член Союза российских писателей и Союза писателей Москвы.

Поэзия Константина Комарова возникает и живет среди бытовых подробностей, приземленных, типичных, примелькавшихся, и вовсе не стоящих даже обычного, а не то что поэтического внимания. Унылые эти подробности порой кажутся симулякрами. Все узнаваемо, напрямую соотносится с реальностью, и строфы составляются из вдруг промелькнувших в памяти, полу-осознаваемых временных обрывков, чуть ли ни со спастическими душевными болевыми ощущениями.

И на фоне этой обыдлости — малозаметные, и от того еще более ранящие душу и поэта, и читателя, житейские трагедии, происходящие вовсе не в каком-то там экзотическом замке Гельсингфорс, а прямо тут, по дороге с колдобинами — в булочную. Эти бесконечные «маленькие трагедии» генерируем мы сами, сами же их и проживаем, и теперь об этом же читаем стихи.

Поэт и те люди, с которыми он делит, так сказать, речевую, а потом текстовую общность, как раз и есть негероические герои печальных событий, и во всей их безысходности, все же описанные с юморком. Никакое воображение здесь не нужно, все совершенно адекватно и даже эквиритмично — то есть в стихе соблюдается даже ритм уличных происшествий и встреч. После долгого и тесного, душного коммунального времяпровождения, или комфортного сидения возле ящика в однушке, ритм, конечно, незамысловатый. А адекватный «понятийный язык» только подчеркивает идентичность и бытования, и текста.

Просодия полузвучаний, обрывков, полутонов, и вдруг до глубины цепляющая, - во всей душераздирающей пастельности и цветовой, и смысловой гаммы:

На третьей остановке от тебя

я был с автобуса за безбилетность ссажен

и вышел в мир, бессовестно грубя

всем встречным, ну а ты осталась с Сашей...

под серым, кем-то высосанным небом,

лишенным даже оспинки огня,

и извинюсь, а ты пойдешь за хлебом:

без хлеба жить сложней, чем без меня…

Связи временные и пространственные, их возникновение и взаимовлияние, восприятие новых соотношений - тонкое и замечательное качество творчества Комарова. Выстраивание поэтических систем и интерпретаций дарует внимательному читателю его стихов новое чувственное познание окружающего мира:

Пространство сумерек кромсая,

сквозь плотную густую сталь

с небес идёт дождя косая

прозрачная диагональ.

И ей навстречу - световая -

из неопределённых мест

идёт диагональ другая

и образует с нею крест.

А ты гадаешь всё: при чём тут -

подкожную гоняя ртуть -

не те, кто ими перечёркнут,

а Тот, кого не зачеркнуть…

И все-таки, в первую очередь Константин Комаров представитель своеобычной и очень характерной уральской поэзия — видео:

https://youtu.be/-dH4MtepYqw

Творчество Константина Комарова породило множество статей и откликов.

Екатеринбургский поэт, земляк Константина и блогер, Гриш Тарасов признает: «Стихи помимо воли заставляют (чуть ли не насильно, но такому насилию, пожалуй, что, и порадоваться можно) припомнить чуть ли не весь Серебряный Век… но просодия, тем не менее, уникальная, своя, впрочем, не будь её, и поэта никакого не было бы. Ан есть. По факту и в наличии. И голос такой, что помимо воли читателя погружает читателя стихов в некий объёмный, чудесный по-своему мир, где реальность выхвачена чётко и метко, хоть и урывками…».

Наталья Усманова поэт, и прозаик анализирует: «Вожделенная материальность слова сохраняется, но речь уже идет о библейском Слове, которое было в начале всего. Мир — целостное великое стихотворение. Готового рецепта актуальной поэзии в книге Константина Комарова нет, но — не беда. В самом факте честного художественного обращения к больной теме больше новаторства, чем в десятках попыток молодых авторов вывести пост-постмодернизм посредством формальных экспериментов. Наступило время собирать разбросанные камни и вспоминать, что новое — хорошо забытое старое, хотя бы отчасти».

Алексей Котельников прозаик, поэт, журналист и редактор убежден: «Комаров предпочтёт гений поэту. Тем выше возможности и тем желанней безответственность. Но там, где поэзии нет – на каждом шагу, массово и ментально густо – Комаров ничем, кроме поэта или любой его ипостаси являться никогда не будет...».

В интервью нашему автору, поэту Юрию Татаренкову, сам Константин Комаров поделился:

«– Какие бы тяжёлые времена поэзия ни переживала, её жизнь продолжается – и слава Богу. Поэзия – язык в его предельном воплощении, в его лучшем состоянии. А язык – самоорганизующаяся и саморазвивающаяся система. Так что поэзия бессмертна… Дружба в классическом понимании между поэтами не то, чтобы невозможна… Для меня очень важно дыхание рядом, ощущение общего дела. Как бы я ни относился к некоторым поэтам, как бы ни была не близка чья-либо поэзия – я рад, что в это абсолютно непригодное для поэзии время люди пишут стихи! Не побоюсь выглядеть пафосным, но поэзия – миссия, служение...».

И стихи — результат этого бескорыстного служения.

* * *

Наплевать, что слова наплывают

друг на друга в усталом мозгу.

Обо мне ничего не узнают,

если я рассказать не смогу.

Но не в этом ирония злая

задыхания строк на бегу:

о тебе ничего не узнают,

если я рассказать не смогу.

Снова рифмы морскими узлами

я в бессонные строфы вяжу.

Ни о чём ничего не узнают,

если я обо всём не скажу.

* * *

Так ключи живут в кармане,

в гардеробе - пальтецо,

так обречены трамваи

на трамвайное кольцо.

Так сминают оригами,

так в тепле стлевает плед,

так снежинка под снегами

выплакала свой скелет.

Так снимают маску с маски,

так идут среди гурта,

так скрипят без всякой смазки

ржавые ворота рта.

Так безликое хилеет,

так влетает моль в плафон,

так диктуют ахинею

в ненадёжный диктофон.

Так в дыму мучном и тучном

пеленают пустоту,

так бухают, потому что

не горели на спирту.

Так терзают мыслей тюбик,

передёрнув на зарю.

Так не любят. Так не любят.

Так не любят - говорю!

* * *

Юрию Казарину

Двухцветной пешеходной зеброю

прозрачный путь пересекло

стекло, смесившееся в зеркало,

забывшее в себе стекло.

Но не поверенные алгеброй

слова ещё ищи-свищи

по тем краям, где крылья ангелы

распахивают, как плащи,

где звуки, что ещё не розданы,

скользят утраченным стихом,

не ярче дыма папиросного

в свердловском воздухе сухом,

и неба минного, минорного

им никогда не миновать,

ведь всё, что не поименовано,

им суждено именовать.

Губам не каждым тайно вверено,

как масло, растопить число,

чтоб дерево сквозь слово «дерево»

обычным чудом проросло,

чтоб снов серебряные вентили

вели к изнанке след витой

и чтоб дышала лунка светлая

в воде, измученной водой.

* * *

Пространство сумерек кромсая,

сквозь плотную густую сталь

с небес идёт дождя косая

прозрачная диагональ.

И ей навстречу - световая -

из неопределённых мест

идёт диагональ другая

и образует с нею крест.

А ты гадаешь всё: при чём тут -

подкожную гоняя ртуть -

не те, кто ими перечёркнут,

а Тот, кого не зачеркнуть.

И засыпаешь ненароком,

размалывая все мосты,

а тело чует за порогом

уже нездешние кресты.

* * *

Смотрели, и не моргали,

и видели свет и боль,

так режут по амальгаме

своё отраженье вдоль

и делают поперечный

контрольный святой разрез,

и волчьей и птичьей речью

напичкан кирпичный лес.

Да кто я, стихи диктуя

себе самому впотьмах?

Так первого поцелуя

боится последний страх.

Так плавится мозг наш костный,

на крик раздирая рот,

так правится високосный,

вконец окосевший год.

Так ночью безлунно-сиплой,

когда не видать стиха,

бесшумно на землю сыплет

небесная требуха.

По скользкому патефону

скребётся игла зимы.

И в зеркале потихоньку

опять проступаем мы.

* * *

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед ним.

Владимир Высоцкий

Я ухожу в начальное, в ночное,

в нечаянное чёрное окно,

немногие последуют за мною,

для многих не заманчиво оно.

А мой туда слепой направлен вектор,

я вспоминаю, как метал и рвал,

и всей неэффективностью аффектов

фиктивность жизни не перекрывал,

как шла она от ГОСТа до погоста,

вязала руки, скалила углы,

и лишь одно родное эпигонство

меня вжимало в грязные полы,

в бесполые меня толкало речи,

пустые, как соматика сама,

и довело теперь. И мне не легче,

что это горе - ох, не от ума,

а от безумия, простительно-простого

и сладкого, как пряники в меду.

Но пусть я буду переаттестован,

когда Ему долги сдавать приду.

* * *

На столе стоит холодный кофе.

Я уже давно не Холден Колфилд.

Да и дело тут не в кофеине,

Просто небо, как фильма Феллини.

Просто порастратил всю отвагу,

Просто стих уже не жжёт бумагу.

Просто ни братишки, ни сестрёнки,

Просто вековечны шестерёнки,

Что в часах друг другу зубья точат,

Мне уже не досаждая, впрочем.

Рвётся жизнь, как будто киноплёнка,

потому что рвётся там, где тонко.

Понемногу затихает тренье,

Зрелость уменьшает силу зренья.

Горло сипнет и поёт неверно,

Так всё и кончается, наверно.

Это арифметика простая,

Я спокоен, сам в себя врастая:

Всё, с чем к богу я приду с повинной,

делится на восемь с половиной.

* * *

Безветрие. Подайте бури мне,

ведь скоро мне не надо будет бури.

Мы с зеркалом играем в буриме,

оно со смертью жизнь мою рифмует.

Придуманные пляски на ноже

кончаются нелепей с каждой строчкой;

из знаков препинания уже

я всё дружней не с запятой, а с точкой.

Не те слова, мелодия не та,

что мне играла в беззаботном детстве:

в мои, кажись бы, скромные лета

почил уж Веневитинов чудесный.

Ещё чуток - и Лермонтова я

переживу, живучая скотина.

Мне скажут, что я жизнью провонял,

что стих мой - обезвреженная мина.

А далее Есенин там попрёт,

а дальше - Пушкин, Байрон, Маяковский,

и, не дай бог, вперёд меня помрёт

какой-то нежный верлибрист московский.

Но бог не даст. Он сдачи не даёт,

а стихотворство - вовсе не от бога.

Зажился я... на лестничный пролёт

пойду курну - убью себя немного.

О.М.

Такой тебе путь предначертан

твоей диковатой луной,

и снова в почётную Чердынь


твой поезд идёт ледяной.

Мальчишка. Мечтатель. Мучитель.

Молчанья сырого мясник.

Свет слов и ночных и мучнистых

ты вылущил и прояснил.

Но страшные стражи не спали,

и вот до коричневых слёз

терзают охрипшие шпалы

губами дрожащих колёс.

А в сон твой последним посольством

из мира без страхов и бед

приходит солёное солнце

и зренью ломает хребет.

И века чердачная осыпь,

и голоса дробная сыпь.

Ну здравствуй, раб божий Иосиф,

а ты не ответишь - осип,

заметишь лишь на автомате

во мгле, что лютей и лютей,

лежащих, как рыбы в томате,

тебе незнакомых людей.

«И мне будет с ними не тесно -

подумаешь, экая блажь».

И тела обмякшее тесто

на божьи бисквиты отдашь.

Ф.Н.

В душе его немало душных шахт,

меняет маски, чтоб не быть распятым,

пока звучит в расстрелянных ушах,

как песня пса, рапсодия распада.

Кричит верблюд и воет соловей,

а он, напитанный уже коровьей кровью,

сильнее стал, бодрей и здоровей.

(Болезнь - точка зренья на здоровье).

Спина раба всегда отыщет плеть,

Но, пустоглазь презревшие баранью,

сумевшие себя преодолеть,

увидят солнце за победной гранью.

И солнце упадёт пред ними ниц,

шеренги нарушая вековые,

и сотни тьмою выдубленных лиц

узнают радость стать собой впервые.

И будет сброшен с плеч ослиный гнёт,

мораль окажется гнилой и бесполезной,

но всё-таки от них не отвернёт

свой мутный взгляд трепещущая бездна.

А он уже безумием продрог,

и Овербек вовсю обеспокоен...

Мы не подняли то, что нам предрёк

последней битвы одинокий воин.

* * *

Не клоун, но клоуна клон,

эрзац несмешного паяца

выходит к толпе на поклон,

пытаясь толпы не бояться.

Выходит, утратив задор,

стремительно падая духом,

и каждый гнилой помидор

свистит, словно пуля над ухом.

Чванливо плюются отцы,

мамаши ворочают крупом -

желейный колышется цирк,

теряя свой цинковый купол.

Среди этой адской возни,

в постыдной щекотке испуга,

стоит он за них. И они,

ей-богу, достойны друг друга.

* * *

Слово лежит во рту,

будто бы лазурит.

Пламенем на спирту

не говорит - горит.

Вплавлена в плексиглас

сонная немота.

Тонущий в плеске глаз

не различит цвета

каменных мотыльков,

дымчатых облаков,

радужных угольков

и золотых песков.

Но стрекотанье звёзд

радует дурачка

до закипанья слёз

на глубине зрачка.

Он подносил ко рту

карту кривых зеркал

и целовал их ртуть -

плакал, не умолкал.

Но наконец, умолк...

И показалось мне

в страшной, как серый волк,

сказочной тишине

звоном пустых кольчуг,

каплею на ноже -

что я ещё молчу,

но говорю - уже.

* * *

Выбивая, как пыль из ковра,

исковерканный голос из горла,

я ничем не могу рисковать,

кроме речи, и это прискорбно.

Одинаково звук искажён

при грудной тишине и при оре,

и поэтому лезть на рожон

бесполезно уже априори.

Но пока пика звука остра,

между строчек не может остаться

языку посторонний экстракт

из бесстрастных и мёртвых абстракций.

И когда, как пожарный рукав,

размотается стих в разговоре,

я впадаю в него, как река в

голубое крахмальное море,

чтоб уже утонуть без обид

в этой мягкой и призрачной каше,

и помехами в горле рябит

неизвестный божественный кашель.

* * *

Молчанью не нужен рупор.

Смотри на меня в упор!

Смотри и молчи, чтоб глупым

не вышел наш разговор.

Молчи и смотри. Готово.

Не наша с тобой вина,

что не различает Слово

предметы и имена.

В безумии волн фотонных

теряется слова след.

Насколько мудрец - фотограф,

настолько же глуп - поэт.

Но если не станет света

с последнею головнёй,

мы выживем только этой

нелепейшей болтовнёй.

Ни кисти мазок, ни нота

не смогут помочь - не ври.

Оставшаяся на фото,

со мною поговори.

* * *

Беспечная, усталая,

поскольку так припёрло,

скрипит строка суставами

и продирает горло,

и голоса увечные,

ужасные, драконьи,

грозят пугливой вечности

языческим дрекольем,

растёт из кучи мусора,

из перегноя дней

божественная музыка

танцующих теней,

юродствует, и корчится,

и просится в слова,

и никогда не кончится,

пока душа жива.

* * *

Отсутствие вещей ещё терпимо,

страшнее, если нету вещества,

и за окном моим куда-то мимо

пустого мира падает листва.

На потолке гнездится что-то злое,

от вакуума страдает голова,

в тетрадях толстых под чернильным слоем

беспечно растворяются слова.

И толку ни на грош душе нетленной,

когда её во лжи не укорят;

капроновая тишина вселенной

абстрактна, как и всякий звукоряд.

И я уже не ощущаю пластырь

на пальце, что об воздух раскровил,

с небес осенних вниз стекает плазма,

бессильная земле прибавить сил.

Я поглощён привычным этим адом,

но есть ещё единственная нить.

Как хорошо, что ты со мною рядом:

тебя-то уж никак не отменить...

* * *

Местоименья биполярны,

их биполярность такова,

что на густые капилляры

расслаиваются слова.

И речи сумрачной увечья

настолько лживы на свету,

что, опустив противоречья,

упрёшься в злую правоту.

Суров её красивый панцирь,

когда она себя творит.

И стынет истина меж пальцев

усталых ноющих твоих.

А по измученному стону

схватить несложно на лету,

что, как ладья, ладони тонут

и одеваются в латунь...

Стихии уподобясь водной,

о, речь больная, - наяву -

приди, умри меня сегодня!

Я завтра снова оживу.

* * *

Утром утрирован, вычерчен вечером,

мимо себя прохожу незамеченным.

Фантики смыслов, осколки фонетики

и чудаки мне приносят, и медики.

Так, до предела дошедши, отчаянье

в гавань спокойную тихо отчалило.

И ничего-ничего не меняется,

и Ничего-Ничего не мешается.

Только луна по ночам треугольная

глаз мой печалит, как рифма глагольная.

И тем не менее - времечко тикает,

зеркало видит меня и хихикает.

Я никогда на него не смотрю.

Милые, ждите меня к январю...

* * *

Однажды мы проснёмся утром,

возможно, в домике с трубой,

в пространстве правильном и мудром,

перемешавшем нас с тобой.

И ты расскажешь мне подробно,

не упустивши ни аза,

о том, что видят исподлобья

твои пытливые глаза,

куда счастливая монетка

вчера пропала без следа

и кто этот нектарный некто,

определивший нас сюда,

и что нас раньше отделяло

и как объединило нас

одно большое одеяло -

широкое как парафраз.

И в рамках сумрачного жанра,

в который вписан этот стих,

без страха штампов и пожара

одну закурим на двоих.

И вспомним - были одиноки,

в воздушной кутались броне.

И страх, который эти строки

сейчас нашёптывает мне.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Евгения Риц - в "Новых Известиях"



На прошедшей неделе - ровно полгода спустя после введения запрета на публичные мероприятия — в Музее «Серебряного века» прошла перва презентация поэтических книг, изданных за период карантина. Был представлен и недавно вышедший сборник Евгении Риц «Она днем спит».
Сергей Алиханов

Евгения Риц родилась в Нижнем Новгороде. Окончила Нижегородский государственный педагогический университет имени Козьмы Минина.

Стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Сноб», «Новый берег», «Волга», «Урал», «Дети Ра», «Homo Legens», «Лиterraтура», на сайтах «Сетевая словесность», «Молодая русская литература», на многих других ресурсах Интернета.

Автор поэтических сборников: «Возвращаясь к лёгкости», «Город большой. Голова болит», «Она днем спит».

Кандидат философских наук.

Редактор портала «Полутона».

15 сентября в премиальном листе Премии «Поэзия» в номинации «Стихотворение года» оказалась и Евгения Риц — в связи с этими событиями расскажем о творчестве замечательной поэтессы.

Рождение каждой строки и каждого стихотворения Евгении генерируются не столько происходящими в мире и обществе событиями, историческим пространством и временем, то есть внешними воздействиями, сколько в первую очередь ее собственным свободным выбором. Исключительно творческая фантазия определяет необходимость той или иной конкретики. Допуск значений исчезает — слову придается и первоначальный, и привычный, и символический смысл. Кажется, что нечеткая просодия Евгении Риц обладает лингвистической переменной по аналогии с нечеткой логикой и математикой, полностью изменившими наш информационный мир. Каждое слово в ее стихах обретает новое качество, всегда чуть изменяя собственное значение — в зависимости от принадлежности к тому или иному тексту:

Здесь железная дорога превратилась в ртутяную,

Рдяный поезд-огонёк улетает в хлябь земную,

И поют его вагоны, бьют друг друга по бокам,

Город через запятую

Прибирает их вокзальным

Звоном к стянутым рукам…

Вьются сполохи по рельсам,

Выходи, давай, согрейся,

Из хрустального плацкарта,

Из общественного места.

Это честь твоя задета,

На неё пальто надето,

Чемоданчик на колёсах,

Сигаретка на губе.

Ветер вьётся без вопросов

Между зимних голубей…

Необыкновенная легкость, в которой «сложность преодолена», и никаких следов этого преодоления не осталось вовсе. Ни на мониторе, ни на бумаге, и только в памяти читателя возникло и осталось «притянут небо к небесам», под которым стаи черных «Волг» сгинувшей советской номенклатуры, мечутся словно волки детских снов.

И нет предела фантасмагориям, и явственным, и призрачным, порожденным перемешанными человеческими родами. Киношники говорят: «Как мы снимем, так и было». А у Евгении Риц — будет так, как у неё написалось:

И белый волк, и серый волк,

И стаи чёрных волг

Бегут сквозь тополиный шёлк

Под воробьиный щёлк...

И веток чёрная заря

Полна со всех сторон,

Они протянут якоря

Коры своих корон,

Притянут небо к небесам

И воду к толщам вод.

Что скажешь ты, скажи мне сам,

Покуда полон рот.

Скажу, что белый полк во мне

И красным полон род,

И стадо жирных волг во сне

Уже пробило ход.

Мир, в котором живет поэтесса, и погружаются ее читатели, и глубок, и настолько затягивает, поглощает, что, даже читая свои стихи, Евгения Риц остается в своем творчестве, видео:

https://youtu.be/YOfJiuVJvB4

На страницах журналов множество статей и восторженных откликов.

Андрей Тавров, поэт, критик и наш автор написал:

«Стихи Евгении Риц это «выверты и овалы иной материи», ощущение неокончательного положения наличного мира... блестящая с поэтической точки зрения работа по его преображению, которое творится в области форм благодаря мгновенным их мутациям, а также разлито по вселенной, в данном случае, поэтической, в виде эволюционной и восходящей составляющей... нащупывающих изначальный ветер бытия, эти формы несущий, соединились в безупречно детской и прихотливой игре синтаксиса и интонации… С большой вероятностью поэтический метод Риц – это лепет, пьющийся из опыта, и опыт, лепечущий свои провидческие откровения каждому – единственному – дню жизни...».

Анна Голубкова, поэт, литературовед и тоже наш автор, прослеживает развитие таланта:

«…открыв ее новую поэтическую книгу, испытала самый настоящий шок – в хорошем смысле этого слова… это та же самая поэтика, но в совершенно преображенном виде. Евгения Риц берет и решительно перемешивает самые разные пласты реальности, создавая совершенно новый мир, который таинственным образом помогает читателю лучше понять его собственную обыденную жизнь… возникает впечатление какого-то безумного словесного фейерверка...».

Евгения Вежлян — доцент РГГУ, литературный критик и поэт, анализирует:

«Стихи Евгении Риц кажутся полной противоположностью всему описанному. Не умышленность — но удивительная спонтанность, не верлибр, но дольник, держащийся на тонкости рифмовки и отчетливости мелодики и интонации, которые настолько конструктивно важны, что возникают музыкальные аллюзии…. Реальность стихов Риц — коварно двоящаяся, мерцающая. Эффект мерцания создается не «тематически», но работой языка... контекст внезапно заставляет читателя вместо метафорического значения прочесть то, что написано — буквально…. Стихотворение обретает сюжет, продолжая оставаться метафорой… Меня удивило признание Евгении Риц, сделанное ею на презентации книги. Она говорила, что на нее очень сильно повлияли поэты Лианозовской школы. Казалось бы, поэтика Риц, с ее словесной магией от Лианозовской барачной конкретики предельно далека. Но так ли далека? Если читать внимательно, то можно сложить сюжет всего сборника: это урбанистическая поэзия, вовсе не нежная и тонкая, как может показаться, а довольно жесткая. Это то, что получилось бы, если скрестить Холина и Тютчева: натурфилософская Природа, в которую вмонтированы провода, асфальтоукладчики, рельсы и заводские трубы…».

В стихи, которые мы предлагаем нашему читателю, «вмонтирована» сама жизнь:

* * *

Натешусь всласть

И вплоть,

И вкривь тебя

И вкось.

Ну,

Понеслась –

И в кровь твою,

И в кость

По равномерный рокот перепонок,

Щемящее мерцание висков.

Какие виражи,

Отменные спирали

По жилкам,

По душам,

Шажками

В глубину.

А мы, два дурака,

Ведь жили и не знали,

О том, что можно так...

– Позволь, и я вдохну.

* * *

Вот сосиска в прозрачной кожурке.

Как жарко.

Видно, дали тепло.

Подойти, батареи пощупать,

Пошутить про Ташкент,

Где уместнее было про Кушку

На границе меня и меня.

Легковерные очи тарелку и кружку

На сплошное мгновенье приколют как брошку

У ключиц настоящего дня.

***

В парковых дебрях не трава стояла,

Не снег лежал,

Но иной материи выверты и овалы

Складывались в пожар.

Этот парк был внутри, он был, прямо скажем,

Грудной, как жаба,

И по ходу вспомним ведьму и молоко,

И побитые яблоки в нём лежали

Близко и далеко.

Под белёсым камнем, лежачим и близоруким,

Не вода бежала, но свет бежал,

И его доверчивые подруги

Возмущались полными ртами жал.

***

Её зовут никак

И звали никуда,

Кругом Автозавод,

Она одна — звезда.

Она днём спит, а вечером ночная

Выходит покурить

И, у подъезда пачку начиная,

Идёт по улице, и у неё горит.

Да, про таких примерно и писали,

Что днём де спят, а ночью кровь сосут,

Что на таких ходили партизаны

С дрекольем, разбивающим сосуд.

Но что ей кровь? Она поднимет веки

И свет из глаз сосёт, и цвет пускает вглубь,

И вот уже на месте человека

Темнеет контур незнакомых губ,

А он ушёл по свету и до света,

Ей упоён и выпит ей до дна.

Он стал теперь обычная комета,

Весь изойдя на свет из ближнего окна.

***

Здесь железная дорога превратилась в ртутяную,

Рдяный поезд-огонёк улетает в хлябь земную,

И поют его вагоны, бьют друг друга по бокам,

Город через запятую

Прибирает их вокзальным

Звоном к стянутым рукам.

Пробирает их вокальным

Голодом меж тамбурами,

Точно между шампурами

Огненно-мясной просвет.

Вьются сполохи по рельсам,

Выходи, давай, согрейся,

Из хрустального плацкарта,

Из общественного места.

Это честь твоя задета,

На неё пальто надето,

Чемоданчик на колёсах,

Сигаретка на губе.

Ветер вьётся без вопросов

Между зимних голубей.

***

Восьмилетняя девочка с куклой наперевес

Прозревает духов. Презирает духов

За лишний вес,

За их луковый запах и отсутствие всяких луков.

Она-то думала, всё будет не так,

Думала, вострубят

Канализационные люки,

И у больших и не очень умных ребят

Рты закроются и не в такт

На замахе опустятся руки.

Но улица стынет, кукла беспозвоночно висит,

И сентябрь подходит к началу второго года.

В её жизни это первый, но отнюдь не последний визит

Подобного рода.

То их плёнкой услышит, то краем одной стопы

Ощутит подземное дуновенье,

То ей кто-то крикнет: «Дыши! Не спи!»,

И она ещё глубже заснёт и задышит лежащей тенью.

***

К чёрному севу

Готовь топоры,

Верного зверя пилу.

Сорному зеву

Он ли оставит родную сестру

На поперечье тропы?

Мелкой русалкой слюней и огня,

Дымной дриадой трубы

Девка наружу смолит из окна

Вид на судьбу и снопы.

Всё, что ни скажет она про себя,

Сразу получится вслух.

Видно, как там, в глубине, пикселят

Пашет прозрачный пастух.

Всякий из них

Не протянет сквозь сон

Руку или иглу.

Свежий родник

Заживает пластом

Родину в давнем углу.

Тень моя, тень,

Золотистый плетень,

Крынки на кольях голов

Овеществлённых древесных детей,

Переходящих в галоп.

***

Он увидит сквозь дырку в заборе

Вечереющий сад, и в саду

Механический сад, и всё горе

Сладкой взвесью осядет во рту.

Эта дырка — не память. На память

Только светлая дырка, и в ней

Пять минут собираются падать

Много листьев с ветвистых теней.

Он увидит сквозь дымку в просторе

Отцветающий глаз, и в глазу

Электрический лес из историй,

Отвечающих звуком на звук.

Молоточек ударит, и эхо

Из коленки по локтю пойдёт,

Это связан скелет человека,

Точно сад и оставленный плод,

Или лес и грибы в перелеске,

И сухая рука грибника,

Прижимаясь к колючей железке,

Ничего не снимает пока.

***

И белый волк, и серый волк,

И стаи чёрных волг

Бегут сквозь тополиный шёлк

Под воробьиный щёлк.

Пылает на асфальте пух,

Гудит сквозь провода

Не в это лето, но распух

Весь город, как тогда.

И белый верх, и чёрный низ,

Касаясь всех сторон,

Текут не покладая спиц

За близкий горизонт.

Но вот опали тополя

Сквозь августовский сон,

И ветром верная земля

Скрипела в унисон.

И веток чёрная заря

Полна со всех сторон,

Они протянут якоря


Коры своих корон,

Притянут небо к небесам

И воду к толщам вод.

Что скажешь ты, скажи мне сам,

Покуда полон рот.

Скажу, что белый полк во мне

И красным полон род,

И стадо жирных волг во сне

Уже пробило ход.

* * *

Как Гиссарлык или иной

Холм с макушкой

выжженной травяной

Скрывает в себе по семи-восьми

Городов с позолоченными дверьми,

И люди, подобные муравьям,

В нём ходят по временным слоям,

Из века в век, как из души

В душу, в этой дыре, в глуши.

Только их вопли сквозь эту глушь

Не продираются к небу,

ибо холм закрыт,

И некому видеть людскую мглу

И весь их нескромный быт.

Но будет ли новый Шлиман им

Желаннейшим из мессий,

Разбившим под воздухом земляным

Свой нежилой массив?

* * *

Сердце моё, у тебя на руке

Распустился цветок страстотерпт.

Дни недели купались в твоём молоке,

В душных ваннах воздушных царей

И цариц.

Скоро тронется нефть на реке,

И скорей

Понесётся вдоль здешних больниц.

Так на стыке согласных мычать о любви,

О земном и небесном крюке.

Говори, моё слово, и снова лови

Жёлтоглазых цветных пескарей.

* * *

Точно люстра под разными потолками,

В глубину души входит земля, толкаясь,

И, заимствованными сочась лучами,

Верхний свет уже не включает.

Так и ходишь-ходишь, перебирая,

Сверху леска вертится, как костяная;

На рентгене светится

кружево твоего скелета

И ещё то, что светится через это.

* * *

Персонаж пейзажа, выходя за рамки,

Оставляет долгую тень на память.

Верхний свет с левым углом картинки

Перемешивается пластами.

На полях остаются нервные отпечатки,

Это что-то вроде родимых пятен.

Целый день, отразившийся от сетчатки,

Вдруг становится непонятен.

У него за рамками, за полями

Тоже жизнь или, скажем, та же.

Пачка смятая брошена на поляне…

Или нет, ничего не скажем.

* * *

В детстве дети носили на шее

не крест, а ключи.

Пропотевшая ткань

гайтана тёрлась о ткань ключиц.

Приходил со школы, отпирал замок,

Заходил в пустую квартиру

сам себе господин и бог.

Тело ещё не знало ни совести, ни стыда,

Или нет, напротив,

стыдливо пряталось в скорлупу.

В золотистых лужах хватало льда,

Чтобы взять с собой его на испуг.

* * *

Зимнее время отменено –

Светлый какой февраль,

Полупрозрачный, как нерв, как ветка,

Длинный, как магистраль.

Синематограф – не то, что кино,

Жалость не то, что жаль.

В долгом пространстве короткого дня,

В свете особых примет

Каждая линия станет видна

Так же, как сам этот свет.

На обороте календаря,

На отрывном сквозняке

Ищут деревья лесного царя

В городе на реке.

* * *

Двое видят одно

Сквозь закрытые веки.

Глазное дно

Бежит по белым высохшим рекам.

Сердце, сердце, ты куда стучишь?

Кто откроет при таком морозе…

И такая тишь

Проплывает в анабиозе

Пятиэтажных крыш.

В школе выходили во двор

при любой погоде,

Слушали зимний двор,

как его неслышно,

Наблюдали свои заметки.

Это было бы и сейчас нелишним,

Как на чётком ценнике, на штрих-коде:

Ветки, воздух и снова ветки.

* * *

На табло супермаркета минус один,

Это медленно входит зима.

Свет уходит, и вот уже минус один

День из жизни. Стоят золотые дома.

У дверей супермаркета нежный бульдог.

Помнишь, клеили окна

из жёлтой фольги?

А охранник колотит сапог о сапог,

Точно в мире одни сапоги.

* * *

В каком-то небе женщина и мужчина плачут за нас двоих,

В городе время года наступает раньше почти на час,

И слово, одно из самых простых,

Выговаривается из нас.

Износилось, но как ему оставаться там, внутри,

Если оно — не дождь, не снег, а другие, неназванные осадки?

Не уста, но устье ему отвори,

А все остальные — твои, мои — растворятся сами в сухом остатке.

Мы его уже говорили два дня назад,

И три дня назад, и делали то же самое, что говорили,

А голые городские деревья — не парк, не сад —

Прямо в окно распускали гривы.

А женщина и мужчина в воздухе и в окне,

Не знающие по-русски ни времени, ни пространства,

Выпускали из длинных глаз своих двояковыпуклые огни,

Поскольку другие не стоило и стараться.

* * *

Она всё время дышит и молчит,

Как будто пишет и молчать не хочет.

И позвоночник, зябкий, как графит,

У ней в душе так яростно стрекочет,

Как будто по-турецки говорит.

И стряхивая крошки на подол

И капли разовые с отзвуком фаянса,

Она умеет так себя бояться,

Как будто это дождь в неё ворвался

И там внутри намеренно пошёл.

* * *

Все эти предметы домашнего обихода:

Консервные ножички, спички, смятые покрывала –

Знают больше, чем им велела Природа,

Которая их даже не создавала.

Например, стены знают, что их – четыре,

Но арка щерится полуоткрытой дверью

Над тем, что живая душа заперта не в квартире,

А, скорее, замотана этой отнюдь не сверкающей канителью.

Нательные тряпки тоже туго

Знают все предписанные им изгибы,

Но никогда уже́ так хорошо сидеть не будут,

Как хотелось бы. А могли бы...

Саркастически подглядывая из-под пыли,

Кривят уголки невчерашние фото,

И зеркало хнычет:

Раньше меня любили,

А теперь и не узнают, спрашивают: «Кто там?»

* * *

Под действием земного притяженья

Мои черты теряют очертанья,

А я учусь теории скольженья,

Как практике немого причитанья.

А прочее окажется по обе,

А прочное завянет в середине,

А я беру ещё одну на пробу,

Как виноград с ресницами тугими.

Так всякое дыхание морали

Преображает естество до пяток,

И выступает острыми углами

Из самой кожи вязкий отпечаток.

И от прощенья, равно от прощанья,

Не ускользнуть, как некто ни захочет, –

Ведь в детстве человека замечают,

А если старше – то уже не очень.

* * *

Всё летит и падает с переменным стуком,

И окно, зависшее меж лицом твоим и востоком,

От руки отпирается с судорожным восторгом,

И все дела

И слова, бывшие не своими,

Вдруг становятся так близки,

Словно это ещё один мост сваями

Щупает дно реки.

* * *

И так они жили и были,

Покуда хватало пыли,

Покуда пыль за лёгкие их хватала

И пузырилась далее вполнакала.

То, что каждый вечер они зажигали,

Горело не ярче настольной лампы,

Но их стол поджимал все четыре лапы,

Не иначе как в ожиданьи лавы.

И всё время что-то кривилось влево.

Иногда они ложились валетом,

Согревали друг другу ноги,

Составляли друг с другом знаки,

Как будто бы что-то знали.

У них ничего не росло на окнах,

Но они прорастали сами.

Итак, они жили и были,

Всякими, в чём-то почти любыми,

Покуда их общее тело не стало огнисто-синим,

Точно некое дело, пахнущее керосином.

* * *

Когда съезжаешь с моста,

Наш красивый город видно во всех местах,

Едешь себе ни о чём,

Думаешь просто так.

Он бы мог уместиться на двух листах,

Но зимой листья к солнцу не тянут жил,

А он дышит, как будто всегда так жил,

Чтобы я так жил

И чтоб ты так жил;

Погляди, вся грудь у него в крестах,

Вся голова – в кустах...

* * *

Я заплываю в долгий-долгий сон.

(А наяву я плавать не умею.)

Немею телом и болтаю тем,

Что в глубине.

Там голубое что-то или не.

Мне хорошо, как будто я во сне.

Я вас не трону. Также вас и вас.

И вы меня не троньте, не качните,

Я пробираюсь будто бы по нити,

Протянутой между закрытых глаз;

Я вся в себе, как никогда, сейчас –

И там, во мне – такое вам не снилось, –

Сама себе команда и компас,

Я так плыву, как отдаюсь на милость,

И вширь на милостыню будто раздаюсь.

И раз, и два; на «три» как будто ближе

Прозрачный город сбитых одеял –

Ещё не знаю, что я там увижу,

Где бровь и глаз никто не разделял,

Где я уже не плоть и позвоночник,

Скорее вся – ночник и поплавок –

Растерянно качаюсь между прочим

Постельным скарбом, скомканным у ног.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Михаил Гронас - в "Новых Известиях".



На прошедшей неделе Лауреатом Поэтической премии «Московский счет» стал Михаил Гронас за сборник «Краткая история внимания», и это замечательный повод рассказать о его творчестве.

Сергей Алиханов

Михаил Гронас родился в Ташкенте в 1970 году. Окончил Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова (филологический факультет) и аспирантуру Кафедры славистики Университета Южной Калифорнии (Лос-Анжелес).

Стихи публиковался в журналах: «Новое литературное обозрение», «Волга», «НЛО», «Критическая масса», «Новая русская книга», «Зеркало», в альманахе «Вавилон», на многочисленных ресурсах Сети.

Автор сборников: «Дорогие сироты,» «Краткая история внимания».

Творчество отмечено премиями: «Андрея Белого», «Московский счет».

Работает ассоциированным профессором Дартмутского колледжа (Гановер, США).

Поэтический язык — свободный, полифонический, и в каждом стихотворении доведенный до некоего «пограничного состояния», и всегда предельно ясен. Просодия насыщена взаимозвучными аллитерациями — слова в пространстве, словно осенняя листва, висят или кружат в прозрачном и безграничном сентябрьском воздухе.

Но едва отводишь взгляд от текста, как эта предельная поэтическая ясность, только что доставившая столь яркое — пусть и краткое — эстетическое наслаждение, вдруг начинает требовать некой внутренней транскрипции сложных и многозначных смыслов. Невольно опять возвращаешься к тексту:

тело жилое, в нем же живет жилец

да не один, еще соседи, родня

день ото дня толкотня кровяных телец —

что тебе до меня?

то ли дело

лечь на дно родной речи

глядеть на то, как она зацветает в протоках,

и снова ползти по дну в иле до слов прости, пойду или

мне одиноко

Прямо из общаги МГУ — по свидетельству нашего автора Андрея Новикова-Ланского — тридцать лет назад Михаил Гронас отправился в Америку. И оставил развиваться все процессы, сформировавшие нашу текущую действительность, — без своего пригляда и присутствия — и деиндустриализацию промышленности «низких технологий», и возникновение буржуазии при отсутствии капитализма, всю мимикрию советской ментальности, и десакрализацию агитационных слоганов — превращение их в рекламные ролики, и другие, так сказать, важнейшие события эпохи. Все что сформировало и молодежные сленги, и подспудные значения, и обиняки, все цивилизационные тренды с местными характерными особенностями и, главное, то, что контекст языка социалистической утопии оказался имманентно присущ характеру самого социума — все это поразительным образом ощущается сейчас в текстах Михаила Гронаса, словно он всегда был здесь!

И тридцать лет пригодились как раз для того, чтобы поэтически засвидетельствовать — все эти перемены оказались блефом. Поэтому ни ностальгии, ни трогательных и так свойственных эмигрантской лире реминисценций, у Гронаса в его поэзии нет.

А есть и, каким-то непостижимым образом, воплощенная в тексты сама жизнь, вдохновенно и трагически выраженная совершенно необыкновенным новым поэтическим языком. Каждый слог, каждая цезура цепляет, а строфа сразу и навсегда запоминается:

Вот и мне прокололи ладонь смотрят в нее говорят

долдонь дурак ничего не помнишь

Это чужой язык враг лег на покой стал на постой его

никак не прокормишь

Желтые зубы его лошадей выедают солому из стен

моего глинобитного дома

Я не твой я не так я по-другому а как пока не припомню

Хочется надеется, что само провидение направило судьбу и творчество Михаила Гронаса—позаботиться «о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него (в очередной раз) в грамматическую зависимость» (Бродский).

В Санкт-Петербурге, в конце декабря прошлого года, в помещении интернет-магазина «Порядок слов» при поддержке музея Иосифа Бродского «Полторы комнаты», состоялся проникновенный и возвышенный поэтический вечер Михаила Гронаса —

https://youtu.be/iQjP_udsKtU

Творчество поэта породило множество статей и откликов.

Александр Марков, доктор филологических наук, теоретик культуры и критик отметил: «Новая книга Михаила Гронаса кажется светлее и прозрачнее... расширились возможности поэтической речи… Гронас учит не искусству отвлечения, но искусству привлечения... Мы уже дома, мы уже подхватили какую-то родную вещь или родное слово, хотя бы еще не связали ничего необходимыми метафорами, как в старой лирической поэзии… Ассоциации включаются раньше, чем распоряжение структурами опыта, и Гронас показывает, что эти ассоциации оправданы, потому что сознанию есть куда глядеться, а распорядиться слишком пустыми мирами оно всегда успеет...».

Линор Горалик поэтесса, переводчица восхищена: «Краткая история внимания», кажется мне совершенно потрясающей, - и совершенно цельной книгой, а не «сборником стихов»; у меня осталось впечатление, что в голове у автора существует ясно видимая им космогония, и сама фигура автора в ней - очень малое небесное тело: от всего удаленное, всему открытое, во всем потерянное, ничему не подчиненное - и со всем связанное...».

Обозреватель «Коммерсанта» и поэт Виктор Гулин отметил в своей газете: «Читая тексты сборника в прямой последовательности от первой до последней страницы, попадешь в новое авторское измерение с его парадоксами времени, логики, пространства... Такая вот новая вселенная, которую рассказал Гронас, как некогда Хокинг в своей «Краткой истории времени».

Гронас работает с языком — создает свой синтаксис, чтобы сказать о том и так, о чем нельзя сказать иначе.

Он выходит за привычные принципы построения предложений и слов, дальше знакомых нам лексических значений, изобретает новый способ извлечения смыслов...».

Поэт Василий Бородин (сайт COLTA.RU) поделился: «В новой книге не то чтобы больше строчек-формул, обкатанных, как плоские, годами один о другой бьющиеся в воде камни, — но они тут как будто ТЯЖЕЛЕЕ — особой тяжестью одновременно трагической тревоги и глубокой, спокойной определенности... герой и время, кажется, заключили относительный мир: вера оказалась общей и ушла на ту, уже неотменимую, глубину, из которой светится счастье пусть «предварительной», но надежной спасенности...».

И вот стихи:

***

Небо не то и темнота не та.

На теплой круглой слезе стоит и боится упасть

Кто, скажи мне, кто

Ктот или кта?

Да, я забываю родство,

Но на мне отпечатки

Пальцев твоих, розовоперстый час.

Я городской раствор

Я остаюсь на сетчатке

Я существую сейчас

***

Где то на дне меня меня

Лежит монетка звеня звеня

Когда я прохаживаюсь туда сюда

По совершенно голой земле

По совершенно голой земле

Кто тебя вымыл, земля земля?

Кто тебя вынул, из тьмы изъял

Можно с тобою или нельзя?

Я до угла, а потом долой

Я до угла, а потом домой

Здравствуй, пространство

Привет, рассвет

Как дела, мгла?

***

никому

никому неинтересно

что бормочет кровь, которой тесно

плыть по руслам узким и коротким

черепной коробки

все сердца

все сердца за загородкой

ты один твое сердце неваляшка

ходит легкой неряшливой походкой

фляжка крови

фляжка крови за спиной

* * *

лети меня свет

теням ответ

и ветра ветошь

за окном забывают как будет утро

и я подсказываю первую букву

ни на да

ни на не

ни на и

непохоже

мироздание

ни на бы

ни на будто

снова в комнате я никак не вспомню те слова

которыми там за шторами я сотворил утро

лети меня свет

***

тело жилое, в нем же живет жилец

да не один, еще соседи, родня

день ото дня толкотня кровяных телец —

что тебе до меня?

то ли дело

лечь на дно родной речи

глядеть на то, как она зацветает в протоках,

и снова ползти по дну в иле до слов прости, пойду или

мне одиноко

***

1.

Вот и мне прокололи ладонь смотрят в нее говорят

долдонь дурак ничего не помнишь

Это чужой язык враг лег на покой стал на постой его

никак не прокормишь

Желтые зубы его лошадей выедают солому из стен

моего глинобитного дома

Я не твой я не так я по-другому а как пока не припомню

2.

это ты это я это между нами

это океан с двумя днами

но я — ни на одном

посторожи мою душу

пока я

не вернусь, захлебываясь, спотыкаясь

русская речь

я пройду тебя снова

и выйду на одну остановку

раньше чем смерть

* * *

Небо, на небе еще одно небо,

И небо над ним.

Глядя на них, и я становлюсь не одним.

Не одним, так другим.

Не все ли равно, двойное дно надо мною

Или оно одно?

Заперт и заперт.

Непонятно, где

Восток, где запад,

Какой поклониться звезде.

Выслушать изволь,

Сколь бестолков

Я, бредущий вдоль

Перистых облаков.

И заведи меня за

Ширму заката, сестра,

Куда закатилась слеза.

* * *

что нажито – сгорело: угли

пойду разгребу золу может найду железный рублик (давно не в ходу) или юлу

в бывшем детском углу

а на бывшую кухню не сунешься – рухнет: перекрытия слабые, основания, стояки

мы мои дети мои старики оказались на улице не зная куда и сунуться

впрочем господь не жалеет ни теплой зимы ни бесплатной еды

оказалось, что дом был не нужен снаружи не хуже

и всё потихоньку устраивается

наши соседи – тоже погорельцы

они

отстраивают домишко

не слишком верится в успех этой новой возни: они ж не строители а как и мы погорельцы но дело даже не в том а просто непонятно зачем им дом – будет напоминать о доме

дома о домах люди о людях рука о руке между тем на нашем языке забыть значит начать быть забыть значит начать быть нет ничего светлее и мне надо идти но я несколько раз на прощание повторю чтобы вы хорошенько забыли:

забыть значит начать быть

забыть значит начать быть

забыть значит начать быть

* * *

осень

сломанный мир на обочине стынет

никто не починит

никто не поправит оси

просто:

сиди и поддакивай

пока о тебе разглагольствуют

родство и сиротство

и дарят друг другу подарки

* * *

трубку никто не берёт а как она там орёт надрывается представляешь?

а никто

собственно я звонил сказать именно то

что сказала трубка:

четыре шесть восемь двенадцать звуков

не отличных один от другого

один не важнее другого

только это – ничего другого

* * *

1.

сегодня война

переговоры завтра

но мы-то знаем

что переговоры и есть

поражение

сегодня вода

спасательные суда завтра

но мы-то знаем

что спасением

захлебнёмся

сегодня война

люби меня

сегодня вода

люби меня

сегодня

сегодня война

люби меня

сегодня вода

люби меня

сегодня

2.

если оно и поле –

то с какими-то дырами, прорвами

идёшь идёшь, а уже и тонешь

тонешь тонешь,

а уже идёшь под водой

дышишь через тростинку

дышишь дышишь

выбираешься

почти ничего не помнишь

ПОЧТИ НИЧЕГО НИГДЕ

нищий встретил нищего говорит пойдём что-нибудь поищем что-нибудь найдём может ночь под днищем лодки проведём

давай

обойдёмся без давай останемся вне потому что в окорот

и в обрез того что в огне

или наоборот

почти ничего нигде

сокращён по карточкам роздан наш дневной рацион

завтра останется к звёздам идти на поклон

послезавтра к воде

почти ничего нигде ни о чём не поёт ни на каком языке

о авиационный налёт наших отцов и наш – на языке

* * *

я сегодня остался без тела:

январь

вместо меня блестело:

январь

опусти руку

нашарь

глазное яблоко:

лежит

на глазном дне

обо мне

обо мне

это яблоко

лежит

обо мне

нырни за ним вне

верни меня мне

нырни за ним вне

верни меня мне

нырни меня мне

нашарь

* * *

я сирота и беженец

нету мне прибежища

у меня разорвана

родина врагом

был у меня батюшка

была у меня матушка

а теперь раздавлено

всё это сапогом

на рижском на казанском

и на ленинградском

я теперь живу

и это у меня дом

поэтому печальный

я сирота вокзальный

что у меня разорвана

родина врагом

* * *

слава богу тебе мы любим простое,

голубка, и сердцу не жёстко

и небес распускается свитер по нитке

и на кухне отходит извёстка

потому что дозволено раз заглянуть

разведать дивны ли дела

у тебя за спиной ангелa, ангелa

голубка, и сердцу не жёстко

* * *

какая птица в клюве принесет воды

и на такие дела кто благословит?

и птица и вода и благословит

но не забывай:

переезд

переезд

тот кто должен прийти

придёт по какой дороге?

какого числа?

числам и дорогам –

несть числа

но вот стол –

мы писали

наши пальчики устали

вот пол –

мы плясали

наши пальчики устали

наше тело растолстело

мы переезжаем

и не забывай:

бог пустыни

и кровяной реки

выведи нас отсюда

сюда же

бог пустыни

и кровяной реки

выведи нас отсюда

сюда же

* * *

Неужели не смогу

Лететь вослед тебе во мглу,

Неметь вослед твоим губам.

И неужели не отдам

Былого жаркие гроши

Или грядущего аршин

За возмущение орбит –

Так мироздание скорбит

Об умирающей звезде

О ты – нигде и ты – везде.

* * *

Иди за мной, когда земля в зените –

Твоих занятий и твоих событий

Редеет лес, прибой ослабевает –

С тобой соединенья не бывает,

Но и разлуки – тоже не предвидим;

Тобой любим, тобою ненавидим,

Тобой забыт и, стало быть, зарыт

В фундамент твоего ночного дома,

Я снова рядом – ты не упадёшь –

Иди за мной, не зная, что ведомый,

Не зная, что идёшь.

ШАББАТАЙ

– мой детский страх – султан турецкий – песок и прах и струйка дыма все мудрецы отцы народа признали что моя свобода необъяснима

– итак ожиданье исполнилось мирозданье наполнилось мною иду не с войною сразу с победой имя моё исповедуй

– меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка

и произнесу

– меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка

и произнесу

– меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка

и вот

произношу:

* * *

сделай так

чтобы

сей гроб открылся на

ту улицу тот подъезд –

ты

помнишь

у тебя ведь

ключ

не от наружи

нет

от наручников –

открой

руки

и оставь нас

насовсем

ты всё равно всё

запомнишь

ты всё равно –

всё

* * *

настоящее,

прошедшее и будущее –

стариков сепира и ворфа детища-чудища.

по-настоящему

время делится

на ноющее, колющее, тупое

и с тобою.

* * *

скоро скоро на земле

не останется прокорму

не останется простору

куда нам тогда идти?

знают наши старики

как укрыться под землёю

многие из них давно

поселились под землёю

может быть у них спросить?

знают наши рыбаки

как укрыться под водою

многие из них давно

поселились под водою

может быть у них спросить?

а ещё у нас младенцы

знают как куда-то деться

между животом и сердцем

у другого человека

может быть у них спросить?

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Звуков не помню музыки проворной,

Таксомоторной, водопроводной,

Что же с того, что забыты ключи?

Ты меня пустишь, когда б ни явился я,

Кто там небесные? кто ненавистные?

Эти событья недавно описаны –

Раньше ищи.

Раньше, бывало, курили овальные,

И проникать в помещенья подвальные

Нам не мешали ничьи патрули.

Милый шофёр, я вернулся к возлюбленным,

И о моём приближеньи раструблено,

На стол накрыто, и красное куплено –

Вот сюда подрули

* * *

1.

Эти лица новые

без знака и значения,

только что добытые

из мрака и смущения.

И ветр, обуревающий

твой вагон, метро, метро

и поезд, отбывающий

сию минуту.

2.

Прикосновение стоит

Восемьдесят золотых

Ум помутившийся стонет

В восьмидесяти головах

Восемьдесят раз

Я выходил и входил

В восемьдесят глаз

Зорко за мною следил

И не пастух и не пастырь

А постовой

С сумеречной клыкастою

Головой

3.

А кто сидит напротив?

Это мои родные,

Забывшие, что мы братья,

И от этого только ближе.

Я одолжу их облик,

Подержу немного под веком

И пересяду в другую

Прямую чёрную реку

4.

Не танки, не подводы,

Не военные катера


Увозят меня на фронт,

А лифты, такси, метро.

Ты слышишь – уже пора,

Уже звенит серебро

Рожков моей несвободы –

Не забыть бы зонт

* * *

кто я такой чтобы лежать на этой кровати

и целовать твои запястья?

завтра найдётся кто-нибудь повороватей

но и понесчастней

господи, пусти меня по́ миру голым

уже получил свою награду

уже допущен языком горлом

к горному винограду

когда глаза сливались с другими глазами не считаясь слезами

не вникая

кому принадлежит какая

* * *

не люби не люби не целуй не целуй никого не веди никогда не веди никуда ты лежишь в коробке́ ты дрожишь налегке в холода

вот болит вот устал но уста это рот да и тот ещё тот ещё то говорит ещё та пустота и осадок с утра то ли рыба на суше то ли голос в воде не надо не надо не слушай

* * *

крошки бродят под столом

и хотят собраться в хлебушек

как живое серебро

негодующих и требующих

налитое через край

бьётся льётся вьётся варево

выбирай или вбирай –

выговаривай

* * *

ни у кого уже никакого добра не осталось

холодно стало, а раньше было теплей –

вот элегия жизни моей

а правило жизни –

избегать в переходах нищих, слепых,

которых сам слепей

когда из метро выходишь воздуха клей

разводить руками

потому что

ни у кого уже никакого добра не осталось

* * *

вчера моя душа, пока я спал,

сходила на разведку, я приснился

двоим: подруге и её мамаше.

подругу я пытался завезти

в Ташкент, подруге я пытался

порезать руки бритвой, а мамаше –

я показался жалким

проводить

родное время в рукавах подземных

и никогда наверх не выходить

* * *

На светлых пластинах небес

Проявляется тьма,

Внедряется бес

В богомольные наши дома.

и родной и родная приходят рыдая и делится клетка грудная

Неба багровый разрез, –

Замечаешь, кума:

Время проходит вразрез

С направленьем ума.

и родной и родная приходят рыдая и делится клетка грудная

* * *

А я лежу раскрыт,

Навыкат и навзрыд,

И после часа ночи,

Холодная вода

Потери и труда

Твои причалы точит.

Заснувший водопад –

Орфей спускался в ад

Подобною тропиной.

И нежный орфелин,

Неведомо чей сын,

Сходил под кров мышиный.

Всё это – ерунда.

Высокая вода

Гуляет на подворье.

Ты мне неразрешим,

Но знаешь, что с вершин

Положено по двое,

И руки подаём,

И падаем в проём,

И лестничная клетка

Вздыхает и грустит,

И где-то шелестит

Поломанная ветка.

* * *

1.

сердце

зарослях артерий сосудов

иссиня-красная жаба

маленькими глотками

лакомую чёрную воду

прозрачная бабушка

окликающая во сне

не живых но мёртвых

жгущее руки занятие

перетягивать времени жгут

безо всякой надежды

2.

Человек делается прозрачным

И его можно увидеть только во сне

Ибо сон – известное дело

А наяву можно услышать как скрипят половицы

Под его стопою

Мы с тобою

Ничему не очевидцы

Скоро вместе

Пойдём на запах солнца

Все земные и небесные вещи

Вовремя приходят и уходят

И всегда всегда

Звенят белые стены града

3.

Перед смертью

Она не покаялась

А поплакалась

Закружилась голова

Русская и еврейская пасха

И холодно и укройте

После смерти

Она вышла во двор

Где рубили мясо

И чистили рыбу

И подумала:

«Неглубокий неглубокий мрак

Собственно видать и так

Но когда глаза пообвыкнут

Вся местность

На знакомой знакомой ладони»

* * *

ах ни ветхозаветно, ни новозаветно не прожить

эти сорок минут –

только шапку надвинуть и плакать.

и куда эти двое меня по дорогам ведут?

это боги спускаются с гор

выходи с головой непокрытой

ибо мы – разговор.

слёзы – чище

так и надо дышать –

наполняться болезнью, бедой

на высоком кладбище

* * *

незачем тебе

ходить по общаге

копеечкой ковырять стену

пинать коробки

на краю добра

горит твоё сердце

дым от лица имя отца огня

жалко того что

не случилось

* * *

под мостами скрываются зэки

и те кого жалко

они подымают тяжёлые веки

тянут руки привыкшие жать кровавую жатву

по городу ходят цыгане

их красное печенье замешано на обмане

они меня обязательно заманят

и изранят

так я думал

* * *

Песня во рту, будь не песня, а горькая вода, желчь.

Ни жечь, ни жалить не надо: просто течь –

Как течь в борту.

Ибо вот: по грудь, по лоб.

Нет не жуть какая-нибудь, не потоп,

А уверенность терпеливых вод

В том, что прилив.

А что поделаешь,

Скажи,

Что поделаешь?

Сложи

Оружие.

В такие дни –

Тони.

* * *

Пуста подзорная труба,

Пусты гроба,

Покойники ушли в кусты –

Мостить мосты.

Лишь тот, кто мог пустой башкой

Как мастерком

Повыскрести весь верхний слой

Под потолком –

Лишь тот и выберется вон,

Через дыру.

А я не он, а я не он –

И я умру.

* * *

ох проколота моя лодочка

в двух местах ядовитой иголочкой

водички не вычерпать ковшиком

не унять уговорами штормика

не нанять удалого матросика

чтобы вывел на сухонький бережек –

нет таких денежек

* * *

мир утлый минутный небезопасный смотри: уже утро давай зайдем внутрь

внутри – запасы тысячелетние, утварь, всё – непоследнее

там-то я и составлю карту твоих морщин и буду водить отряд любопытных ресниц сверху вниз

ниц

* * *

я стою на границе тела

и хочу раствориться в сердце

только, сердце, быстрее,

быстрее, ещё быстрее,

давай кто первый истлеет,

отсюда до вон того дома

* * *

Несколько лиц на самом дне...

Несколько дней у самых границ...

Ничего-то я не умею хранить:

всё гниёт в моём погребе.

Ох, братишки, чтобы не начало гнить,

надо выбрасывать вовремя.

* * *

свет небес:

снег

легкий год:

двое

легкий бог:

с нами

на весах:

дождь

на часах:

снег

на глазах:

лес

вверх и вниз:

ход

по нему:

лез

вверх и вниз:

двое

* * *

веди нить, портной,

единить со мной

ткань чужих родов

или городов

крепче шей – ищи

шейные хрящи,

позвоночник вдень

вышей ночь и день,

выше и прочней

чтобы не сносить

до дыр до бахромы

до похорон зимы

* * *

день ото дня отличить не умел

хотя их граница очерчена мелом

на чёрной доске, ногой на песке,

телом на теле

хотя между ними таможни, таможни

и когда проезжаешь границу дней

пограничник в купе стучится сильней

сердце бьётся тревожней

RELIGIO

Наша вера – бульдожья.

Увидим кого святого

Челюстями – цап – и готово!

И по бездорожью,

по грязи

тащат нас за собой.

Не теряем надежду,

ибо нет связи

надёжней

чем между

челюстями

и тем что попалось между.

* * *

шесть утра

дожил

сдюжил

ура

семь утра

в комнату входит

мура

и мурыжит

иже

нарицается

тоже

мурой

умой

лик

мой

вода

корни

зуба

и корни

дуба

требуют ухода

свежее

бельё

моё

лежит в шкафу

взять с собой в ванную

майку нерваную

фу

восемь утра

я не пойду туда

и не пойду никуда

фу

и не пойду

и не пойду

и не пойду

никуда

* * *

отпусти меня, не сжимай, плюнь на фига тебе такой безобразный лунь? а всё жмёшь меня, ждёшь когда приду, в рот суёшь еду, в грудь суёшь ерунду –

ослобони меня, слышь, у меня в голове завелась мышь

или две

* * *

брат, пусти меня обратно

– не пущу не пущу

брат, прости меня обратно

– не прощу не прощу

брат, мне холодно и хладно

– ну и что? ну и кто?

это я твой брат пернатый на погибели женатый в час невыгодный рождённый замерзаю охлаждённый ног не чувствую и пяток рог не чувствую и маток смерть колени обнимает смерть последнее снимает вот я гол и вот я наг брат скорей со мною ляг

* * *

пусто мне, пусто. сети пустые и письма пустые пришли,

дети, которых нашли, убежали обратно в капусту,

в смете нули там, где прибыли, и там, где расходы – нули,

ой, куда же мы прибыли, куда же нас завели

все ухищренья искусства, затеи безделья, зелья какие-то,

привораживающие порошки –

оказались вредны для башки.

то-то теперь посмеётся над нами цунами,

то-то теперь ураган на рога нас подымет и на смех,

зря мы незрячи, зря не стояли мы насмерть,

то-то теперь полежим как старорежимные клячи,

выклянчивая на старость чего у других осталось.

* * *

долго ли коротко ли

больно ли холодно ли

темнеет светает

дорога до бога видна

тебе не подняться голос твой бледен

но друг

ты слышишь как воды на кухне

шефство берут

над тишиной над тишиной

возлюбишь, о брате, простое наличие

об отсутствии заплачешь как стена

стенания добрые по телефону друзей

шефство берут

над тишиной над тишиной

* * *

а теперь опять подробнее:

помню

как сижу в детском садике на раскладушке

и ко мне по коридору приближается воспитательница толстая так что кажется что это несколько человек

идут в обнимку

а я пытаюсь

обхватить руками свою ногу в толстом месте

и у меня почти получается

и я тогда думаю

вот мне мало лет и вот я сейчас думаю что-то но важно что я вот так же буду потом потом думать

а это буду всё равно я и буду совсем другой в голове но останусь мной и когда потом буду думать то вернусь сюда в детский садик и себя увижу и это буду я и вот я тогда думаю что я тогда вижу себя но позже и это один человек тот же то есть я протянут и уже неизменен

и дальше возраст не важен всегда буду тот же

и сам себя оттуда пойму в ту сторону и в эту это уже я

* * *

я помню как я начинался моему появленью сопутствовали такие явленья как дождь и асфальт промокший пахнет лучше всего на свете и оставь меня там не тащи меня дальше ни в лифт ни по лестнице я хочу здесь я хочу скоро или пришли кого-нибудь из тех за кем я обычно хожу и послушно тогда побреду

* * *

дорогие сироты,

вам могилы вырыты

на зелёной пажити

вы в могилы ляжете

и очень нас обяжете

очень нас обяжете

* * *

и опять:

меня у меня не отнять

да кто ж отнимает?

человека такого – нема

все же всё понимают

просто – зима

белые ладошечки

на голову кошечке

потрогала под окнами

продрогла и подохла

или умерла

и все дела

а ты такой бояка

ляг-ка

в доме тепло

окна заделаны ватою

двойное стекло

матовое –

граница на замке

* * *

а для святых твоих был величайший свет

и величайший снег был для твоих прохожих

и всякий человек сложился бы как ножик

когда бы не глядел кому-нибудь вослед

* * *

за сушей за морем засушен заморен голем ли жид ли лежит болен

что поделаешь, чебурашка?

схаркиваешь полтела. вскакиваешь: вспотела

рубашка.

и во всём этом идея одинокой болезни мол эллина иудея жись – слизь, которой велено заниматься лелеять.

и вот взлелеяна.

и вот за какие-то

двадцать

минут

вся вышла

вся – тут.

***

дом обесточен мир не светел подними листочек с полу

напиши кому позвонить в случае ночи и положи так чтобы

я заметил

я ведь никаких передач не слушаю и не знаю что делать

в этом случае говорят что самое лучшее спать лечь —

так ли?

извини что я тебя этим мучаю, беспокою и все такое...

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Василий Струж - "Новые Известия"




На прошедшей неделе в Волгограде отметили 60-летие поэта Василия Стружа, которое праздновали вместе со 100-летним юбилеем самой многочисленной в Поволжье Волгоградской областной писательской организацией. Мы поздравляем юбиляра и расскажем о творчестве поэта.

Сергей Алиханов

Василий Струж родился в 1961 г. в Волгограде. Окончил Волгоградскую Академию госслужбы — факультет «Финансы и кредит», Лите5ратурный институт имени М.Горького.

Изданы книги: «Косноязычие», «Сжечь!», «Корова для детей», «Звонок соловью», трехтомник «Красота».

Живет и работает в Волгограде.

Член Союза писателей России.

Предельная искренность и внутренняя правдивость в стихах Василия Стружа воплощается в удивительную образность. Используя слова и выражения классического русского словаря, поэт создает неологизмы, что позволяет ему постоянно оказываться «за пределами таинственного круга», о котором говорил еще Велимир Хлебников — основатель подобной поэтики, продолжателями которой была и Лианозовская школа.

Единый поток поэтической речи Василия Стружа вбирает и разные стихотворные размеры, и артистическое преобразование синтаксических норм, и все это воплощается в тексты с характерным и естественным стилевым своеобразием — с необыкновенным, всегда узнаваемым нутряным модернизмом. Поэт воплощает в стихах события, явления — в полном спектре нашей постоянно усложняющейся действительности.

Лирический герой Василия Стружа существует и живет среди множества, слышимых в строфах, звуков, шумов, электронных эхосигналов, порождённых актуальной социальной средой, в текущем сверхнасыщенном и сверхсюжетном времени:

Зачем тебе мои подвалы,

Когда, с безумием в ладах,

Ты неба тучные завалы

Пересекаешь лёгким «Ах»?!

Лети! Грешно такую пачкать.

Один я грязь своей души

Перетрясу, переиначу.

А ты лети, душа, дыши!

Перечитывая стихи Василия Стружа — а у поэта на «стихи.ру» 70 тысяч читателей! — по-новому осмысливаешь строки Евгения Баратынского: «...не погиб какой-нибудь неправедный изгиб сердец людских пред нами обнаживший...». «Не погиб» — значит остался запечатлённым, промелькнув в зеркале подсознания, сам краткий миг словотворческого озарения:

я обижаю сновидения

и гоголем по ним хожу

доводит бес до обалдения

и стыдно поутру Стружу

или

объегорив псов грызучих

кот взабрался на забор

потому что в небе лучше

на земле собачий вздор

Вполне может случится, что подобные зарисовки — провозвестник нового…

О творчестве поэта написаны статьи.

Татьяна Данилова — культуролог и критик, подчеркивает: «Сегодня Василий Струж достойно и оригинально представляет в современной русской литературе волгоградскую поэзию, давшую таких значимых поэтов, как Михаил Луконин, Маргарита Агашина, Василий Макеев.

Поэзию Стружа отличают яркость языка и своеобразие взгляда на мир... это и поток поэтического сознания, обрушивающий на читателя лавину образов и речевых экспериментов... поэт держится внешне спокойной, почти традиционной манеры, хотя ритм эмоциональных перепадов... бешеный, как горная река, закованная в тесное ущелье... Верность слову для души обходится очень дорого...».

Станислав Куняев — поэт и редактор, наш автор написал: «В советские времена многие молодые поэтические таланты, мечтавшие поскорее издать первый сборник и вступить в вожделенный Союз писателей, усердно сочиняли себе трудовую биографию... С нашим автором все обстоит иначе. Ему нет нужды притворяться. Трудовая воспитательная колония была? — Была. Работал на северных нефтяных приисках? — Работал. Колхозная крестьянская жизнь? — Да он до сих пор в ней барахтается.

Сумасшедшие попытки «выйти в люди», добиться успеха любой ценой, завоевать место под солнцем в наше алчное время отражены в творениях Василия Стружа и с трагическими, и с комическими подробностями.

Ему не нужно тратить силы на освоение языка нынешней простонародной жизни. Её косноязычие — его сущность. Он другого языка не знает. Правда, особенность его косноязычия в том, что, разгребая эту словесную груду, эти сорняки и чертополохи, вдруг нащупываешь в их гуще жемчужные зерна, отливающие подлинным поэтическим блеском...».

Олег Куимов — прозаик и критик, поделился: «...в современной, омассовлённой литературе тонны и тонны стилистически выверенной макулатурки — совершенной по форме и абсолютно обезличенной и выхолощенной. Строгое соблюдение правил силлаботоники — вовсе не гарант достойной поэзии. У поэта Василия Стружа всё как раз наоборот. Его стилистическое «прихрамывание» становится платой за сохранение мысли. ...одним словом передана целая картина — «острожный чертополох». Именно что к острогу и приводит такой чертополох...

Искренность Василия — искренность так и не повзрослевшего ребёнка…

Настоящий поэт должен сказать что-то новое, что-то такое, что оставит след в душе... Струж, при всех своих недостатках, самобытен, колоритно живописен, остро социален, а его поэтический почерк не сравним ни с чьим. Он стоит особняком, — ну, никому не повторить его талантливого косноязычия! Да и не нужно. Пусть Струж будет один такой...».

Особо трогает мнения под никнеймами:

— «Напоминает детский рассказ про подарки дядюшки...) Но это и для взрослых актуально!»,

— «...вы так точно описали все эмоции и чувства, спасибо Вам…».

И наши читатели, возможно, испытают благодарность:

ГЛУБОКИЙ ЛЕД

Лед не ведает греха

потому как нет соблазна

в ледяной горе стиха

холод гениеобразен

лед не выражая благ

благо по своей природе

ледяным желаньем наг

откровенней зверя хода

ВОЛЧЬЯ ЯГОДА

я собираю волчью ягоду

хоть несъедобная она

но несъедобное и яблоко

являлось оны времена

никто меня не остановит

теперешние времена

перерастут назавтра в оны

где волчья ягода ядна

Collapse )

Василий Струж - на Заглавной странице "Новых Известий"






На прошедшей неделе в Волгограде отметили 60-летие поэта Василия Стружа, которое праздновали вместе со 100-летним юбилеем самой многочисленной в Поволжье Волгоградской областной писательской организацией. Мы поздравляем юбиляра и расскажем о творчестве поэта.

Сергей Алиханов

Василий Струж родился в 1961 г. в Волгограде. Окончил Волгоградскую Академию госслужбы — факультет «Финансы и кредит», Лите5ратурный институт имени М.Горького.

Изданы книги: «Косноязычие», «Сжечь!», «Корова для детей», «Звонок соловью», трехтомник «Красота».

Живет и работает в Волгограде.

Член Союза писателей России.

Предельная искренность и внутренняя правдивость в стихах Василия Стружа воплощается в удивительную образность. Используя слова и выражения классического русского словаря, поэт создает неологизмы, что позволяет ему постоянно оказываться «за пределами таинственного круга», о котором говорил еще Велимир Хлебников — основатель подобной поэтики, продолжателями которой была и Лианозовская школа.

Единый поток поэтической речи Василия Стружа вбирает и разные стихотворные размеры, и артистическое преобразование синтаксических норм, и все это воплощается в тексты с характерным и естественным стилевым своеобразием — с необыкновенным, всегда узнаваемым нутряным модернизмом. Поэт воплощает в стихах события, явления — в полном спектре нашей постоянно усложняющейся действительности.

Лирический герой Василия Стружа существует и живет среди множества, слышимых в строфах, звуков, шумов, электронных эхосигналов, порождённых актуальной социальной средой, в текущем сверхнасыщенном и сверхсюжетном времени:

Зачем тебе мои подвалы,

Когда, с безумием в ладах,

Ты неба тучные завалы

Пересекаешь лёгким «Ах»?!

Лети! Грешно такую пачкать.

Один я грязь своей души

Перетрясу, переиначу.

А ты лети, душа, дыши!

Перечитывая стихи Василия Стружа — а у поэта на «стихи.ру» 70 тысяч читателей! — по-новому осмысливаешь строки Евгения Баратынского: «...не погиб какой-нибудь неправедный изгиб сердец людских пред нами обнаживший...». «Не погиб» — значит остался запечатлённым, промелькнув в зеркале подсознания, сам краткий миг словотворческого озарения:

я обижаю сновидения

и гоголем по ним хожу

доводит бес до обалдения

и стыдно поутру Стружу

или

объегорив псов грызучих

кот взабрался на забор

потому что в небе лучше

на земле собачий вздор

Вполне может случится, что подобные зарисовки — провозвестник нового…

О творчестве поэта написаны статьи.

Татьяна Данилова — культуролог и критик, подчеркивает: «Сегодня Василий Струж достойно и оригинально представляет в современной русской литературе волгоградскую поэзию, давшую таких значимых поэтов, как Михаил Луконин, Маргарита Агашина, Василий Макеев.

Поэзию Стружа отличают яркость языка и своеобразие взгляда на мир... это и поток поэтического сознания, обрушивающий на читателя лавину образов и речевых экспериментов... поэт держится внешне спокойной, почти традиционной манеры, хотя ритм эмоциональных перепадов... бешеный, как горная река, закованная в тесное ущелье... Верность слову для души обходится очень дорого...».

Станислав Куняев — поэт и редактор, наш автор написал: «В советские времена многие молодые поэтические таланты, мечтавшие поскорее издать первый сборник и вступить в вожделенный Союз писателей, усердно сочиняли себе трудовую биографию... С нашим автором все обстоит иначе. Ему нет нужды притворяться. Трудовая воспитательная колония была? — Была. Работал на северных нефтяных приисках? — Работал. Колхозная крестьянская жизнь? — Да он до сих пор в ней барахтается.

Сумасшедшие попытки «выйти в люди», добиться успеха любой ценой, завоевать место под солнцем в наше алчное время отражены в творениях Василия Стружа и с трагическими, и с комическими подробностями.

Ему не нужно тратить силы на освоение языка нынешней простонародной жизни. Её косноязычие — его сущность. Он другого языка не знает. Правда, особенность его косноязычия в том, что, разгребая эту словесную груду, эти сорняки и чертополохи, вдруг нащупываешь в их гуще жемчужные зерна, отливающие подлинным поэтическим блеском...».

Олег Куимов — прозаик и критик, поделился: «...в современной, омассовлённой литературе тонны и тонны стилистически выверенной макулатурки — совершенной по форме и абсолютно обезличенной и выхолощенной. Строгое соблюдение правил силлаботоники — вовсе не гарант достойной поэзии. У поэта Василия Стружа всё как раз наоборот. Его стилистическое «прихрамывание» становится платой за сохранение мысли. ...одним словом передана целая картина — «острожный чертополох». Именно что к острогу и приводит такой чертополох...

Искренность Василия — искренность так и не повзрослевшего ребёнка…

Настоящий поэт должен сказать что-то новое, что-то такое, что оставит след в душе... Струж, при всех своих недостатках, самобытен, колоритно живописен, остро социален, а его поэтический почерк не сравним ни с чьим. Он стоит особняком, — ну, никому не повторить его талантливого косноязычия! Да и не нужно. Пусть Струж будет один такой...».

Особо трогает мнения под никнеймами:

— «Напоминает детский рассказ про подарки дядюшки...) Но это и для взрослых актуально!»,

— «...вы так точно описали все эмоции и чувства, спасибо Вам…».

И наши читатели, возможно, испытают благодарность:

ГЛУБОКИЙ ЛЕД

Лед не ведает греха

потому как нет соблазна

в ледяной горе стиха

холод гениеобразен

лед не выражая благ

благо по своей природе

ледяным желаньем наг

откровенней зверя хода

ВОЛЧЬЯ ЯГОДА

я собираю волчью ягоду

хоть несъедобная она

но несъедобное и яблоко

являлось оны времена

никто меня не остановит

теперешние времена

перерастут назавтра в оны

где волчья ягода ядна

Collapse )

Арсений Гончуков - в "Новых Известиях".



На прошедшей неделе, после нескольких лет поэтического молчания, на портале «Текстура» вышла подборка стихов современного кинорежиссера Арсения Гончукова. Свое поэтическое творчество сам автор считает «прошлой жизнью», однако подборка замечательная!
Сергей Алиханов

Арсений Гончуков родился в 1979 году в Нижнем Новгороде. Окончил Нижегородский государственный университет имени Николая Лобачевского (филологический факультет) и Школу кино Высшей школы экономики.

Стихи печатались в журналах: «Дружба народов», «Воздух», «Новый Берег», «Нижний Новгород», «Самиздат», «Точка зрения», «Картон», «Литперрон», в «Литературной газете», на многочисленных ресурсах интернета.

Автор сборника: «Отчаянное Рождество», бестселлера «Как снять кино без денег».

Автор сценариев, режиссер-постановщик и продюсер четырех полнометражных игровых фильмов, а также первого в России веб-сериала.

Участник десятков кинофестивалей, среди которых Каннский, Монреальский, киносмотров в Германии, Чехии, Польше, США и других странах.

Творчество отмечено 20-тью наградами международных кинофестивалей, в том числе: Гран-при фестиваля «Окно в Европу», Гран-при национальной кинопремии «Страна», Гран-при кинопремии «Кинопризыв» и другими.

Лауреат Первого международного фестиваля веб-сериалов.

Живет в Москве.

Мы полностью согласны с самооценкой вошедших в подборку стихов: «самое дорогое, ценное, вот прямо из самого сердца, души, живая жизнь, и кусок существования». Эта подборка - прекрасный повод рассказать о поэтическом творчестве мастера, с пожеланием — «не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте морщины со лба».

Звукопись визуальной поэтики Арсения Гончукова основана на разговорной речи. Просодия полна обыденных звучаний, но почему-то кажется — из-за самобытности творческого видения — ранее еще не произнесенных. Стихи рождены вовсе не ради эпатажа и прямого воздействия на психику, а ради введения читателя в курс того — что на самом деле происходит и в текущей действительности, и даже в его собственной жизни. Кажется, что читателю предоставлен еще один шанс — может быть последний — осознать, как на самом деле «выглядит изнутри, то, на что ты так долго смотрел снаружи» (Бродский):

Я просто уста, разбитые о темноту,

О гвозди сырых сигарет и куска край,

Разорванные тобой в соединеньи ног,

Куда поскользнулся я как в священный рай...

Меня всегда поражает, как кинорежиссерам, чьи фильмы посмотрели миллионы людей, остается еще что-то сказать своим же зрителям, но уже поэтическим языком. Видимо, и кинорежиссура, и поэзия очень близки по духу.

Великий кинорежиссер Эльдар Рязанов был прекрасным поэтом, и его сборник «Внутренний монолог» я постоянно перечитываю. Кроме того, Эльдар Александрович был очень тонко чувствующем стихотворным редактором, и все его правки были всегда безукоризненны — мне посчастливилось с ним работать —

https://alikhanov.livejournal.com/3170952.html.

Евгений Евтушенко снял два полнометражных художественных фильма. Евгений Александрович рассказывал мне, как он общался Пьером Пазолини — великим кинорежиссером и выдающимся поэтом. Довелось мне пообщаться и с Тонино Гуэрро в его последний приезд в Москву — величайшим киношником и прекрасным поэтом —

https://alikhanov.livejournal.com/94511.html.

Текстуальные видеоряды в стихах Арсения Гончукова настолько самобытны, и так неожиданны, что порой кажутся видео — монтажом:

Конечно, все нарочно-нарочито,

Конечно, не без боли и банальных

Душедвижений, как любовь и смерть и сроки

Необратимо

И неотвратимо

Они горят.

И немо ждут сороки.

И верно, что беспамятство вокруг.

И верно, что безвыходные дали

Чего-то недодали по судам...

Невосполнима

И невероятна

Жестокость к богу и его трудам...

Замечательна реплика поэта о собственном творчестве на одной из страниц его многочисленных сетевых ресурсов: «Так принято среди поэтов поэзию считать своим призванием, мне же кажется, что поэзия это как органически врожденный голос, которым ты просто не можешь не говорить, однако поэзия это и тяжелое производство, которым надо заниматься очень много и долго, чтобы выгранить строчки. Впрочем, как и строчки, выгранивается характер – поэта и человека, и эти две ипостаси должны быть слиты. В итоге для меня поэзия это не цель и не средство и даже не смысл существования, это необходимый орган, без которого как без души невозможно жить…».

Поэт и живет, и творит по завету Осипа Мандельштама — «на разрыв аорты» видео-поэзия:

https://youtu.be/yv0egnXKsks

Поэтическое творчество Арсения Гончукова порождает множество откликов.

Редактор и критик Лиене Ласма подчеркивает: «Его стихи сразу же, с первого же взгляда поражают обилием эмоций. Его поэзия – стихия, обрушивающаяся на голову. Ошеломляющая… Пожалуй, она сравнима с вихрем. Для многих стихов Арсения Гончукова характерна довольно-таки вольная форма. Рифмованный стих легко перетекает в нерифмованный, как нельзя лучше подчёркивая взрывную эмоциональность содержания...».

Леонид Большухин, создатель литературно-театральной мастерской, профессор ВШЭ в Нижнем Новгороде отметил: «В стихах Арсения Гончукова жизнь всегда борется с искусством. Итог искусства - катарсис, превращение трагического в светлое, обнаружение той пропорции и меры вещей, что рождает сладостное чувство благодати. К поэзии Гончукова понятие меры и пропорции неприменимо, здесь, в стихах, они становятся синонимами лжи. Исповедь трагического голоса не способна обрести пластическую форму завершенности. На завершенное смотришь со стороны, любуешься, а протяженость боли не приемлет любой формы стороннего наблюдения, а жаждет целостного понимания...».

Нашим читателям предстоит вжиться в эти стихи:

Звонок сыну

Привет. Узнал? Звоню тебе опять.

Здесь, в мире снов, сегодня мне не спится.

У вас там лето, знаю, веселится,

А мне все виселица или распять.

Я все-таки допился до больницы —

Утешьте мать.

Ну как дела? Твой огрубевший голос…

Мне кажется, что я им говорю.

Мне надоел этот холодный космос,

В котором я отчаянно горю…

Тут очень медленно седеет черный волос,

Вот и звоню.

Но мне пора. Ты маме будь послушным

И будь живым и надо — долго жить.

И в светлый путь. Обязан проложить.

А тут все просто, даже — равнодушно,

И бесприютно. Холодно и скучно

Звездою быть.

Кино

Ты знаешь, я когда-нибудь уйду.

И с этим никогда мне не смириться.

Как с тем, что есть ты и что ты — царица.

И в первый раз молчание как труп

Повиснет в воздухе — оно же и убийца —

Неслышно щелкнет веткой на ветру.

Останется одна моя война —

Живущим миром — всем его ударом!

Моя война — что не проходит даром,

Что не пройдет любовь и ты дана

Навеки мне — и сердцем и загаром…

Любить тебя — не излюбить до дна.

Ну а пока люби меня. И так,

Как я тебя — без права на весь вечер,

Без жалости — все потому что вечен.

Вынашивая ужас на руках

И боль разлук — все так же бесконечных,

Как наших жизней сдвоенный размах.

Ты знаешь, я когда-нибудь уйду.

И с этим надо все-таки смириться.

И уплывет как рыба или — птица,

Все канет в этом пламенном бреду…

И буду я внутри тебя струиться

А ты во мне — как в ласковом пруду.

* * *

Я так хочу. Скучаю. Сжигает и плачу.

От радости дня, хватая мягкость и тонкость,

И эти черты и чудо, выточенное стоном

Твоим подо мной на смелых, горячих пальцах…

Я выгораю дотла. Растворяясь в сырость,

Горячее сердце переплавляю в руки,

Которые плещут волны, взрывая звуки

Твоего тела, вырванного мной из мира…

Которое жгу, всю растворяя в клетках,

В которые ты меня затворила светом,

И до превращенья, до дикости этих четких

Зеленых глаз, режущих и раздетых…

Молюсь и верю. Плачу. Люблю. Ревную.

Обнять. Прижать. Вдохнуть и выдохнуть счастье…

Бросаясь каждую секунду со скалы страсти,

Разбившись насмерть об эти жестокие струи,

Твои белоснежные острые крылья птицы,

Прекрасной рыбы с тоненькими плечами…

Я буду вечно к тебе идти и литься,

А пока я живой и очень люблю, скучаю…

* * *

Я так устал, что дальше только сон.

Или сойти с ума.

Мой тонкоплечий стебелек,

Устала ты сама.

Так пусть наш зверь четвероног,

Зацепленный губами за слова

«Спокойной ночи» —

Шершавым одеялом кровоточит,

И видит сон — как будто Бог

Про нас забыл и звезды наплевал…

И сон его про всех людей, любимых очень,

Беспамятно глубок.

* * *

Вы все такие разные лицами и голосами,

Потому я говорю тебе — здесь нет главного,

Люди сидели в кафе и глазами друг друга кусали,

И языки гудели наподобие красной лавы…

Несказанное ходило как пастырь в стаде,

Его никто не знал, как только что родившееся чадо,

От юбок колокольчиковых воздух был сладок,

И я как добрый муж глазами их гладил…

И дым сигаретный был здесь — ладан,

И разговоры как хор и орган воздух кружили,

Люди сидели и не знали, что они живы,

Но иначе все это стало бы адом…

Люди вставали и приходили, по одному и вместе,

И каждый из них умирал на моем плече,

И плача, был каждый из них горяч и честен,

Бармен пробивал свой бесстрастный чек.

А в цифрах читалось: никто никого не накажет,

В дневник не поставит пятерку, «хор» или кол,

Так мы и сидели, как плыли, все вместе и каждый,

Потягивая пивко беспамятно и легко.

ДЛЯ ТЕХ…

Для тех, кто не согласен выживать,

Для тех гусар, которые бессмертно

Не будут возвращаться в этот круг

Необратимо

И бесповоротно

Сжигают здесь мосты.

Так надо, друг. Конечно, все нарочно-нарочито,

Конечно, не без боли и банальных

Душедвижений, как любовь и смерть и сроки

Необратимо

И неотвратимо

Они горят. И немо ждут сороки.

И верно, что беспамятство вокруг.

И верно, что безвыходные дали

Чего-то недодали по судам...

Невосполнима

И невероятна

Жестокость к богу и его трудам.

А ты, малыш, не плач и будь творцом!

Ты будь как хочешь, будь таким, чтоб был,

Чтобы не быть, как был отец, отречься напрочь. …

я поглажу

Пшеничную головку просто на ночь

Не вкладывая мысли и судьбы.

***

Бывает, что реальность как у Стивена Кинга

Сначала нормальная и обычная

И вдруг загибается уголочек книжки

И оттуда лезут полчища черных гудящих сверкающих наших страхов

В жизни так бывает

Правда, ужасы эти не красочные, а будничные

Например, вчера мы сидели в кафе после работы с парнями

Мой коллега и друг, и еще с ним Павел

Мы только познакомились и он мне очень понравился

Павел молодой начинающий киношник

Павел чувак с горящими глазами

Деловой, боевой, искренний, настоящий

Готовый работать до ночи и до утра, напролет сутки

Влюбленный в свое дело, работающий на будущее

Чудесное будущее, которое у него будет

Я обожаю таких людей больше всего на свете

У которых пламенеют глаза, светится душа, обливается алой кровью сердце

Настоящие бессеребренники жизни

И мы сидим и едим и говорим культурно, и все нормально

Обсуждаем завтрашний день, свою работу

Горячо обсуждаем, а потом заканчиваем

Встаем и уже уходим

Как вдруг Павел говорит моему другу, что же ты не доел бургер

Не очень вкусный, говорит ему друг просто

А я доем тогда, сказал Павел

Взял бургер и просто стал его кусать и глотать

И мы пошли по домам и попрощались

Я еще вначале заметил, что мы с другом себе еду заказали

А Павел ничего не заказал

И вот бургер

Что-то еще хотелось добавить и вернуться к Стивену Кингу

Но этот бургер засел в голове

Не то чтобы это трагическая деталь

А как будто скатерть на мгновение от ветра отогнулась

И я увидел истинный механизм жизни

Черные блестящие шестеренки жизни

В горячем пахучем темного цвета масле

***

Она меня любит

У нее есть сын, большой, взрослый, веселый

(Мне кажется, я был таким еще совсем недавно)

И она меня любит

Она пишет мне

Я читаю и верю, и знаю

Что эта любовь сильна

Но я замираю, мне странно

(Неправда ли, немного неприятно читать

Когда кто-то пишет, что его кто-то любит

Как-то это не очень

Мне вот тоже неприятно

Когда парень или девушка пишут в интернете

Что их любят

Но я утешаю себя тем, что я

Просто завидую)

Она меня любила

У нее дочка, высокая, подросток

С длинными ногами

С печальными глазами

С характером стойкой девочки

Ее мать меня любит

То есть любила

Безумно, отчаянно, глупо

Даже — ожесточенно

Даже — остервенело

(Но недолго)

И я прятался от этой любви

Буквально бегал, скрывался, закрывал голову руками

Как будто меня били

А однажды

У меня был роман с матерью троих детей

Я не шучу

Она была обычная девчонка, клевая, симпатичная

Такая очень родная сразу, с первой встречи

И я сначала даже не поверил

Но ее муж ушел сразу после рождения двойни

И первое письмо написал ей

Из Австралии (я не шучу, пожалуйста, не смейтесь)

И это тоже была какая-то рваная, отчаянная, диковатая

Московская любовь

Сбитые пальцы

Сбивчивые сообщения

Немые слова

Тысячи раздавленных насекомых букв

О которых потом очень стыдно вспоминать

Мертвые переписки

Висящие годами в забытых чатах

Очень много боли

Очень мало встреч

В столице

Все именно так

Я давно стараюсь избегать таких романов, таких женщин

Такой любви (если это любовь)

Потому что мне неизменно кажется

Что им нужен не я

Что им нужен совсем не я, Арсений

А просто у них растут дети

Каждое утро доказывая, что жизнь проходит

И они хотят

Не меня, нет

Куда мне

(Я всего-лишь квадратный корень

Из которого извлекают)

Они просто смотрят на своих сыновей

Снизу вверх

Вчерашние девчонки

И я понимаю

Им очень страшно

Они просто хотят пожить еще

Хотят любить

Хотят счастья

Которое у них не получилось

Они просто хотят прожить еще одну

Еще одну жизнь

Простите

Если все это звучит ужасно цинично

Но я лишь хотел сказать, что ради такого не жалко

Мне ничего не жалко

***

вспоминаю, кто у меня из актеров был на роль веселого пацана

а, вот этот

ой а у него морщины на лбу

блин зачем он носит эту морщину на лбу

думаю, кто-то был у меня на роль мальчишки, светлого веселого такого

а, вот он

а у него уже живот

живот!!! ааааа

а девчонка вот эта, свеженькая была такая чистенькая с носиком

смотрю, а она уже тетенька

у нее на фигуру уже прям много всего навешано на фото

а вот была

как первоклашка такая в платьице

где она?

ой, она беременна? вторым?

...

вы что все!!!

что вы творите!!!

присылайте мне новые свежие фото!!!

ВСЕ ВОКРУГ СТАРЕЮТ У МЕНЯ РЕАЛЬНО УЖАС

нет, серьезно. пока собираюсь снимать, они стареют. ну что такое

как будто я вечный

***

Я прекрасно понимаю

Что стремно рассказывать свои сны

Что они никому не интересны

Но сегодня ночью

Я почувствовал такое первозданное

Родниковое солнечное

Чистейшее радостное

Режущее и воздушное

Ослепительно свежее

Исходное чувство

Любви к женщине

Которую полюбил семнадцать лет назад

И спустя три года оставил

………

Честно говоря, с тех пор это чувство не знал

И думал, оно давно умерло

Забыто, замотано, затерто

А вот поди ж ты

Оно там бьется в темноте

Живой птицей

Как радиосигнал с древнего неба

Застрял внутри старого радиоприемника

Выключенного заброшенного на чердак

***

За то время, что мы не виделись

Мое тело изрядно испортилось

Нет, резвость и живость те же

Нет, смертельно бухать умею

И разбиваться с разбегу об стену

Но ни плоского живота

Ни острого подбородка

Ну ты понимаешь

Жаль, что я помню, каким был

Ты тоже не изменилась

В траурном зале памяти

Где наши тела и эхо

За то время, что мы не виделись

Нет, я не постарел

Стал махровым графоманом

Мучимым снами и сверхидеями

Неопределенностью

Едким одиночеством

И это я еще не постарел

Я еду все в том же танке

В скафандре космонавта лечу

Как эмбрион

Запертый в теле, в судьбе, в жизни

На автопилоте характера

По орбите привычек

Лечу прямо к смерти

Куда мы летим все вместе

Куда не летим мы с тобою

Мы вместе не существуем

Только в далеком прошлом

Где мы не умрем

Скоро можно будет праздновать двадцать лет со дня разлуки

Той любви, которую никто не помнит

Даже улицы города

Где я метался обезумевшим факелом

Поджигая костры мятежников

Фонари

Огни домов

До девятого этажа

Только я один во всем мире по-прежнему тебя ненавижу

И веду с тобой диалоги

Нет, я разговариваю не сам с собой

Нет, я разговариваю не сам с собой

***

Я просто уста, в которые вложена боль,

Такая же, что мечется в тесноте

В устах у прекрасной горячая сильная плоть

И рвется глотком на слово и высоту.

Я просто уста, разбитые о темноту,

О гвозди сырых сигарет и куска край,

Разорванные тобой в соединеньи ног,

Куда поскользнулся я как в священный рай,

Распахнутые навстречу и запах смешался в кровь,

Развернутые туда, откуда не умереть,

И ветер оттуда, где кончилась пустота

Приносит мне детский новорожденный рев.

Я просто устал от входа и выхода губ,

От жизни и смерти входя-выходя из тебя,

От языков, умирающих по одному

И от зубов в сырости и темноте рта,

Куда мы придем сильным внутри толчком

На счастье и боль разбрызгивая свой страх.

Кто-то после меня сырость возьмет с губ

И скользящая плоть разотрет меня в дым и прах.

Я просто уста, где боль и – красота

Горящих Богов, выжигающих из костей

Алые губы, в которых перекрестил,

Перекрестил и отпустил – в уста.

***

Лежали у моря и ждали счастья...

И ковыряли песок ногами,

И разливалось по телу блаженство

И безмятежно кричали птицы...

Лежали у моря и что-то шептали,

Палило солнце, лучи играли,

И сонно плыли в глазах картины

Секунды боли, высот и неги...

И плавали рыбы в воде тягучей,

Высокое небо синело в космос,

Он написал на песке ее имя,

Она его - водой на спине загорелой...

И было тихо, спокойно, жарко...

И было просто, любимо, сильно,

Лежали у моря и ждали счастья,

Не замечая, что рядом с ними...

Прикосновением кожи жаркой

И дуновением ветра нежным...

***

Как будто это режущая сладость

На языке родство твое с другими…

Внутри остались смехом и тугими,

В их густоте как мягкая осталась…

И страшно будоражит этот запах,

Немного чуждый и немного липкий,

Их судороги я обожаю криком

И раздираю вцепленные лапы…

И в этом яростном отчаянном зверье

Огонь хлестал, сорвал и надругался…

Но полыхаешь новая прекрасно

В отравленном идущем по земле…


Как будто это режущая сладость

На языке смертельным естеством…

И холодом взрывает рождество

Отчаянное, мертвое, как радость.

***

В том ли этих ножек красота и милость,

Их загадка, сладостная тайна в том ли,

В этом ли их прелесть, любовь и томность,

Что все убегают от меня куда-то…

В этом-то и чудо, что идут красиво,

Так же, как живешь ты – высоко и сильно,

Так же, как шагаешь. Вас, неразделимых,

И люблю за то, что живете – быстро –

Блеском, шагом, красками - бег и искры!

Я за то люблю, но где же, где же

Вас остановить и поймать в охапку?

Чтобы целовать и отпустить – снова...

Я ж не говорю, что нет, не хватило

Часа в целом дне на то, что – любимо –

Словно колдовство... Но красота твоя – бьется

Сказочным фонтаном! Ты играй, вейся...

По земле горячей, как мои руки.

НА КРАСНЫХ ШЕЛКАХ

В шелковистом красном я сегодня промок бродить

По твоим коридорам словно дрожащий взрыв,

И лететь ударом в тело и на звенящий отрыв,

И поскальзываться и падать в костры внутри…

Как в промокшую мякоть вонзать ножевую жесть,

В собственное тело и как блеск кричать.

На короткий вздох одеяло воздуха приручать,

Чтобы как ребенка до слез обжечь…

А потом на руках засыпающего качать,

Ласково смотреть как смотрит со стороны смерть…

И рассказывать, как прекрасно сгорать жить,

Как ужасно здесь и прекрасно сметь…

Как порхать воздушно и горло сжимать

И стирать до боли стервенелую жуткую дрожь…

И под свежий корень и хруст мокрой косою сжать

Криком и яростью сочную тела рожь.

И когда перехватит горло мясного сердца кусок,

Падающего в темноту утреннего дня,

Вот тогда и застынешь как самый чистейший сок

На губах богов, пробующих неведомого огня…

Этих бледных отсветов на красных наших шелках,

Этих походок легких, где в руку вдета рука,

Этих невероятно больных миром и городом: «люблю» и «пока»

И поцелуев на твердых как лбы щеках…

Я сегодня снова в красном тугом промок,

Под каблуками цокания ногтями в стекло грозой…

Исковеркала наизнанку и вывернула до зубов,

Оглушила визгом в глаза и теперь легко…

ЧЕРЕЗ ДОРОГУ

Расшатала осень зубы листьев и упали.

Встретились безумные люди.

Рассказали всем, что не бывает жизни

Друг без друга. И правда не бывает!

Отхлестала веткой первая ссора.

Но схватил за руку кристальный ветер.

Раны снова глубоки и остры и больно.

Но от тебя получать их всегда счастье.

Так и получилось вопреки законам.

Так близки боль и счастье! Подруги.

Всем сестренкам по серьгам. А друзьям – зависть.

Детям по конфетке. И жить вечно.

ТРАМВАЙ

На оборотной стороне трамвая

Расплылось завтра что-то мне родное...

Все было в нем и все он понимал,

Но только жизни ни листа не взял

И годы провалились стороною.

А за трамваем крики пыльных звезд

И тыльных оборотов на два шага...

И как-нибудь после кошмарных поз

И перегноя черного от грез

Спокойно я однажды лягу.

Как осень поздняя трамвай уже затих.

За поворотом вижу я плаща

Фасон которого меня и заберет...

И ветер поколышет этот стих

И даже стих со временем пройдет,

Чтоб никому идти не запрещать.

Мы не были не брат, не сын, не мать,

Не сестры, не любимые – я с краю

Минуту полежал и убежал.

Немножечко я другом был трамваю.

Но он уехал. В общем-то плевать,

Что здесь он никогда не проезжал.

***

Не надо сниться мне, мои родные люди,

Тем более, что можете лишь сниться...

И странно просыпаться, находиться

Тому, кто жив во снах потусторонних.

Не надо приходить к моей душе

И я вас скоро отпущу на волю.

Мне так уютно здесь и хорошо

На проклятом пороге этой боли...

Раз не пожил, так значит проживу,

Пусть холодны январские морозы…

Родные, приходите наяву,

Пока не поздно...

НОЧЬ Н

Да, дорогая, вчера я был планетой.

Понял, что смерть как лишение

Девственности дрожащей и глупой

Орудием тела, дороги – как приближение.

Да, дорогая, родился я этим утром,

Которое двигает солнце всегда из разных

Деревьев и мест. Ему ничего не снится.

Ангелы – да, это наши таксисты

Змейных дорог и пешеходов заразных...

Да, дорогая, не помню твои ресницы.

Я вчера снова пил из бутылок натужных

За всех твоих мужчин прошлых и настоящих,

Которые были тебе облаком и одеялом.

За женщин своих, сколько их перемяло

Тело мое – сотни ненужных

Против одной. Ставка жетонов тела

На карте страны, где вновь крысы и тараканы.

Да, дорогая. Скучаю так сильно словно

Жаркими стал глазами твоими. На грани

Этих зрачков и цвета, который тоже

Был поначалу одно лишь слово

Может быть ласки, а может быть чьей-то брани.

Меня вчера по весям шатало снова,

Выбросил телефон и бумажник...

Чтобы быть чистым – перед Богом

Блестящих дорог – мы с дождем ходили босые.

Честное утро словно коса – звонко.

В нем затаились лесные паны...

Меня приютили в семье – словно

Большое созвездье я спал на кровати с ребенком.

Он тихо дышал, вынутый мужской сутью

Из глубины женской багровой раны.

СЫНУ

Нежный мой, немного обидчивый,

С тонкой кожей головастик мой ласковый…

И от мягких поцелуев крошечных

Все потрескались грубые щеки отцовские.

От тебя сегодня пахло ягодой

Маленького мужичка пота ароматного,

Ты меня сегодня встретишь топотом

И обнимешь свежими крепкими веточками.

И захлебываясь торопясь рассказывать:

Снился тебе папа, твой герой красочный,

Сказочные слезы – глаза как градины,

Как придумать лепетом оставить папочку!

А когда уйдет, губки сдвинуты

Нежной этой кожей и силой души маленькой,

Не покажешь ты, что обиделся

И играть останешься так задумчиво

В этой темной комнате обрывком веревочки,

Всем рассказывая про отца великого,

Спрашивать у матери – почему несчастного,

Мама удивится, что знаешь многое

И не знаешь большее и ненужное,

Взрослое дурное. Ручку не вывихни.

Я беру тебя. Нет, не вывихну.

Ты же моя капля. Вечной горести.

Ты сегодня был таким растрепанным…

Ты сегодня пахнешь домом и ягодой.

НА УЛИЦЕ

Не бросай в меня черные липкие палки

Эти десна блестящие, душные струи

Сладострастно влетают в слабые дыры

И взрывают на тлен и дрожание тела…

Не рычи на меня темнотой своей раны,

Что течет и кусает в жидкую полость,

Не бросай эти дряблые мокрые платья,

Что пропахли чужими слезами и дрожью…

Смоляной чернотой ты забрызгала веки,

Искусала внутри всю розовость кожи,

Не бросай в мою мякоть остывшие дыры

И кипящие руки и части тягучего мяса…

И не трогай меня, грязной земли прохожий,

Ты оставил кусок черной оторванной мути,

На пожатой руке запах висит обрывком

И немеет рука, промокшая липким соком…

Оставляя тяжелый дышащий телом воздух,

Что стекает густой перекипевшей слизью,

Ты изляпал меня этой заразой жидкой,

Что у ней зачерпнул родственником и братом…

Через них она выжгла огромную черную стаю

Позабытой капели пахучего жаркого мяса,

Выдыхая его тихим покорным стоном,

Засыпая на радость в шипящие кости чужие…

Вытекая водой обессилевших темных улиц,

Они лепят в меня мертвые жрущие палки,

Передайте же ей мои белоснежные струи

Раскаленным касаньем об угли ее горловые…

И пусть будет густая как дым, сестрою,

Вырывая на голос и источая крики,

Между пальцев срывая голосом перепонки,

Наше мягкое дома и самое дорогое…

РАССВЕТ

Вот и ты пройди все родовые пути,

Без ножей, но с ночью одной святой

И пусть в горло врывается естество

Окровавленной головой напролом иди...

На мечи холодных покойников-дней,

На басовые милые говорки отцов,

Не запеленать голос и твою тропу,

Чтобы не учился ужасным ты...

Ты придешь, я знаю, сразу за мной,

Ты придешь, я видел руки и карандаши,

Ты как все будешь сыном мне,

Но никто не признается больше в том...

Ты наточишь нам золотые резцы

Мать кровавую конечно же оболжешь,

Сладость новую вылижешь, что с тобой

Почему-то пришла создавать рай...

А сейчас ты мокрый пока щенок,

Говоришь с теми, кому пришлось

Убегать от муторных дней и тьмы,

Да не слушай их, а приди Христом...

Без ножей, полосующих руки вдоль,

Без осколков мелких стеклянных слов

Ты придешь и будет у тебя бык,

Ты придешь и небо накроет стол...

А пока неведома изнутри речь,

Ты стучишь и бьешься веной в руке,

Чтобы ничего не было без тебя,

Сохраним тебе красных овец рассвет...

Будешь тоже именем наречен,

Обречен на удивительную любовь,

Не жалей, что разрезали вдоль тебя

На святые куски между рек ее...

Только в ней твоя правда, дела и стыд,

Потому что в ней и боль и смерть,

Разорвешь, разбивая горынычево яйцо,

Руку в кровь, но не бойся живых побед...

Все потому что знаю, что говорю,

Все потому что сын и тоже умрешь,

Это не важно, в крови разбудили муть,

Это не важно, ты только иди как день...

Вижу тебя, не вспоминай меня,

И не пиши кровью застывших лиц...

Я завещаю, начерти новые имена

На камне мягким и теплым своим живым...

Будешь мне смерти слепым клинком

В белую грудь, в самую ее даль,

Только убийцей можешь взойти на трон,

Для жизни трогая девственную мою...

Приходи чем-нибудь как все мы,

Тоже будешь солдат и надо в рай,

Ты патрон и пуля для многих вслед,

Так и надо всем, кто тебя привел...

Посмотри, удивительный здесь рассвет,

Только ради него можно уже прийти,

Я почему-то зову тебя сильнее сил,

Значит, идешь в неведомые края....

Ну вот и здравствуй, дорогой сын,

Обязательно счастливы будете все,

Я обожаю тебя, мой светлый муж,

И тебя ласкать, верная ты жена...

Ты не узнаешь, что я когда-то был

Не различишь в разгорающихся цветах,

Ты только облако, только сырое дно,

А я прошел и за то поцелуй меня...

Ну вот и все, и были просты пути,

Ну вот и все, что было не обернуть,

Теперь страдай и мучайся как огонь,

И прореви правду единственную свою…

МОЛИТВА

Навязчиво переставляю стулья...

Все кажется, что если тот предмет

Поставлен будет так и не иначе,

То горе страшное стремительно придет.

И поворачиваю, переставляя так,

И так мне кажется, что связано все это...

И поворот ключа - ее измена

И скважина замочная - живот.

А если попадется вновь опять

Пятно на двери белое - так ранит

И внутрь души заходит неизбывной

Неодолимой болью этот гвоздь.

Конечно, все вокруг заражено,

В особенности все дверные ручки,

Неизлечимой и невидимой болезнью

Насильники детей нас заражают...

И этот цвет на людях, на одежде

Предметов этих, на автобусах и книгах,

И этот цвет несет мученья ада

И непременную погибель всех родных.

Переставляя неизбывные предметы,

Пересекая все пороги снова, снова

И вытирая эту точку грязи

Я расставляю ровненько предметы,

Чтоб иногда не погибали люди,

Чтобы я сам когда-нибудь не умер,

И чтобы мне не причинили боли,

И чтоб ее не били на глазах -

Держу я палец очень-очень ровно

И заклинаю фразой, что отлично

И закрываю глаз, чтобы не видеть

И трогая и отгоняя странность,

Я вспоминаю имена предметов,

Я называю их как они были:

Окурок и бумага и ботинки,

А это - дверь, а это - просто мусор.

И я считаю, трогая их грани,

Нет, не до двух - ведь это дважды небыль

И дважды жизнь моя пересекалась,

Но вот до трех - Отца и Сына, Духа.

А до шести - ведь это точка зверя

И я стою и трогаю, считаю...

До девяти - счастливое из чисел,

Но сбился я и если по три девять...

Опять все это - снова числа зверя,

Но если снова три - то это будет

Число и дата смерти его точной...

Я встряхиваю голову и снова.

Ну вот и ручка так легла неверно

На лист бумаги - страшно, неудобно...

Я обещаю все предметы эти

Когда-нибудь расставить идеально!

Конечно, это просто, просто ручка

И лист бумаги, стих и - мое имя...

Но мне идти и там, я знаю точно,

Неправильно все снова разбрелось...

***

Черные вихри в комнате кружат -

Глазные тени!

Приторно смерть приходит

В листья летом,

Осень немеет в яркой зелени сочной,

Горе приходит в самом зените жизни!

Крутят зрачки веревки нутра и мрака.

Когда - не важно, тем более безмятежно...

Важнее мне кроме тебя, смерть,

Зачем же -

Прелесть и жизнь бьется, трепещет робко?

Эти хмельные тени - так безымянны!

Что же мне делать с моей любовью?

С этой удачей плотной

И красотой дикой?

Надо любить - тебе не понять это,

Надо любить и уходить к родам.

Черные вихри застыли открытым зовом.

Я поглупел и постарел - смирился.

И об того, кто сильнее, все зубы выбив,

Теперь я люблю тех, кто любит - просто.

Но иногда двигаю горы - верой...

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Андрей Шацков - в "Новых Известиях"



На прошлой неделе в родовом имении, а ныне музее — усадьбе Федора Ивановича Тютчева «Овстуг», расположенном в Брянской области, прошло награждение лауреатов VIII Международного Тютчевского конкурса «Мыслящий тростник». Первое место за книгу «Лебеди Тютчева», поэтический триптих — присуждено Андрею Шацкову.
Сергей Алиханов

Андрей Шацков родился в 1952 году в Москве. Окончил Московский инженерно-строительный институт.

Стихи публиковались в журналах: «Дружба народов», «Москва», «Нева», «Юность», «Подъем», «Наш современник», «Простор», «Смена», «Молодая гвардия», «Литературная учёба», «Российский колокол», «Северная Аврора», «Бег», «Невечерний свет», «Московский вестник», «Югра», «Сибирь», «Немига литературная», «Дети РА», «Плавучий мост».

Автор книг: «Триптих», «Не предавай меня, моя река!», «Звезда декабриста», «Реквием по юности», «Стояла осень в лебедях» (компакт-кассета с текстами), «Склон високосного года», «Осенины на краю света», «Родные алтари», «Осенняя женщина», «Сказы о России» (аудио-книга), «Лествица в небо», «Первозимье».

Творчество отмечено премиями: журналов «Наш современник», «Молодая гвардия», «Юность», «Российский колокол», «Нева». Всероссийской литературной премией имени Александра Невского «России верные сыны», Международной Лермонтовской премией, Общероссийской литературной премией имени Петра Проскурина, премией «Югра», независимой литературной премией «На встречу дня!» имени Бориса Корнилова, премией Правительства Российской Федерации (за просветительский проект в области литературы «День поэзии — XXI век»), Всероссийской литературной премией имени Н.С. Лескова «Очарованный странник».

Награждён литературными орденами «Гавриил Державин», «В. В. Маяковский», «М. Ю. Лермонтов», «Русская звезда» имени Ф. И. Тютчева.

Член Союза писателей России. Действительный член Академии Российской словесности.

Содержание 16-страничной книжки — три стихотворения, посвященные Ф.И. Тютчеву с памятными фотографиями, и каждое стихотворение драгоценно.

О значимости действа председатель Совета по критике Союза писателей России Вячеслав Лютый написал: «Триптих Андрея Шацкова являет нам образ поэта и государственного мужа, не нашедшего себе подобающего места в социальном устройстве империи. Его прозорливые суждения о России как будто повисают в воздухе и остаются не востребованными Николаем I. А жизненный путь упирается в одиночество... Формула Грибоедова «Горе от ума» соединяется с биографией Тютчева, и такая проекция творчества и судьбы кажется единственно верной... Стихи, обозначая вехи прошлого и мимолетно заглядывая в будущее, словно находятся на службе у памяти – здесь литература, умаляя себя, растворяется в мировоззрении.

И это для смутного времени начала нового тысячелетия – еще один шаг к чистоте и ясности...».

Литературный музей-заповедник «Овстуг» получил в дар от автора весь тираж книги «Лебеди Тютчева».

Поэт Андрей Шацков проникновенно читает стихотворение «Лебеди Тютчева» -

https://youtu.be/AhV8kQXgDuQ

Читая стихи Андрея Шацкова, мне всегда представляется, что подобно былинному богатырю, поэт осматривает и охраняет своим неусыпным духовным дозором неоглядные пространственные и языковые просторы России. Каждое стихотворение, имея свой собственный, самостоятельный смысл, одновременно дополняет огромный, созданный всем творчеством поэта, художественный мир, существующий «во всех временах России». Изначальные образы всегда воспринимаются чувственно, но первозданность восприятия осмысливается, пронизывается жизненным опытом, и незыблемыми нравственными установками.

Просодия, стилистическая выразительность поэтической речи Андрея Шацкова настолько естественна, что порой тексты возвращают к непосредственному чувствованию природы и ее явлений, человеческих взаимоотношений и сущностей:

Скоро ласточкам ставить птенцов на крыло,

Скоро вспыхнут багрянца осеннего блики…

Но пока на просторах России – светло,

И покрыты поляны ковром земляники.

И журчит, разливаясь, по плёсам река.

И играет в струе златопёрая стая.

И глаза прикрывает от солнца рука.

И гремит у колодца бадейка пустая.

И до самого края заветной земли –

Малой родины – вечного счастья юдоли,

Синеву прошивают стрижи да шмели.

И распахнуто, в скатерти клевера, поле.

Выдающийся литературовед и критик Лев Аннинский написал его о творчестве: «Андрей Шацков чуть не единственный сразу и прочно нащупал путь. Родившийся в последний год сталинской эпохи, выросший в перепаханном войной Подмосковье, он расслышал магическую музыку в самом имени своей малой Родины, в административном имени района: Рузский...

лирическая ойкумена Андрея Шацкова, твёрдо вставшего на вековой русский путь и даже торящего в наших зарослях и заносах дорогу для Иоанна Предтечи, обутого, по нашему климату, в валенки.

Климат же поэзии определяет (у крупных поэтов) не актуальность того или иного «высказывания», вовремя выданного в печать, а вся музыка стиха, воздействующего на читателя неотступно и всеобъемлюще...

Русскую историю Андрей Шацков воспринимает не «кусками» и «этапами», а целостно — как единую реальность, данную нам судьбой. И Перестройку, увенчавшуюся распадом великого государства, не заметил?

Заметил. Хотя и не зациклился, как многие борцы против «тоталитаризма». Одно только стихотворение об этом переломе времён допустил в своё «Избранное».

Тем интереснее в него вчитаться:

На небе воронов до чёрта.

Юдоль деревьев – без листвы…

Стою, как Иоанн Четвертый

Средь обезу.мевшей Москвы.

Где с неизбывной жаждой воли,

Вот-вот запляшут от души:

То ль Пугачёвское дреколье,

То ль декабристов палаши...

Настоящая поэзия делает то, что только она и может сделать, историческую немыслимость вбирает внутрь души...».

Прожитые были молодцу, а тем более поэту, не укор, а торный путь создания и сотворения высокого искусства поэзии.

Стихи Андрея Шацкова о подвиге крейсера «Варяг», стали словами замечательной песни на музыку композитора Юрия Алябова, и осенены посвящением его бабушке, родственницы В.Ф. Руднева – капитана крейсера «Варяг».

ОРУДИЯ, К БОЮ! /МАРШ «ВАРЯГА»/

Памяти бабушки – З.В. Рудневой

Над бухтой встаёт желтолицее солнце.

Дымится на рейде эскадра Японца.

Но в церкви на юте канон сотворив,

«Варяг» и «Кореец» идут на прорыв!

А где-то в России, в снегах молчаливых

Тоскуют берёзы на Волжских обрывах.

И матери снова не спят до утра.

Им письма несут штормовые ветра.

Орудия, к бою! Орудия, к бою!

Грохочет шрапнель над матросской судьбою.

Но выше неё, в корабельных снастях

Трепещет, как чайка Андреевский стяг…

Марш звучит на заглавной странице сайта поэта - https://поэзия-шацков.рф

Двоюродный брат моего отца Вице-адмирал Евгений Андреевич Беренс, старший штурман крейсера «Варяг», был вместе с Вячеславом Федоровичем Рудневым на капитанском мостике крейсера в бухте Чемульпо — наши родственники сражались в легендарном бою…

В Военно-морском музее Санкт-Петербурга, на стенде, посвященном подвигу крейсера «Варяг» фотографии В.Ф. Руднева и Е.А. Беренса расположены рядом – в левом верхнем углу:

Тесен не только мир, тесна история, и только поэзия дарует душе необозримые и вдохновенные просторы:

ЗАВЕЩАЮ РОССИЮ

Задолго до Светлого праздника вешнего,

От комля столба у заставы стоящего,

Под кашель простуженный старого лешего,

И шорохи льда переправы мостящего,

Метет по дорогам пурга-околесица,

Но дело немётно, как водится исстари.

Опять начинается месяцев лествица

От печки, где ели горят серебристые.

Беременна прошлого года загадками,

Пришла января суетливая проза.

Опять Рождество с надоевшими святками.

Опять на Крещенье не будет мороза.

Под утро опять одолеет бессонница.

И скрип половиц под шагами неслышными.

И дело к разлуке негаданной клонится.

Печальной разлуке под старыми вишнями.

И Виевы веки сомкнутся усталые.

Века разомкнутся в пространстве и времени.

И лишь снегириные сполохи алые

Рассыплются искрами в траурной темени…

Но звон колокольный густою октавою

Разбудит вчерашние сумерки синие.

Я в них остаюсь за чертой, за заставою,

А вам – сыновья, завещаю Россию!

Где никнут берёзы над прахом отеческим,

Над зимником битым стальными полозьями

В края, где не пахнет жильем человеческим,

И звезды висят самоцветными гроздьями –

Над русской землёю, как ворот распахнутой,

От скал, где бушует волна океанная,

До степи полынной, нагайкой распаханной.

Где Разина песня звучит окаянная!

Снова март

Вот и март, долгожданный, как имя,

Что когда-то шептал по весне.

Под окошками, в сутемь, твоими

Пребывая в несбыточном сне.

Это счастье, задевшее краем,

И ушедшее прочь, непутём –

Всё, что стало потерянным раем

Или памятью смутной о нём.

Эти ставшие небылью речи

Расставанья у нашей скамьи –

Снова тяжестью пали на плечи,

Возвратившись на круги свои!

И стучали на Яузе гулко

В парапеты весенние льды.

И дворы, тупики, переулки

Были полными талой воды!

И, как юность, почившая в бозе,

Но живущая в строчках стихов –

Поцелуем весны на морозе,

Отпущением прошлых грехов

Вновь приходит забытое имя,

Что светилось за толщею дней...

Снова март, и над нами двоими

Крик вернувшихся стай лебедей!

Пока светло

Скоро ласточкам ставить птенцов на крыло,

Скоро вспыхнут багрянца осеннего блики…

Но пока на просторах России – светло,

И покрыты поляны ковром земляники.

Удержать этот миг! Поддержать этот свод

Поднебесья, пока не разверзнулись хляби.

Только где то плечо? Где надёжный заплот,

За который до срока не глянет сентябрь?

Разнотравного лета высокий венец.

Вековая услада второго покоса.

И шагает домой, враспояску, отец.

И бежит твоё детство навстречу с откоса.

И журчит, разливаясь, по плёсам река.

И играет в струе златопёрая стая.

И глаза прикрывает от солнца рука.

И гремит у колодца бадейка пустая.

И до самого края заветной земли –

Малой родины – вечного счастья юдоли,

Синеву прошивают стрижи да шмели.

И распахнуто, в скатерти клевера, поле.

И от зеркала луж, где вода, как стекло,

Отражается сныть и лесные гвоздики…

И хотя на просторах России светло –

Скоро вспыхнут багрянца осеннего блики!

Памяти отца

И какая-то в этом была пустота...

И какая-то НЕ завершённость пути.

Мой отец, ты из дома ушёл без креста,

В никуда, так бы мне не хотелось уйти.

Но каким бы негаданный не был финал,

Как бы жизнь ни была напоследок строга –

Ты свой век одолел, ты его доломал,

Ты добил его, как фронтового врага.

И посмею ли слово промолвить в укор,

Если в зеркале вижу твой взгляд и твой лик.

Я летами тебя не догнал до сих пор,

И во снах – молодым тебя видеть привык.

И покуда годам иссякающим течь,

И пока не застыну на бездны краю,

Мне бы только суметь малой каплей сберечь –

Эту гордую стать и улыбку твою.

Снова душный июнь, снова сизая мгла.

Снова сердце мытарит прокимена стих.

Раньше мама тебя на земле берегла,

А теперь подрастающих внуков твоих.

Ты прости и немного ещё подожди

Тех, кто любит тебя на земле до сих пор...

И слезой по утру выпадают дожди,

И печаль тополей заметает наш двор.

КАНУН

Воспоминание о начале 90-х

На небе воронов до чёрта.

Юдоль деревьев — без листвы…

Стою, как Иоанн Четвёртый

Средь обезу.мевшей Москвы.

Где с неизбывной жаждой воли

Вот-вот запляшут от души:

То ль пугачёвское дреколье,

То ль декабристов палаши.

Несётся гул окрестных звонниц.

Всё громче меди голоса…

Но сколько азиатских конниц

Таят окрестные леса?!

Ещё цены не знает вече

За дерзость неразумных слов…

Лишь призрак плах в Замоскворечье

Грозит остудой для голов!

Пошехонский романс

Жить в этой осени до срока

Со Столпника и до зари,

Когда на первый снег свысока

Падут, красуясь, снегири.

Солить грибы, сушить вязанки,

Уловом взятого рыбца.

И мастерить детишкам санки,

И по утру сбегать с крыльца,

Призывно свистнув спаниеля,

На зависть деревенским псам.

И слушать, спрятавшись за ели,

Как леший бродит по лесам,

Чтоб в день Воздвиженья, к полудню

Исшаять в сумрачный урём.

И видеть, как туманов студни

Скрывают неба окоём...

Жить с этой женщиной лукавой

С глазами серыми, вразлёт.

Не бегать за чужою славой,

А ждать, когда своя придёт.

И не мечтать о лучшей доле,

И знать, что эта высока,

Когда нежданная дотоле

Приходит Божия строка:

Как будто новый день с Востока,

Как будто память детства в сны...

Жить в этой осени до срока...

До первозимья... До весны!

Флоксы...

Синий сумрак ушедшего лета.

Астры звёзд, звёзды астр и нежна –

На краю подмосковного света

Неподвижно стоит тишина.

Снова ночи таинственный бархат.

И безмолвно глядят в высоту –

Флоксы... Боже мой, как они пахнут

В осенённом Успеньем саду.

В эту терпкую пору до срока

Не уснуть средь древесных купин...

Флоксы, астры стоят у порога,

А на клумбе цветёт георгин.

Я дарил их охапками маме,

Понимая, что в створку ворот,

Журавлиными мерить шагами

Этот мир, моё детство уйдёт.

Задержать до последнего вздоха

Заповедных цветов аромат.

Гладиолусы... Школа... Эпоха

Где стихи заглушали грома!

Где в желанное завтра распахнут,

Просыпался с мечтой о любви...

Флоксы, Боже мой, как они пахнут,

Словно горькие губы твои!

* * *

Брату Владимиру Шацкову

Вот опять куролесит октябрь багряной листвой,

Да и той на деревьях осталась всего половина...

Мне по-братски приятно под голос простуженный твой,

Доставать немудрёную снедь из печного камина.

Хорошо, когда есть что сказать, а не пить «под рукав».

Хорошо, если в комнате много осеннего света.

Огранённую влагу высоко и дружно подняв,

Мы справляем поминки по всем, не пришедшим из лета.

Не пришедших по поводу, горше которого нет.

Не пришедших без повода, если не выдуман повод.

Хорошо, когда в комнате полдня прозрачного свет,

И антоновки вкус обжигает гортани, как холод.

Сиверит на дворе, и осины дрожат за рекой.

На раскисших дорогах не виден ни пеший, ни конный.

Замыкается круг, обретается вечный покой.

Неподвижен и строг этой осени облик иконный!

А печаль, как печать, паутиной повисла в углу.

И над дедовским домом тускнеющий нимб листопада...

Воскрешаем Любовь, расточаем вечернюю мглу.

Вифлеемской звездою горит негасимо лампада!

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ

Непроглядны сумерки под ёлками…

В таинстве рождественской ночи

Холода сквозят меж рамы щелками,

Щелкают поленьями в печи.

Вся Россия ждет, на небо глядючи,

Первозвездья драгоценный дар:

Кривичи, радимичи и вятичи,

По деревням, селам, городам.

На земле, где мною столько хожено,

Где делил с друзьями черный хлеб.

Вьюгой бездорожье запорошено.

Долог путь в рождественский вертеп.

От острога и горючей паперти

На Руси не зарекаться стать.

В женщине с глазами Богоматери

Узнаю свою родную мать.

Над землей, которой Богом дадено

Мужества на долгие века.

Проплывают облаки из ладана,

Мчатся снеговые облака.

Но в сугробы страхи и сомнения

Опадут, как прошлого листва,

В полночи высокое мгновение

Светлого начала Рождества

СКАЗ О КРЕЩЕНИИ

От дневного и ночного страха

Боже, в этот вечер упаси…

Береги с младенчества рубаху,

В коей ты крещался на Руси

Караулит храмы строгий ельник.

Переметы снега вдоль дорог.

Ты мне в этот сказочный сочельник

Подари «крещенский вечерок».

Говори приветливые речи.

На полóке разбери постель…

Темнота. Во тьме пылают свечи,

И гудит крещенская метель.

Кислою капустой и грибами

Пахнет так, что напрочь выноси…

Отразились звезды в Иордане,

Отразились в Истре, на Руси.

И грядет нечаянная встреча.

Крестный ход застынет у ворот:

Уж не сам ли Иоанн Предтеча

В валенках по улице идёт?

И ворон не устрашившись стаи,

На крыло опершись, не спеша,

Кроткий голубь к проруби слетает.

Чтоб бессмертной сделалась душа!

И бредя в крещенском снеговее,

Только скажешь: «Господи, спаси.

Хорошо живется в Галилее.

Широко живется на Руси!»

СРЕТЕНИЕ

Не рассветает… Смутен зимний сон.

Метели бьют на вылет и на вынос.

На аналое – инея антиминс,

На колокольнях – куколи ворон

Чернеют…

Непрогляден окоём.

Не рассветает… Сон медвежий смутен,

И не понять, толь сумерки, толь сутемь

Витают над разбуженным огнем

Лампады…

Но простуженный тропарь

Вещает, что близка весны примета –

День встречи с Новым – Ветхого завета,

День Сретенья, говаривали встарь

В России…

Здесь весомы, но нежны

Снега ложатся в тракты и дороги.

И чаще встреч – разлуки на пороге,

И чаще песен – ектеньи слышны

Под небом,

на которое рассвет

Вернется, и с надеждой будет встречен

В день Сретенья, который свят и вечен,

Для тех кто верит, что разлуки – нет!

БЛАГОВЕЩЕНЬЕ

Залежалого снега шуршанье.

Перекрёсток веков и судеб.

В молчаливых глазах ожиданье:

Минет ночь?

Будет день?

Будет хлеб?

Всё мерещится: поле.

колосья

Головою склонились к земле...

Но скрипят, примерзая, полозья

К ледяной по утру колее.

Кружит ветер позёмки половой.

Разгорается звёздный пожар.

Над дорогами – сумрак лиловый

И дыханья морозного пар.

Будет день Благовещенья.

Сполох

Колокольный в безгласной ночи.

И взорвутся сугробы, как порох.

И взовьются, как сажа, грачи.

И Великую истину снова

Приоткроет небесный чертог:

Будет свято Архангела слово.

Будет день!

Будет хлеб!

Будет Бог!

СОН О ВЕРБНОМ

Новый год. Сугробы выше кровель.

Но наперекор календарю

Тетерев токует, выгнув брови,

Прозревая вешнюю зарю.

Свет небесный – холоден и скуден.

Беспокоен снега океан,

Словно знает: день придёт – не суден.

Вербною любовью оссиян.

И стремясь из тесной колыбели,

Подчиняясь солнцу и теплу,

Краснотал и чернотал в апреле

Выбросят пушистую стрелу.

И народ поднимется на взгорок,

На взлобок, угор и старый холм.

Чтоб на миг увидеть древний город,

И в воротах – путника с ослом.

И сердца откроются Мессии.

Но минует время вещих снов…

И снегов достанет у России,

И дорог – к подножию крестов.

ХОЛОДНАЯ ПАСХА

В частой смене погод –

не предвидится места для сказки.

Как цепляется в землю, не тая, снегов омофор!

Минус восемь в ночи,

и на хладное таинство Пасхи

Застывает прозрачной слюдою озерный простор.

В нашей сонной округе,

вобравшей уклад деревенский,

В городке, где река огибает защитную крепь,

Проживает весна,

но не хочет по прихоти женской

Постоянной прописки в реестровой книге иметь.

Я ищу её след по проселочным стылым дорогам.

Взмах крыла лебединый – увидеть хочу в небесах.

И беседую в церкви с отцом Серафимом о многом,

Что доселе таил,

в потерявших надежду глазах.

По делам и грехи.

Ну а коль отмолить не сумели

Не такой уж и смертный в России – уныния грех:

Будет заметь кружить на заутренях Светлой недели,

И смущать белизной

по еланям разбросанный снег.

Но рождаются строки

и в сердце воздвижится книга

О любви и разлуках, что рядом идут по весне.

И проклюнулась робко на скромном холме – повилика:

Это мама сказать собирается теплое мне.

И теплеет земля

и гудит вышина от пернатых –

Журавлиных, гусиных – домой поспешающих стай,

Урожденных в России,

в полуденной сини распятых…

Их на крестном пути – чудотворец спаси, Николай!

ВДОХНОВЕНИЕ

Когда туманы млечны и легки,

И утвердилось лето на престоле,

Как женщина, тропинкой вдоль реки,

Выходит утром вдохновенье в поле.

Как короток зари июньской век,

Вознесшей в небо вдохновенья пламя…

Но остановит время плавный бег

И пухом закружит над тополями.

И нежный абрис женского лица

Проявится в строке неясной тенью…

И нету слаще крестных мук Творца,

Спешащего навстречу вдохновенью!

НА ТРОИЦУ


Покуда уныния грех не утих,

И в душу метёт листопадом,

На помощь приходят изограф и мних

И вкупе становятся рядом...

Пусть в Троицин день, со смятенной душой,

Забывшей про Божие слово,

Пребудут в скорбях над тщетой, надо лжой

Три лика Андрея Рублёва.

Три ангела в блеске цветенья поры,

В июньской, безоблачной сини

Раскинут крыла от библейской Горы

До северных храмов России.

И ляжет на мир благодатная сень,

Даруя живому прохладу.

И Символом Веры отмеченный день

Со звонниц шагнёт за ограду.

И будет ниспослан Берёзовый Дух

Развеять уныния иго...

И Сергия слово ложится на слух,

И легче — унынья верига!

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Над древним храмом кажется синее

Проём небес в окладе чёрных туч.

Остановись, и сделайся сильнее,

Поймав в окне апсиды солнца луч.

Фавора свет… Нежданное движенье,

К земле засохшей, вымоленных струй…

Подставь лицо. Познай Преображенье.

Прими его, как горний поцелуй.

Не ведая ни времени, ни часа,

Который заповедал нам Господь,

В заветный праздник яблочного Спаса

Превозмоги душою вечной – плоть.

Под райский шепот яблочной услады,

Среди по пояс вымахавших трав,

Смирись душой, не требуя награды,

Смирись душой, и будешь трижды прав!

УСПЕНИЕ

И снова август – венценосный гость,

В моем отдельно избранном районе,

Пришел в июле, опершись на трость

Кленовою,

чтоб замереть в проеме

Открытых глаз, упершихся в черту,

Успенья лета и успенья воли,

Познавших бесполезную тщету,

Возвыситься до той, что на Престоле

Средь Горних высей пребывает днесь…

Под омофором пурпура и злата

Желтеет отражённым светом лес

В молчании прощального заката.

До сентября дождливого успеть

Услышать неземного хора пенье.

Чтоб стала продолженьем жизни смерть.

Отмеченная праздником Успенья!

И прозревали вековую тьму

На Елеоне собранные гости:

Елабугу, Елань и Елатьму,

Российские укромные погосты.

Нам всем на них встречаться в скорбный час,

И каждому содеется по вере…

И осыпает жито третий спас,

И зажигает свечи поздний клевер.

ЧАБРЕЦ

(Богородицкая трава)

В Богородичный день, утопающий в ласковой сини.

Осенин, облачённых в сентябрьский, кровавый багрец,

На бескрайних полях, на безмолвных полянах России

Богородской травой возрастает пахучий чабрец.

Что за дивные сны, с чабрецом навевает подушка.

С тем, которым иконный оклад украшали в Престол.

И прекрасной царевною станет простая лягушка,

И не станет помехою кречетам ясный сокол!

Сколько сложено сказок о сём, на людскую потребу.

Как причудлива их златотканая, мудрая вязь…

Рождество Богородицы – лествица в чистое небо.

Рождество Богородицы – осени топкая грязь.

А из грязи, хвостатый бунчук на скаку поднимая,

Смертным мороком явятся тысячи волчьих сердец.

И падут ковыли, в полный рост, под пятою Мамая,

Но пригнётся к земле, распрямившись Непрядвы чабрец!

И навстречу врагу, под хоруговью «Ярого ока»,

В Богородичный день, богородской любимой травой,

Вылетают засадные вершники князя Боброка,

Созываемы в битву Архангела звонкой трубой!

И усеется поле коростою ратного спора –

Куликово,

заветное,

в поросли из чабреца.

Расточится туман, и заря, словно плат омофора,

Ниспадёт на траву –

и не будет России конца!

Тобольск

Как много в России загадочных мест,

Пронизанных смуты мучительной болью!..

Архангел, с утра опускаясь на крест

Церковного храма, глядит на Тоболье.

Играет Тобол, серебрится Иртыш.

И где-то из волн поднимаясь угрюмо,

Ермак раздвигает руками камыш,

Чтоб в призрачной схватке осилить Кучума.

Здесь сказка сбылась и, не чувствуя ног,

Не слушая сердца, стучащего рьяно,

Взбеги на холмы, где Конёк-Горбунок

Доверчиво носом толкает Ивана,

И хочет к груди его гривой припасть…

Но грают над градом сибирским вороны.

И куколем чёрным покрыла напасть

Венец православной российской короны.

Но сгинут туманы тюменских болот,

И спрячется морок в глубокие норы…

А город стоит – как России оплот

На вечном пути из Варягов в Обдоры!

ПРОЩАНИЕ С БАБЬИМ ЛЕТОМ

Ах, как стонут кулики и выпи,

Поднимаясь с сумрачную мглу.

Оставляя мхи в болотной сыпи

Клюквы и осеннюю листву.

В Ставров день, в ненастный час рассвета,

В судный миг, назначенный судьбой,

Хоронила осень бабье лето

В колокол, звоня за упокой.

Звонницы неубранного стога,

Что, как вепрь – щетинист и горбат,

Вышел на дорогу, а дорога

Прямиком упёрлась с зимний хлад!

Но какое было бабье лето!

Вспомнилось: открытое окно,

Осиянна осенью планета,

В птичьих стаях неба полотно!

А дожди? Ну что поделать, если

Прошибает осени слеза

Жизнь твою в любимом мамой кресле,

И в парче изношенной леса.

Пусть горит лампада негасимо

В ночь, когда снега начнут кружить…

Пережить бы только эту зиму!

Эту зиму только б пережить.

НОЯБРЬСКАЯ ИСПОВЕДЬ

В ноябре упало на листву

Сердце

и зашлось от лютой стужи.

Ты не нужен больше никому,

И подавно сам себе не нужен.

Что хмельное лето вспоминать?

Подставлять лицо былой капели?

Маму звать, а любящая мать

Растворилась в солнечном апреле!

Что там за стеною – хмурь и глад?

Что там впереди – зимы оскома,

Тапочки и байковый халат:

Хорошо бы не в больнице – дома.

Да любимой женщины спина:

Строгая, колючая, чужая.

С совестью бессонная война,

От обиды – рана ножевая.

И в друзей разорванном кругу

Лепестки кафизм на аналое.

Сколько их споткнулось на бегу?!

Сколько проросло плакун-травою?!

Надо жить, а как без света жить?

Темнота копится за порогом.

Камень бел-горюч во мгле лежит.

Без призора брошенный Сварогом.

Это твой последний оберег.

Твой последний луч дневного света…

Холода… Ноябрь… Первый снег…

Исповедь печальная поэта.

***

Я в сказки Рождества не верю…

Но вот приснилось этой ночью:

Как будто ты стоишь за дверью.

А за окошком – снега клочья.

У нас с тобою, мама, тихо.

В сочельник свет уходит рано.

И дремлет, притаившись, «лихо»

На самом краешке дивана.

Погасли поздние зарницы

В глазах твоей любимой кошки.

Скрипят паркета половицы.

Качаются у кресла ножки.

Квартира эта четверть века

Ремонт не ведала, однако…

В ней заменила человека

Голубоглазая собака.

Она была б тебе послушна

И облизала жарко руки.

И было нам – втроём – не скучно,

Когда бы не было разлуки.

Когда бы не было печали.

И встреч никчёмных Новолетий.

И зеркала не замечали

Скупые слёзы на рассвете.

КРЕЩЕНСКАЯ ГРЁЗА

Раскраснелось лицо от морозов укуса.

Звон крещенский повис на крутом берегу.

По колено снегами засыпана Руза –

Все дороги в снегу и деревья в снегу.

Дремлет кошка, качается кресло-качалка..

Книжный ряд занимает две трети стены…

Вспоминаю концы твоего полушалка,

Что в диковинный узел сплелись со спины.

Вспоминаю тебя – горделивую паву,

Скрип шагов в паутине протоптанных троп.

Мы могли бы с тобой прогуляться на славу,

А потом трын-трава, а потом – хоть потоп!

Но остýдит меня молчаливо и строго,

Осекая мечтанья, снегурочки взгляд.

В Иордань, освящённую благостью Бога,

Окунаюсь от самой макушки до пят.

Мы такое в старинных романах читали,

А теперь, в сокрушающем судьбы миру,

Без крещенской ночú обойдёмся едва ли,

Даже если похмелье придёт поутру.

И пускай беспокойное памяти жало

Укоряет стыдом за смятенье ума…

Мне останутся: Руза… Цветной полушалок…

Беспокойные губы… Крещенье…Зима.

ДВАДЦАТЫЙ…

Снег скрипит! Скрипит январский

снег.

Пёрышко скребётся по бумаге.

Словно вновь пришёл двадцатый век,

Очередь заняв в универмаге.

Фантики, хлопушки, пастила,

Синий шевиот официоза…

Ёлка настоящею была –

Со смолой, застывшей от мороза.

Дворник гордо нёс свою метлу,

Деревенский дворник – дядя Федя.

Тёплый хлеб давали ко столу,

И компоты – школьникам в буфете.

И трещали доски у бортов:

Шло с Канадой вечное сраженье.

И в хоккейной шапочке – Бобров

Поражал игрой воображенье…

Милый, неуклюжий и больной,

С коммунальной толчеёй

в квартире,

Где ты мой двадцатый – золотой,

С орденом Победы на мундире?!

Где ты, чёрно-белое кино?

«Огоньков» эфирная программа.

Голуби, соседи, домино

И такая ласковая мама,

Что теперь глядит издалека,

В деревянной рамочки квадрате…

Век двадцатый – это на века!

На другие – времени не хватит!

***

Н.Ш.

В тугую воронку пространство заверчено.

Опять колобродят февральские снеги.

Ты спишь до весны, улыбаясь доверчиво.

Так спят подо льдом величавые реки.

Наверное, ты не была недотрогою,

Но смотришь в глаза горделиво и прямо...

В окне семенит тишина над дорогою.

И холод сочится в скрипучую раму.

С небесною тайной случайно повенчаны,

Не веря, что встреча – начало разлуки.

Поэты приходят на Сретенье – к женщине

И тянут к теплу онемевшие руки.

А то, что пребудет за позднею встречею,

Библейские притчи укроют туманом...

И каждый судьбы своей станет Предтечею,

В душе оставаясь обычным Иваном!

И вешней истомы сумятица нервная

Срывается первой капелью со стрехи...

Поэты вернутся к любимым на Вербное,

Когда ото сна просыпаются реки!

***

Бродит волчицею серою

Оттепель –

в ночь, за окном…

В чём твоя вера? –

Не верую

В матерь, уснувшую сном

Вечным,

средь мая цветения,

После недели Страстной.

Ждать ли твоё воскресение?

Будешь ли снова со мной?

Звёзд слюдяное сияние

Тает на снежной меже…

Как обрести покаяние,

Если смятенье в душе?!

Кажется сонной химерою

В небе затерянный рай…

Верую! Верую!! Верую!!!

Мама, не умирай!

За ледяною излучиной,

В сполохах млечной пурги,

Ночью бессонной измученный

Слышу родные шаги.

Там, где часы беззаботные

Мы проводили любя,

Мамины пальцы бесплотные

Крестят, прощаясь, дитя

Взрослое,

с жёсткою проседью,

Горя познавшее край.

Губ шелестящее просинью:

«Мама, не умирай!»

ПЕРВОЗИМЬЕ

Вот опять на дворе

беспробудного царства пора.

И на смену предзимью приходит

черёд первозимью.

Вечереет с утра,

и безмолвие бродит с утра,

Подпоясавшись рек и проток

остывающих синью.

Первый лёд, первый снег – до оскомины,

право, скучны.

Я – не пёс, чтобы в свежих порошах валяться...

Эти странные строки, наверное, даже грешны.

Ведь уныние – грех, утверждают наивные святцы!

А на Святки кудесить, в «личинах»

и «харях» скакать,

Мне, за пятый десяток шагнувшему, в общем,

не дело.

Лучше ты расстели на двоих, как и прежде,

кровать.

И теплом своих рук отогрей мне усталое тело.

Ну а душу, покуда жива у поэта душа,

Отогреет любовь,

что приходит душе во спасенье.

И бездонные снеги на землю прольёт из ковша

Млечный Путь...

И до светлых минут Воскресенья

Им лежать – этим вечным, матёрым снегам,

Чтобы полнила грусть непонятные рваные строки.

Первозимье...

Иду поклониться соломы стогам.

Обелисками лету застывшими возле дороги.

ОРУДИЯ, К БОЮ! /МАРШ «ВАРЯГА»/

Памяти бабушки – З.В. Рудневой

Над бухтой встаёт желтолицее солнце.

Дымится на рейде эскадра Японца.

Но в церкви на юте канон сотворив,

«Варяг» и «Кореец» идут на прорыв!

А где-то в России, в снегах молчаливых

Тоскуют берёзы на Волжских обрывах.

И матери снова не спят до утра.

Им письма несут штормовые ветра.

Орудия, к бою! Орудия, к бою!

Грохочет шрапнель над матросской судьбою.

Но выше неё, в корабельных снастях

Трепещет, как чайка Андреевский стяг!

Остались в тумане окрестные сопки.

Протяжно гудят раскалённые топки.

И в небе ревут канонады грома,

И низко к волне накренилась корма.

Огнём запылали морские пучины.

В горящих сердцах не осталось кручины.

От мичмана с юнгой – до высших чинов,

Запомнит Россия отважных сынов

Живые шагают по Невскому маршем.

Пусть вечная память останется павшим.

На воду ложатся кругами – венки

В шеренги на баках встают моряки.

От Жёлтого моря до берега Крыма,

Плывут бескозырки средь чёрного дыма.

И грозным салютом гремят крейсера,

И следом несётся – морское УРА!!!

В СУМЕРКАХ ГОДА

Сумерки декабрьские года.

Толща снега и короста льда.

За окном — такая непогода

И метель такая, что беда.

Зачерпнули пади студень мрака.

Зацепили сосны клок небес.

Спит без задних ног моя собака,

И скулит во сне про зимний лес.

Где пришлось с утра в сугробах лазать,

Живность разгоняя по кустам.

Спи, мой друг, верна, голубоглаза.

Спи, моя святая простота.

Со своими синими глазами,

Гордо поступь лаячью храня,

Ты моей понравилась бы маме,

Только нету мамы у меня.

Ты лежишь в ее пустынном кресле,

Где она, являясь по утрам,

На меня глядит, и молча крестит,

И зовет свечу поставить в храм.

Ну, а ты толкнешь холодным носом

Седину хозяйского виска:

«Кто здесь был?» — и следом за вопросом

Лютым татем явится тоска.

Спи, мой друг, не веря Новогодью.

Жизнь прошла, остался маскарад.

По погостам расточившись плотью,

Близкие уходят в райский сад.

Только снег поскрипывает глухо…

На исходе пасмурного дня

Спит мой друг, настороживши ухо,

Будто вправду слушает меня.

ДЕКАБРЬ

Уходят дымом в небо декабри —

Ровесники мои и обереги.

Гори, звезда высокая, гори.

Пока глаза не запорошат снеги.

Покуда глина не простыла вглубь

На две казной предписанных сажени,

Приветствую тебя, ДЕКАБРЬ — друг

В последнем неоконченном сраженье:

Стихов и прозы, лазов и пути,

Где каждый шаг возможет стать судьбою.

Веди меня, Введение, введи

В свой храм, захлопнув двери за собою.

Чтоб за порогом жизни суеты,

В лампадном свете — ангелами рея,

В морозных окнах чудились цветы,

Процветшие на Зимнего Андрея!

И чтоб дубов железная листва,

Опавшая покровом плащаницы,

Мостила путь к началу Рождества,

И выводила души из темницы!

Пусть в мельтешенье скоморошных дат

Незыблемо пребудет та, что свята

Пришедшим в журавлиный снегопад,

Когда метель по-птичьему крылата!

Малино, Фирсановка и Сходня…

На судьбой предписанные круги

Возвращаться сызнова пора…

Рухнули снега по всей округе,

Заморозки плачут средь двора.

Малино, Фирсановка и Сходня

Вздрогнули от схода талых вод.

Что случилось? Почему сегодня,

Словно в сказке, светел небосвод?

Детства край, где все предельно ясно,

Не приемлет взрослой суеты.

Жизнь была крылата и прекрасна —

До последней, сумрачной черты…

Но на милость положась Господню,

Чтобы встретить окончанье дня,

В Малино, Фирсановку и Сходню

Выправи билет, мечту храня —

Оказаться в царстве первоцвета,

Что весною раздвигает лед.

За которым — май, а после — лето

Непременно вовремя придет.

Непременно, вовремя, упрямо.

Остальное — суета сует…

В том краю весны осталась мама.

И увял последний первоцвет.

* * *

Перемешав с последним шагом вздох,

С последним вздохом — шаг перемешав,

Я ухожу — свидетель двух эпох,

Загадки бытия не дорешав.

Был стык столетий смутен и нечист,

И были лживы души и слова.

А по лесам звенел разбойный свист,

И падали под сталью дерева!

Не прозревая новую зарю,

Смотрю на пожелтелый книжек ряд…

Они служили Богу и царю

И в бой водили сабельный отряд!

Теперь на них лежит забвенья пыль.

В них щебет навсегда умолк и грай.

Сгорел в пожаре огненном ковыль,

И рати слов увел в полон Мамай.

А что осталось?.. Яблоневый цвет,

Да майские черемух холода,

И акварелью сделанный портрет

Той женщины, что в сердце навсегда

Пребудет, словно прошлого залог,

Которое не хочет уходить.

Но скоро ночь, и близок эпилог,

И рвется строф одическая нить.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России