August 16th, 2021

"Боясь других обеспокоить, ты про себя чуть напевал..." - памяти Бориса Емельянова.


https://records.su/image/comment/29801


***
Памяти Бориса Емельянова

Под вечер, в Мневниках, в общаге
Писал ты нотные значки.
Пять линий на простой бумаге -
Лист разлинован от руки.

И меж рядов железных коек,
Заполнивших просторный зал,
Боясь других обеспокоить,
Ты про себя чуть напевал.

А я жил рядом в коммуналке,
Взглянув на койки невзначай -
На этот быт, привычно жалкий,
Я в гости звал тебя на чай.

И в оборот брала нас осень,
Мелькали дни, и январи...
Но вдруг на семьдесят и восемь,
А вскоре и на тридцать три -

Нас авторские подкормили,
И песни слушала страна,
И на пластинках, на виниле
Крутились наши имена...

"И для тех, кто ошибся эпохой, все равно, где ютиться сейчас..."







УТРОМ В МИЛАНЕ

На вокзале, построенном Дуче,
Обустроены люди, как лучше -
Надувной приминают матрац.
Жизнь проходит не так уж и плохо,
И для тех, кто ошибся эпохой,
Все равно, где ютиться сейчас.

Так хотелось не в прошлой родиться -
В позапрошлой, чтоб силой гордиться,
И во снах, в привокзальную рань -
Ни позор итальянских дивизий,
А триумф легионов, с провинций
Собирающих славную дань!

И презренные эти палатки
Снова в лагерном станут порядке -
Звук рожка, и орел распростерт.
И бомжи, словно Рима солдаты,
Вновь на шутку царя Митридата
Рассмеются ударом когорт!

Царь Митридат, восседая на холме, в окружении придворных, во главе 150 000 войска, в котором были боевые слоны, увидел перед собой на поле битвы два легиона Лукулла, и пошутил - "для посольства это слишком много, а для войска - слишком мало".
Меж тем Лукулл, не мешкая, атаковал фланг, на котором были слоны и римляне стали колоть их мечами снизу в животы.
Боевые слоны побежали и смяли все войско Митридата.
Эта шутка повернула всю историю Ближнего Востока.

Мария Затонская - в "Новых Известиях".



Недавно в издательстве «Эксмо» вышла первая книга стихов Марии Затонской, а на прошедшей неделе — в июльском номере журнала «Знамя» была, опубликована замечательная подборка её стихов — прекрасный повод рассказать о творчестве поэтессы из Сарова.
Сергей Алиханов

Мария Затонская родилась в городе Саров. Окончила Государственный институт русского языка имени А.С. Пушкина в Москве.

Стихи публиковались в журналах: «Нева», «Знамя», «Арион», «Кольцо А», «Менестрель», в «Литературной газете», в альманахе «День поэзии», на портале «Textura» и других литературных ресурсах Сети.

Автор интернет-изданий: «По камушкам пройденного пути», «Неклассика», книги стихов «Дом с птицами».

Творчество отмечено: Национальной литературной премией «Золотое перо Руси», Национальной премией «Русские рифмы». Лауреат Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман», Международного поэтического конкурса имени Константина Романова (дважды). Стипендиат XIX Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья.

Участница различных Ежегодных Всероссийских Совещаний и Семинаров.

Член Союза писателей России.

Живет и работает журналисткой в Сарове.

Умение держать лирическую дистанцию от самодавлеющей социальной среды— необходимое условие насыщенной внутренней поэтической жизни Марии Затонской. Звуковая полифоничность, интонационная выразительность, а главное — абсолютная внутренняя свобода позволяет Затонской воплотить в просодии все сложности, незаметные трагедии, и все нелепости современного мира.

Дворовые события, обычная бытовуха в ее воплощении — с тщательной прописью деталей при первом прочтении кажутся фантасмагорическим вымыслом. Вынужденное звукоподражание безмолвности пятиэтажной среды обитания, воплощается в стихах Затонской во вселенские события буквально на пустом месте. Вот кого-то вынесли из подъезда, несут:

мАстера высекли. вытащили на площадь зубами исклацанное тело.

он подволакивал ноги, мотался разбито, едва не падал.

авторитетно с трибун голосили – правильно, мол, за дело.

где это видано, чтобы на улицах – тысячерукий дьявол

жёг фонари-папиросы и сбрасывал пепел мимо

урны, а также шлёпал босыми – в уши спокойно спящих.

если всмотреться поближе – выходит: бродит такая махина -

что пульсом гремящим

можно свободно гвоздить

и выдалбливать марши,

только слишком уж громкий, басистый, мясистый и – больно жилистый.

бабушка поднесла иконку высеченному уродцу:

«вы бы его того, в лесок тихонечко отпустили бы…»

«дура! если отпустим его, то он никогда не заткнётся!»

Глубокий самоанализ и самооценка присуща Затонской как творцу, но все же главное — авторское чтение стихов, видео: https://youtu.be/8nw4qaWSmks

Предельная резкость и четкость ее оптики притягивает - от стихов не оторваться. Читатель буквально прикипает к строчкам. Особая форма отражения жизни, порою фонически разделенная на относительно короткие отрезки, вдруг порождает бескрайний мир, основанный более чем на документальном материале. Противопоставление понятий и собственной судьбы аналогично восходящим и нисходящим интонациям её стихов. Затонская и живет, и творит в ощущении собственной беззащитности:

Судьба ограждает меня от славы – я слышала, это благо:

чудо должно быть робким, остерегаться чужих ладонищ.

Чудо пугливых слов, рассыпанных по бумаге,

будто дрожащих под пальцами, если ты их чуть тронешь…

Судьба ограждает меня от глаз, осматривающих священное:

кутает в плащ, натягивает капюшон.

Стихи, день и ночь стучащие дробью в темя мне -

мой проводник

между миром-вне и душой...

Погружаясь в лирику Затонской, я ощущаю воздействие ее стихов чуть ли ни спинным мозгом. Мне кажется, что я подвержен воздействию необычайной - третьей сигнальной системы. Если в первой сигнальной системе — согласно академику Ивану Павлову, Нобелевскому лауреату, - физические процессы и реакции происходят в мозге только в ответ на раздражители окружающей среды. То во второй — уже человеческой сигнальной системе — действуют мыслительные процессы, связанны с восприятием речевых, словесных сигналов. Под воздействием просодии Марии Затонской образы для меня вдруг становятся первозданными. А слова — явлениями природы!

Такова сила просодии Марии Затонской — тексты, словно физические процессы, воздействуют — посредством первой сигнальной системы - сразу же непосредственно на чувства, которые порождают физические реакции, а поэтическое осмысление прочитанного приходит потом:

Крестик тянется с твоей шеи к моей груди, —

и от него холодно ли, горячо ли.

Небо светится, а более —

ничего не останется.

Только жизнь, которая вся дрожит,

как дрожит последний осенний лист,

только свет, который ты

отбрасываешь на меня...

О стихах, о явлении Марии Затонской вышло много статей, творчество ее обсуждают и разбирают критики, литературоведы.

Поэт Олег Демидов написал в предисловии к ее сборнику: «... Затонская чувствует, вос-при-ни-ма-ет и отражает, как солнечный свет, благодать, её стихи наполняются витальной силой. О чём бы ни писалось, всё будет исполнено жизни.

Накопленный опыт авангарда и неподцензурной литературы, Серебряного века и шестидесятников, наконец, традиционной культуры и современной – совсем не обременяет Затонскую.

Потому что для неё это не бремя. Затонская же – крылышкует».

Юлия Подлубнова, кандидат филологических наук, заведующая музеем «Литературная жизнь Урала ХХ века» и поэт, подчеркивает: «… у Марии Затонской – тексты пограничья между субъектностью и телесностью, фиксирующие саму хрупкость жизни и тем самым акцентирующие её непреложную ценность. Телесность в моделируемом автором мире отступает, терпит поражение – отсюда внимание к старости, болезни, речь об утере близкого и проч. – но вступает в свои права память. Здесь сильны семейные связи и семейная память и вообще идея родства как таковая, родства по крови и по присутствию в жизни. Затонская тонко выписывает малейшие нюансы отношений...».

Эссеист и поэт Александр Григорьев размышляет: «В ней чувствуется нечастая цельность: интонация, способ размышления, своего рода «аромат стихотворений» отчётливо опознаются как приметы самобытной поэтики. У ней свой поэтический мир – область волнующих его смыслов, и своя поэтическая походка – способ пройти от первого слова текста к последнему. Стоит ли говорить, что это исключительно ценно и что за этим видится большая работа…

при всей внешней простоте стихи Затонской не понять с первого прочтения… в обыденной картине мира, которую автор в каждом стихотворении создаёт, есть какое-то потайное место.

... читатель… приложив усилия, может его найти. Лично мне эта замаскированная обращённость к читателю, надежда на встречу с ним симпатична... стихи Затонской при всей мнимой сдержанности, повседневной неприукрашенности тяготеют к эффекту, к смысловому взрыву...».

Поэт и критик Алексей Чипига тонко замечает: «При чтении подборки Марии Затонской меня не покидало чувство некого тревожного, но и уютного равновесия. Знаменательно, что в стихах Марии оно передаётся в форме своеобразного выяснения отношений существительного и глагола…

...мы видим, как соотношение сил меняется, теперь инициативу голоса берёт лирическое «я», а ему поддакивают обобщённые «они»… Тире напоминает о рельсах на железной дороге, и действительно, цель стихов Марии, как представляется, в том, что на дальнем расстоянии жизненные этапы и миры уже существуют и надо лишь наладить сообщение между ними...».

Наш автор, поэт и куратор проекта «Полет разборов» Борис Кутенков определил: «поэзия Марии видится мне продолжающей традиции постакмеизма: …сочетание наглядной, детализированной и психологически нюансированной «вещности» – и внезапной вспышки поэтического чуда».

С этим чудом мы знакомим и наших читателей:

***

всем, боящимся прыгнуть с высокой скалы, – посвящается.

не обычной, конечно, а больше метафорической.

всем, впитавшим в себя

вместе с манной кашицей

с детства нравственность пышную – её величество:

стыдно выкрикивать, быть растяпой и

не дай бог, обидишься -

и губу закусишь.

но может быть, (исключая библейские заповеди)

мораль – это всё-таки дело

вкуса?

не нравится, пережуй (и – делов-то). швах с ней.

есть и другое, за что душе уцепиться.

так хорошо самому по себе -

шляться,

быть не одним из, а целостной единицей,

ты ведь большой, ты сможешь, когда увидишь -

как позвоночник вытягивается – сквозь время,

сквозь опустевший город, сквозь своды крыш и

ты вырастаешь над прежним собой и всеми.

***

Люди уходят в безвестность, просвет двери.

И хотя они есть – по ту сторону твоего мира -

для тебя – это не факт, потому что внутри

комнаты не разглядеть квартиру,

дом, облезший фасад – всё же, он для других,

стоящих под козырьком, во дворе, – напротив.

Для уносящих с собою свои шаги,

последний взгляд на блёклую краску бросив.

Для них -

едва встреченных или – совсем совпавших -

и тем не-присутствие тягостней и больней.

Становятся неощущаемыми, вчерашними,

растворяясь в пространстве за,

в бесконечном вне.

***

В доме у моря, там, где причал долговязый и

где пена дней

на берег белёсый брызжет,

я вижу, как,

улыбаясь,

тебе рассказываю

о самой лучшей

из всех наших прошлых жизней.

Они друг на друга похожи, но, если серьезно, -

эта была как будто бы совершенная…

Люди ходили не в шубах, а в небе звёздном,

оттиснутом

прямо на теле

в момент рождения.

И нет рисунка, на следующий похожего.

Каждый здесь под своим созвездием-талисманом.

И если б мы все собрались – то мог быть сложен

по миллиметру

купол вселенной над нами.

Я говорю тебе: наше с тобою небо,

как выяснилось, продолженье одно – другого.

Ты хмуришь брови, думая: я нездорова,

и обнимаешь меня

под флисовым пледом.

Я не сержусь, ты считаешь: мне снилось чудо

в доме у моря

солнечной акварели.

Дурочка, в самом деле. Тогда откуда

я

знаю

каждую из

этих звезд

на

твоем теле.

***

давай отменим на завтра все наши планы,

пусть гости набухнут, останутся по домам.

а мы с тобой на полинявшем диване

будем смотреть кино про чопорных англичан.

такое размеренное, неумолимо скучное,

про камердинера, пышные платья дамы.

пусть чернота за окном наступает, скучивается,

дрожью дождя по подоконнику барабанит.

в комнате тоже почти темно, лампочка в абажуре

отсвечивает в телеэкране, моя спина

чувствует твою руку. я слышу дежурное

«да, сэр» – голос, натянутый, как струна:

дворецкий откланялся, интрига не накалилась.

завтра дадут отопление, и будет уже не ясно нам,

почему горячи плечи и на животе линии

там, где ты водил пальцами, -

раскаленные,

ярко-красные.

***

Босыми ногами пройти по спине океана,

вдохнуть в себя небо – пусть в легких оно полощется.

В мире, по швам растянутом долгими днями,

люди не говорят;

и не приходит почта.

Пишется только в стол,

в комод расшатанный

сложены чувства. И мне бы туда – с ними.

Я выхожу на улицу косолапую,

вижу тебя – ты, в тесном пальто увязая,

медленно вырастаешь Над, опускаешь глаза и

пробредаешь мимо.

Если бы рот не слипнут был вязко, едко -

я бы тебе закричала, как кричат «грабят!»

или «пожар!», размахивая береткой.

Не отпустила, не выпустила тебя бы,

как зверь не выпустит жертву из пасти.

Если была бы разница хоть ничтожная:

чтоб быть услышанной – говорить, молчать ли…

Кричи-не кричи – вникуда, всё одно и то же.

В маленькой лодке

к застывшей в тумане пристани

игрушечными вёслами себе раздвигаю путь я.

Если б ты смог на мгновение обернуться!

Хоть словом тебе

звучащим бы

в душу

выстрелить!

***

мАстера высекли. вытащили на площадь зубами исклацанное тело.

он подволакивал ноги, мотался разбито, едва не падал.

авторитетно с трибун голосили – правильно, мол, за дело.

где это видано, чтобы на улицах – тысячерукий дьявол

жёг фонари-папиросы и сбрасывал пепел мимо

урны, а также шлёпал босыми – в уши спокойно спящих.

если всмотреться поближе – выходит: бродит такая махина -

что пульсом гремящим

можно свободно гвоздить

и выдалбливать марши,

дыханием – вместо трубы трубить, а носом свистеть – как флейта,

(мыши – в подвалы забились, невольно выпучились мэтры),

щёки горите, руки дрожите, губы – сейчас – алейте -

здравствуйте, перед вами здесь – (бам-с!) человек-оркестр.

только слишком уж громкий, басистый, мясистый и – больно жилистый.

бабушка поднесла иконку высеченному уродцу:

«вы бы его того, в лесок тихонечко отпустили бы…»

«дура! если отпустим его, то он никогда не заткнётся!»

***

Крикнешь тебе в густой

напудренный светом июньский двор,

сквозь листья липы за окнами

долетит ли

виноградный запах травы, сон веток, обморок вечера.

Вечность легка,

как моя летняя юбка,

как дымок твоей самокрутки,

бабочка на плече.

***

Как громко твои глаза смотрели

под широким дубом, в пропасти леса,

это любовь говорила

на зверином, лиственном, земляном,

так чернозём говорит с зерном,

поляна - с выскочившим первоцветом

о конце, маячившем невдалеке,

о единственно-важном, как слово в строке,

как слово в твоей руке -

не соврёшь, Господи, не соврёшь,

как перед иконой стоишь и плачешь.

***

Ветрено.

Наш незачатый ребёнок спит в своей колыбели –

сквозь летящую крону клёна

вижу его в окнах дома напротив –

какая встреча!

Свет горит и горчит, как жалость,

женщина в кухонном фартуке плачет:

она уже знает, что мы расстались.

***

Вот она - шершавая птичья шея, трётся о мои щиколотки.

Сыплю хлеб из руки, иду по аллее -

старательно не исчезаю,

хотя почти.

Помнишь, «быть» - это значило быть в тебе?

Не человеком, а знаком, образом, речью.

А теперь - останусь ли в этом июньском вечере,

в тёплой зелени,

в голубе на ладони.

***

С двух часов ночи

птичья перекличка,

уже

бледный кусок рассвета выбился

из-за крыши дома напротив.

Издалека шины шумят,

как море,

о любви, пробирающейся по спине к затылку:

это мысль о тебе

или чей-то случайный выдох взлетел,

или предел,

которого удалось коснуться.

***

Судьба ограждает меня от славы – я слышала, это благо:

чудо должно быть робким, остерегаться чужих ладонищ.

Чудо пугливых слов, рассыпанных по бумаге,

будто дрожащих под пальцами, если ты их чуть тронешь.

Наверное, чуда должно быть немного, и лучше спрятать —

а спрятанное – твоё, пока не закостенеет.

Так до конца игры не вскрывают карты,

и тем безрассуднее ставят, чем масть крупнее.

И крепче вцепляются – чу!– не дай бог увидят -

ты береги его,

не спеши к толпе.

Как вечный миф, сакральная Атлантида,

будь незаметен. Сиди в своей скорлупе.

Судьба ограждает меня от глаз, осматривающих священное:

кутает в плащ, натягивает капюшон.

Стихи, день и ночь стучащие дробью в темя мне -

мой проводник

между миром-вне и душой.

И только сквозь них я

вижу. Мыслю. Чувствую.

Отдать их под суд? Уж лучше бы просто взять и

Оставить себе. В себе. Укрыть. Не мучить их.

Судьба ограждает меня.

Хватит.

Хватит!

Я хочу знать, что

случается с теми,

кто наконец прогремел, обрушился -

громом, грохочущим божье имя в забвении.

Стать черным небом, яростным, всемогущим.

И разразиться, разверзнуться, разбросаться б мне

морем из слов,

дрожащих

под вашими

пальцами.

***

Человек без хребта, здравствуй!

Садишься за стол клеёнчатый.

Непрозрачные занавески

чуть подрагивают тревожно.

У меня не слова – железки,

и не каждому по позвоночнику

эту тяжесть ночную вынести,

и меня выносить тоже.

Правда – горе. И осознать её

иногда – будто сердце выколоть,

непорочное тело выложить

на колоду для палача.

ОДНАЖДЫ

Однажды меня коснулось искусство,

бабушка солировала в доме культуры,

светились, звенели стеклянные люстры,

ангелочки с гипсовой шевелюрой

с колонн свисали,

бабушка пела «Аве Мария», и это «Аве»

стекало водой в голубое моё.

Маленькая девочка расправляла ладони и плавала:

«Мама, я здесь!

чуть-чуть ещё и пойдём».

Она ныряла-выныривала из синевы.

Воды всё больше, – насколько хватает глаз.

Плыви, Мария, – бабушка пела, – плыви.

И я тогда захлебнулась!

и – началась.

***

Я тебя люблю, моя маленькая жизнь.

Синева, синева, синева льётся.

птичьи гнёзда – хрустящие деревянные солнца,

в солнцах птенцы:

дзинь-дзинь.

На кухне – отцовский самогон, философские мятежи:

споры о Солженицыне и литературной лжи,

вместо барных полок – книжные стеллажи.

Мы держим друг друга за плечи и округляем рты,

выдувая маленькие истины

из пустоты.

Люблю дерево. Его шершавость и чешую,

вечернюю оранжевость дня, балансирующего на краю

горизонта, и неглубокого озера сонное дно.

И всхлип, который издаёт вода, когда ты входишь в неё за мной.

И всплеск, когда начинаешь грести.

За этот не умолкающий барабан в груди,

за любовь ко всему, и к единственному среди.

***

бел и пухл за моим окном

мир, беременный февралём.

и мы по его животу плывём

и видим сон

о том, как утроба прорвётся навзрыд –

февраль заухает, а потом

хрустальная птица отложит яйцо

мартовского птенца.

СОН КОМНАТЫ

(у картины «Спальня в Арле»)

Видишь, она на тебя из холста растёт –

спинка кровати, выпучивается, как живот.

Маленький подголовник внутри – костьми

льнёт к углу голубой стены.

Видишь, он к тебе тянется – этот пол,


подползает рыхлыми досками, и уже почти

встал под твоим ботинком, говорит, мол,

иди.

Стул неприметный, скукоженный у окна –

на нём сидит сон Ван Гога, пока он сам

снится комнате – и насовсем

остаётся среди этих неровных стен.

В синеве,

из истёртых дверей переходящей прямо

в желтизну звёзд,

разлитую в рамах.

ПАМЯТИ БУРИЧА

Когда любишь, кажется: – Боже, как ему повезло,

у кого-то (меня, например) трясутся руки, лицо бело́.

Ведь никто в него так не таращился, что есть сил.

У нас с ним особая связь, я ил,

прилепившийся к благодатному дну, и рыба

его поэзии ближе ко мне, чем к кому-либо.

Но оказывается, его уже разобрали: чешуйки, косточки –

и собрали обратно по винтику, тщательно, очень точно

в механическую рыбу, железная чешуя тугая.

Но я всё равно смотрю и мне кажется, что она живая.

***

День, когда я родилась, –

день, когда измеряют мой рост,

моё соответствие возрасту –

в общем, расту.

Имея в виду: ещё вся жизнь впереди,

потом – полжизни, потом,

говорят, – «пожинай плоды» – сиди,

сторожи дом.

Поэтому должен быть верно указан знак

качества, срок годности, и, наверно,

дата выпуска, так:

второе-седьмой-девяносто первый.

***

Что во мне моего и есть ли моё вообще. Мама

учила выбирать одежду из натуральных тканей,

папа – прощать людей

за то, что они болваны.

Дедушка твердил про добро и духовную силу,

бабушка в ванной мне руки мыла,

о том о сём бубнил из комнаты «Электрон».

У меня три поросёнка,

подвиги Айболита –

пропущенные через какое-то личное сито.

И то, что осталось во мне о том,

что я приняла и пережила потом, –

что сменило свой изначальный вид и размер –

это

только моё теперь.

***

ребенок, запертый в теле

восьмидесятилетней бабули,

подглядывает из зрачков

за посетителями бассейна.

– давай подружимся с ними?

– они плывут очень быстро,

у них очень крепкие кости,

у них очень белые зубы,

они очень любят воду.

ребенок глотает хлорку,

выныривает у борта,

жирное тело не хочет

быть сверкающей рыбой.

ребенок внутри старухи

упрямо топнул ногою,

«дура, – хмурится, – ты,

у меня ещё всё впереди,

отпусти

меня».

***

Может быть, ничего и нет.

Даже комнаты, в которой свет

из незашторенного окна.

Ничего нет, кроме меня.

Может, я не по снегу иду,

а по облакам рыхлым бреду,

блестящие вороны на лету

проглатывают хлебный мякиш.

– Страшно, – сама себе говорю, –

слишком уж белизна бела,

слишком заснеженность тяжела

за колеёй.

Может быть, эти глухие места –

мной оживлённая

пустота?

И жизнь, оживлённая мной.

И если замёрзну – я ли умру

или – в моей голове голоса

и образы выключатся, а я

просто открою чужие глаза.

Весна 2020

1. В пластиковом окне тополь светится,

ветки тянутся к синему в белых складках,

никак не достать.

Дома растут, и асфальт хрустит,

и соседская девочка Соня катит велосипед.

И забывается —

чемодан, раскрытый посреди комнаты,

твой крестик на подоконнике,

сон во сне.

Теперь плыву длинным выдохом о весне,

и что-то было,

но я ничего не помню.

2. Вороны — угли на неровном белом,

и гам, и эхо рвётся за пределы,

и каплет дробно из блестящих труб,

и хлябь,

и наперекосяк,

и ходит дворник по длине пробела,

и в луже тонкой облако белеет.

Я так давно тебе не улыбалась.

3. На опустевших улицах,

кажется, только птицы.

Старик в пятиэтажке

тянется к форточке.

Трубы блестят под весенним солнцем —

они ничего не знают

о карантине,

о запахе хлоргексидина и марли.

Только каплет с крыши

подробно и звонко,

и можно

открыть окно.

4. Право сидеть взаперти,

скрывать лица за медицинскими масками:

Абрамовы и Ивановых чета —

белое на месте носа и рта,

«Бла-бла-бла», — бубнят,

и «бла-бла-бла» — в ответ.

Осталось только сдать свой билет

до Москвы, до Воронежа,

теперь ты до меня не дотронешься,

ш-ш-ш-ш.

Мне помнится больше,

чем твоя хрупкость и худоба, чем то, как тянется речь,

как чуть-чуть заикаешься, чтобы позвать.

И кажется, тебе уже можно

совсем не существовать.

5. Упираюсь в оранжевость жд-билета:

отменено, возвращено средств, текст, текст, текст,

запах угля, электричества и дождя.

Вчера я видела мальчика, похожего на тебя:

он поднимал воздух коленками с качелей,

тёплые волосы в вышине белели,

а теперь тихо, черно и вот-вот гроза начнётся,

вечер гудит за зданием вокзала,

из которого я выхожу в бреду и не еду к тебе, не еду.

6. «Пожалуйста, не покидайте домов».

Теперь слышно, о чём говорят мужики на другом конце,

не различить лица, и лица, и лица, и лица,

и засохшие листья скачут, как воробьи,

девочка в голубом подбегает ко мне

с маслянистой веткой сирени: «Как будто ещё живая!» —

неужели и я существую…

7. Ржавая девятка, бутылка водки, звёзды над гаражами.

Посидим здесь, посмотрим, где никогда не будем,

кого не узнаем,

на плавающий огонёк в мангале —

если бы только жизни хватило

для всех этих памятных не-встреч.

«Не плачь, — говорят, — не плачь. Разве это горе».

Разве это я стою здесь,

такая ничья…

8. Как ты смотришь теперь?

На неё, на себя, переодевшегося в дачное —

облепиха висит над столом,

хворост трещит, тело трепещет от топора.

Я тебе улыбалась будто вчера, как последнему дню,

как лежащий в больнице за солнцем следит.

Как болит обретённая благодать!

И жалеть её, и над ней рыдать — и отдать её.

И тебя отдать…

9. Всё исчезало: вагоны, станция с заголовком «Придача»,

металлический голос женщины из репродуктора,

провожающие, встречающие,

твоё лицо, светящееся в окне,

но что-то качалось и не кончалось

после него…

Посвящено

1. Каждый день мы с тобой встречаемся в холле.

Только что были суп и капельница,

мы устали и говорим вполголоса

про курить,

целовать отчаянно.

Медсёстры посмеиваются над нами:

«Наберутся сил — увезут, выпишут».

Потому

запоминаю пристально

лицо твоё, занавески сонные,

осенний полдень.

2. Вот и она — пустота. Здравствуй,

место в кресле

вместо тебя худого в больничной пижаме,

вместо звенящих тут же

ложки и чашки, чашки и ложки.

Она смотрит в меня.

Кривыми ветками жмётся к стеклу.

Я учусь

не отворачиваться,

не опускать глаза,

прикасаться к великому.

***

По камушкам пройденного пути

сможет меня найти

я та, что сейчас просыпается в материнской воде,

там, в девяносто первом, – словно в нигде.

Я ей отсюда машу: смотри –

вдоль неясной дороги еще не горят фонари,

бог смотрит в меня и в тебя изнутри

черноты.

Из воды? –

говорит.

Из воды, – говорю. Тогда

она переворачивается – раз.

Она отталкивается – два.

Три – по рукам акушерки течёт вода,

Она

выходит,

чтобы

искать меня.

* * *

Бабушки в тёмно-синих пальтишках

гуляют с собачкой,

по снегу плывут к магазинчику,

и за ними тянется

прекрасное прошлое,

из которого всё представлялось будущим:

розовость щёк,

взмах платьев из крепдешина,

запах «Красной Москвы» и мыла.

Вот и синичка на ветке запела —

к оттепели.

* * *

Что останется? шуршащая скатерть,

зелёная лампа гудящая,

чёрно-белые фотографии женщины

в жемчуге.

В бабушкиной комнате

установлена кнопка тревоги,

чтобы вдруг —

и над дедушкиной кроватью

разразился хриплый пластиковый Бетховен.

По утрам ходят

кормить голубей к забору детского сада,

дедушка подаёт бабушке шубу:

— Одевайся только теплее, Гала, —

а я — за ними, запоминать буду:

осеннее утро, руки старческие, сухие

сцепились. Двое —

будто бы балансируют на канате лет,

чуть — вправо,

чуть — влево — но ничего, идут

в свет.

Потише, пожалуйста

1. В местной кардиологии в холле

пахнет старостью, хлоркой, йодом.

Постояльцы смотрят новости на Первом —

спасатели ищут девочку: девочка где-то в лесу.

— Потише, пожалуйста, — шикают на посетителей, —

Тут вообще-то важное показывают.

2. Дед сидит в стороне, рассеянно щурится:

я это или не я?

«Он это или не он?» — тоже щурюсь,

пытаюсь узнать родной дом

в лице, покрытом алыми пятнами,

в руке — смотрю, из-под пластыря —

огромный синяк на вене.

— Это просто сердечная недостаточность, —

пожимает плечами.

Это просто тело кончается,

с трудом носит

радость, хлопающую крыльями в голубизне глаз.

* * *

Смотрю в зеркало — молодость

из мимических морщинок, из трещинок на губе.

Бабушка рядом приглаживает рыжее и поёт,

дедушка, вытирая посуду, ворчит:

«Поберегла бы себя, слабенькая уже».

Она хохочет,

широко и безбожно,

презирая мучения тела, конечность земного.

Горькое меццо-сопрано смеха

на совковой кухне, совсем как на сцене Центра Досуга.

* * *

И отовсюду летело: «тело, тело лежало»,

у ступеней многоэтажки толпилась полиция, скорая,

соседи судачили о предсмертной записке,

о бабушке, от которой всё непременно скроют,

и о том, что этих не отпевают.

И снег плыл, первый за эту неделю,

и вопреки всему — тишина наступала.

* * *

Это мгновения сыплются с высоты,

ложатся одно на другое в сугроб.

И вот уже не пройти ни вперёд, ни назад —

только стоять и смотреть на размытые очертания:

трактор, рассекающий площадь,

памятник Ленину посередине.

Из радио, повешенного на фонарном столбе,

вещают про сильную облачность.

Но через пару дней, говорят,

должно проясниться.

Про это

1. Многого, многого не было у нас:

например, чтобы ты на пшеничном поле

в хлопковых шортах,

коленки узкие, длинные ступни,

запах работы, пота и тёплого сена.

Разве что целовала.

Может быть, в этом дело.

2. Дождь перекатывается в словах,

по жестянкам ритмично стучит.

Перед гостиницей небо хоть выжимай,

Тучи тряпками над кинотеатром напротив —

сушатся

на невидимых прищепках.

И глаза у тебя дождевого цвета,

как у мамы твоей.

Сад

1. Уедешь, женишься,

будет всё, как полагается, хорошо.

Близкая женщина станет смотреться в твою синеву,

в которой и я отражалась:

билась крыльями, пыталась взлететь.

2. Крестик тянется с твоей шеи к моей груди, —

и от него холодно ли, горячо ли.

Небо светится, а более —

ничего не останется.

Только жизнь, которая вся дрожит,

как дрожит последний осенний лист,

только свет, который ты

отбрасываешь на меня.

* * *

На «Комсомольской» бородатый мужик

с чёрной виолончелью.

Думает о Ростроповиче и Шопене.

Тени скользят, смычок

пилит деревянную грушу.

Женщина в растрёпанной белой шубе

поправила волосы, уши,

облизала губы,

вытянула телефон, щёлк, щёлк, –

и, благородно покачиваясь,

опустила тыщонку в раскрытый футляр,

студентки с распахнутыми глазами

в холодный гранит врастают

и застывают, как манекены.

У бородатого мужика дома,

наверное, будут пельмени.

Жена купит новые наволочки.

И лапочке дочке яблочки.

* * *

Если бы знать наверняка,

из чего поэзия состоит,

как шьют её так, что у строк нет шва,

а ткань – невесома.

Подносишь к окну её – на просвет –

а она прозрачна, будто и нет,

только рама, в которую вставлена ночь,

и оттуда в меня смотрит бездна.

И страшно, и голос во мне: «отвернись»,

но кажется, если я отвернусь,

то сама исчезну.

* * *

Если бы мир стал размером с мой двор

на проспекте Мира,

вряд ли бы я заметила, что что-либо изменилось.

Вот садовая плитка тянется поперёк лужайки,

полоса света половинит площадку –

дети пищат, соседка рыхлит грядку.

Сижу и думаю: и этого мне бы хватило –

всё как у всех, ни много – ни мало:

дома оранжевые на солнечной стороне,

если лежать на траве и жевать стебель,

открывается отличный вид

на небо.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Александр Мельник - в "Новых Известиях"



Учреждая «Эмигрантскую лиру», Александр Мельник решил сблизить половинки единого целого – расколотую за 20-й век русскую поэтическую Вселенную. Поэт убежден, что гармония возможна только внутри русской культуры.
Сергей Алиханов

Александр Мельник родился в 1961 году в Молдавии. Окончил Московский институт геодезии и картографии (по специальности «морская геодезия») и третий цикл Католического университета Лувэна (по специальности «Космические методы исследований и картография»).

Стихи публиковались в журналах: «Сибирские огни», «Интерпоэзия», «Новый журнал», «Слово/Word», в поэтических сборниках и альманахах Великобритании, Израиля, Финляндии, Латвии — всего в девяти странах.

Автор стихотворных сборников: «Лестница с неба», «Метаморфоза», «Вселенная, живущая во мне», «Поэталамус», нескольких книг прозы.

Учредитель и организатор ежегодного Всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира», главный редактор и издатель одноименного журнала.

Доктор географических наук (исследование дна озера Байкал).

Живет в городе Льеже (Бельгия).

На прошедшей неделе вышел в свет тридцатый юбилейный номер Литературно-публицистического журнала «Эмигрантская лира», в котором кроме зарубежных русских поэтов опубликованы подборки и поэтов метрополии - наших авторов Александра Кушнера, Татьяны Вольтской и Аллы Горбуновой. На этой же неделе был перенесен на позднюю осень 12-ый Всемирный поэтический фестиваль «Эмигрантская лира» который обычно проходит летом. Лауреатами этого Фестиваля становились и наши авторы - Евгения Джен Баранова и Олег Бабинов.

В связи с этими событиями мы решили рассказать о творчестве Александра Мельника — главного редактора и учредителя «Эмигрантской лиры». Вынужденный перенос сроков проведения фестиваля послужил поводом написания замечательного стихотворения, о том, каково приходится человеку в этот трагический, затянувшийся период:

Скрипят половицы, и кости скрипят,

и тело зудит от макушки до пят

от варварской пытки бездельем –

квартира, как тесный испанский сапог,

безжалостно жмёт, а шагнуть за порог

нельзя, и в обрыдлой постели...

Так хочется, сонный нарушив покой,

скакнуть за окно и могучей рукой

отмстить неразумным хазарам,

но надо, скрывая душевный недуг,

входить в инстаграм, телеграм и фейсбук –

чтоб там подлечиться задаром...

С болью в сердце за страждущее человечество, пронзительное видео авторского чтения:

https://youtu.be/9lohgWhlZXc

Нам с Александром удалось познакомиться только в конце декабря 2018 года в ЦДЛ, где Мельник проводил научно-практическую-конференцию «Русская поэзия за пределами России». Хотя тридцать пять лет назад наши авиамаршруты неоднократно пересекались.

Александр Мельник работал геодезистом и топографом в Чите, в Улан Удэ, на берегах Байкала — все это замечательно описано им в автобиографической хронике «Зимовье губы Ширильды». Тогда же и я работал бригадиром базового ВИА на БАМа, и постоянно летал выступать и агитировать — по тем же городам...

Учреждая «Эмигрантскую лиру», Александр Мельник решил сблизить половинки единого целого – расколотую за 20-й век русскую поэтическую Вселенную. Поэт убежден, что гармония возможна только внутри русской культуры. У поэтов в отношении друг к другу не должно быть никакой двойственности, расщепленного сознания, и — главное! — недоверительного отношения. Три волны русской эмиграции только обогатили нас, и это сейчас становится очевидным. Хотя поэты оказываются снова вместе, съезжаясь с востока и запада, пусть пока только на время Фестивалей.

Высшая откровенность в принятии друг друга, какими нас сделала наша история, — это единственный источник подлинного вдохновения. Его собственное творчество лишено какой-либо оппозиционности. Глубокий лирический диалог — присущ всей его просодии. И тогда — на основе предельной откровенности — все глубокие ассоциации, парадоксальные мысли, сложные переживания переплетаются, и в стихе Александра Мельника душевное состояние воплощается в единый поток вдохновенной внутренней речи:

Случайности сплетаются с судьбой

и сердцем вдруг овладевает смута.

Чтобы сердечной смуте дать отбой,

всего верней довериться кому-то…

Бесхитростная, в сущности, игра –

друг с другом жизнь знакомит нас, как сводня,

и то, что было случаем вчера,

венцом судьбы становится сегодня…

Творческая и поэтическая, жизненная и организационная активность Александра Мельника находит многочисленные отклики.

Поэт и критик Александр Карпенко написал: «Наша сущность ищет в поэзии других авторов родственную душу.

О «гибридной» сущности природы поэта я размышлял, читая Александра Мельника - доктора географических наук, литературного деятеля, неутомимого путешественника.

...постмодернисты и концептуалисты конца ХХ-го века внесли изрядную лепту в становление поэтики Александра. Но «изначальный» Пушкин всё-таки оказался круче и «прихлопнул» собой авангардистов конца прошлого века.

И в двадцать первом веке поэты по-прежнему хотят писать по-пушкински. Охватывать пространство своей души единым потоком слов, образов, эпитетов и метафор. Такова и поэзия Александра Мельника.

Меня подкупает в Мельнике цельность того, чем он занимается по жизни — а занимается он очень многим. И ничто не кажется глазу наблюдателя чужеродным, наносным. Это здоровая амбициозность — без пафоса, без самовыпячивания. Александр — очень скромный человек. И поэзия органично вписывается в поле его деятельности.

Поэзия сопровождала Александра и в его прежней бродячей жизни геодезиста, ещё в советские времена...

...за последние десятилетия поэтическое мастерство Александра Мельника значительно выросло. Наверное, выросло и моё понимание его стилистики, его манеры письма... Туда и стремится неприкаянная душа поэта. Любовь к жизни и любовь к женщине. Кстати, Александр — прекрасный семьянин...».

Даниил ЧКОНИЯ поэт, литературовед и критик, отметил: «В профессиональном сообществе его имя — определённый знак мастерства и счастливой нечаянности поэтического озарения… Его имя сразу же ассоциируется с понятием «Эмигрантская лира» — многозначным и многоликим: это, прежде всего, созданный Александром Мельником Всемирный фестиваль русской поэзии... Колоссальный человеческий труд — созидать, организовывать и возглавлять всю эту разностороннюю работу, свидетельство того, что Мельник — невероятно деятельный человек. Остаётся добавить, что он — серьёзный учёный, географ, защитивший в Бельгии свою докторскую диссертацию.

Откуда берутся силы на поэзию, являющуюся в итоге главным призванием Александра Мельника, вообразить невозможно… здесь и таится разгадка его поэтического мировосприятия: совмещение трепетного творческого горения с заземлённостью «повседневной уборки»...

Стих его крепок и упруг. Звук точен, щедро, но ненавязчиво, аллитерирован. Стихи мастера, знающего цену слову...

Первородная радость бытия идёт у него в обнимку с печалью опыта и знания жизни...».

Родина Александра Мельника — Молдавия. И эта же земля отмечена трехлетним пребывание на ней А.С. Пушкина - 1820-23 гг. В Бессарабии Александр Сергеевич начал исписывать - текстами, и рисунками 6-ть из 18-ти своих манускриптов-тетрадей.

И теперь в Бельгии, где проживает не менее ста тысяч русскоязычных граждан, среди которых и супружеская чета Пушкиных, потомков великого поэта – Александр Пушкин и Мария-Мадлен Дурново-Пушкина, живет Александр Мельник. Так на весах мировой причинности Александр Мельник по праву стал одним из наследников пушкинской лиры.

Подвижничество — вот подлинная суть поэта. В одном из своих интервью Александр Мельник заметил: «… постепенно роль материальных стимулов в моей жизни сошла на нет.

В последние двадцать лет я занимаюсь только тем, ради чего мне была дана и оставлена жизнь, к чему ощущаю призвание и что делает пусть даже небольшую часть человечества хоть немного, но лучше. Мощнее стимула, чем тот, который идёт от Бога, не существует...».

И стихи тоже идут от Бога:

Снега

Иду по улице Воровского

с тремя гвоздиками в руке,

как консул берега днестровского,

приписанный к Москве-реке.

Продмаг, детсад, консерватория,

на снежной бабе – лунный свет.

Любовь – роман, а не история,

когда тебе лишь двадцать лет.

Подъезд, квартира коммунальная,

звонок, негромкая возня,

и – озорная, инфернальная,

целует девушка меня…

Потом была необозримая

тайга и прочая пурга.

Я потерял свою любимую,

но только вспомню про снега,

как вновь – далёкая, совковая,

из развалившейся страны,

к борьбе за мир всегда готовая,

она мои взрывает сны.

***

Муха жужжит в бокале — надо бы в магазин…

Помнишь, как на Байкале буйствовал баргузин?

Спрячешься в зимовьюшке — водка давно не в масть,

проще из верной кружки чаю напиться всласть.

Полевику-бродяге вечером не впервой

жизнь доверять бумаге и находить с лихвой

музыку в скрипе крыши, в треске внутри печи.

Время неровно дышит к отблеску той свечи —

гонит к нему, как гунна к вспомнившейся степи.

Память — моя лагуна… Милая, ты не спи.

Помнишь, как мы с тобою дружно, не без труда,

крепости брали с бою, сделанные из льда?

Плачешь? А я не буду. Прошлое — пустяки.

Хлынула сквозь запруду толща былой реки

и, совершив по руслу бешеный марш-бросок,

сквозь многолетний мусор тихо ушла в песок.

Звёздная ночь в оконце — тихая благодать.

Что мне в годичных кольцах счастье своё искать?

Кроной раздвину небо, в вышних сгорю огнях.

…Милая, спи, а мне бы в рифму да о корнях.

Лестница с неба

«Как горек хлеб, чужими поднесённый,

Как путь тяжёл по лестницам чужим...»

Данте Алигьери, «Божественная комедия».

Не в небо эта лестница ведёт –

скорее в тартар низвергает с неба

мечтателей, попавших в переплёт,

отрёкшихся от дедовского хлеба,

замешанного густо на крови,

и от лучей блистающего Феба,

которого брюзжаньем не гневи –

испепелит тяжёлым царским взглядом,

да так, что ты от горней нелюбви

шагнёшь к окну наперекор камрадам,

поставишь твёрдо ногу на карниз

и, чтоб не блеять в унисон со стадом,

по лестнице начнёшь спускаться вниз,

в геенну, Люциферу на потребу,

туда, куда не требуется виз,

подальше от неправедного неба.

***

Предзакатный свет приникает к телу,

облака проходят почти что рядом.

Я брожу по парку и то и дело

подхожу к реке и любуюсь рябью.

Тихо-тихо на берегу, а где-то

там, в сполохах, баржа пыхтит и злится –

на её глазах увядает лето

и на грустный город роняет листья.

Испокон веков обновлялось время,

умирали и воскресали боги.

Дома топишь печь, а она не греет.

Дверь откроешь – снег лежит на пороге.

* * *

Шестнадцать лет, Молдавия, весна...

Любовный яд пропитывает строчки.

Жизнь никогда не выпьется до дна,

хотя и льётся, как вино из бочки.

Полсотни с гаком, Бельгия, зима...

Уже слегка поизносилось тело,

но дна всё нет, и в доме кутерьма,

и яд любовный манит то и дело.

* * *

За Великой Китайской стеной,

где Конфуций поёт под сурдинку,

ночь пронзила меня тишиной,

показалось вдруг небо с овчинку –

я проснулся, а ты не со мной!

В тесной фанзе отрезом фанзы

вытер пот, приподнялся на локте –

в отголосках прошедшей грозы

точит время о дерево когти

да сидит на быке Лао-Цзы.

Сколько раз я тебя покидал

ради битвы с каким-нибудь Римом –

ослеплённый любовью вандал

с неоседлой душой пилигрима,

менестрель, Калиостро, Дедал.

Не привык поворачивать вспять,

но, друзья, не поймите превратно –

я из фанзы опять и опять

в сонный Льеж возвращаюсь обратно

целовать непослушную прядь.

Бабье лето

В погожий день стихи писать негоже –

приятней лечь на жухлую листву

и, отпустив наскучившие вожжи,

смотреть без задней мысли в синеву.

Есть мало дел банальнее на свете,

чем пиво дуть, на локоть опершись,

и рифмовать муру о бабьем лете

с намёком на сгорающую жизнь.

Нет, я не Байрон, я другой мечтатель,

красивости сметающий с пути.

Но боже мой, как смерть всегда некстати,

как пахнет гнилью золото в горсти…

* * *

И стар и млад расселся на траве.

Жизнь бьёт ключом и всё по голове

(то дождь, то град, и не спасает зонтик).

Река блестит на солнце и спешит

в разверзшийся на севере Аид.

Ни облачка на ясном горизонте –

неужто лето вправило мозги

промозглости, с которою ни зги

ещё вчера не видно было в парке?

Подвыпивших студентов – легион.

Лишь только зазвучал аккордеон –

шарахнулись пугливые казарки.

Гаудеамус реет над рекой.

В закатном солнце прячется покой –

я снова запад путаю с востоком.

Застыло время у меня в горсти,

а жизнь течёт по вечному пути,

где устье вмиг становится истоком.

***

Случайности сплетаются с судьбой

и сердцем вдруг овладевает смута.

Чтобы сердечной смуте дать отбой,

всего верней довериться кому-то.

Не всматриваться с пристани в туман

в напрасном ожидании открытий,

а лодочку направить в океан

по мощному течению событий.

Бесхитростная, в сущности, игра –

друг с другом жизнь знакомит нас, как сводня,

и то, что было случаем вчера,

венцом судьбы становится сегодня.

***

Народ не промах и король не плут

в стране, где днём отсыревает порох,

где пахнут грустью чёрные соборы,

как дом во глубине сибирских руд,

откуда я столетие назад,

махнув рукой на рухнувшие планы,

приехал в этот рай, а может – ад,

где правят бал дожди и доберманы.

Я верил в то, что перемена мест

слагаемых в момент изменит сумму,

что местный Симон понесёт мой крест,

чтобы помочь пришельцу-вольнодуму,

влюбившемуся в трели синих птиц,

но оказалось – жизнь и тут не сахар,

и если бы я не был вертопрахом,

ушёл давно бы в мир микрочастиц.

Приехав от станка и от сохи,

я должен был не сочинять стихи,

а день-деньской настырно-бесшабашно

царапать плугом борозды на пашне.

Читатель, ты с метафорой знаком –

конечно, это в переносном смысле.

Чтоб не растечься тут по древу мыслью,

признаюсь в двух словах – пишу тайком,

лишь между делом – добывая хлеб

в обмен на водянистые мозоли,

в стихи порой вкрапляя ширпотреб

исчезнувший, но дорогой до боли –

пломбир, чекушку, пряную селёдку,

мечты и дулю с маком посерёдке.

От сплина лечит русский магазин,

в котором кассой ведает грузин.

Чтобы улучшить свой метаболизм

и не считать барашков до рассвета,

я заглушаю в корне пессимизм.

Сказать по правде – ерунда всё это:

пространство и набор координат.

Важнее время, данное на вырост –

душе предписан вечный променад.

Коли свинья не съест и бог не выдаст.

* * *

Скрипят половицы, и кости скрипят,

и тело зудит от макушки до пят

от варварской пытки бездельем –

квартира, как тесный испанский сапог,

безжалостно жмёт, а шагнуть за порог

нельзя, и в обрыдлой постели

лежишь, поражаясь былой суете,

исчезнувшей, словно вода в решете,

лишь ропщешь порой на природу,

что нас, человекообразных скотин,

железной рукой загнала в карантин

животному миру в угоду.

Пытаясь беду от себя отвести,

сидит человеческий род взаперти

по фанзам, домам и халупам –

бухает, жуёт, напрягает мозги,

но дальше порога не видит ни зги,

и всё это, в общем-то, глупо.

Так хочется, сонный нарушив покой,

скакнуть за окно и могучей рукой

отмстить неразумным хазарам,

но надо, скрывая душевный недуг,

входить в инстаграм, телеграм и фейсбук –

чтоб там подлечиться задаром.

* * *

Тропа уходит вдаль по грани

прильнувших к лесу облаков.

Как много липнет всякой дряни

к подошвам старых башмаков!

То леший ухнет за пригорком,

то вглубь поманит водяной,

пока ты взглядом дальнозорким

буравишь лес перед собой.

Тропой петляющей к просвету

спешишь, на лешего забив.

Давным-давно упорство это

вошло в твой жизненный актив.

Пусть в мире тонких измерений

все тропы свёрнуты в кольцо –

ведро брусники для варенья

ты гордо ставишь на крыльцо.

* * *

Запорошило звёздной пылью

глаза, и я ослеп на миг,

но за спиной шуршали крылья,

что ты мне одолжил, шутник –

мой ангел, мой хранитель. Страхи

растаяли в один момент.

Я был влюблённым вертопрахом,

а ты кричал: «Держись, студент!».

Плыла небесная эскадра

по бесконечному пути,

и яркой точкой впереди

в ночи горело слово «завтра».

* * *

С утра затянуло пейзаж за окном.

Спасенье – в бутылке с грузинским вином,

в неспешном искании смысла

того, что над парком нависло.

Под дождь хорошо вспоминается пляж

какой-нибудь людной Анапы –

войдёшь с кондачка в поэтический раж

и пишешь шедевры с нахрапа,

бумаге вверяя излишний лиризм.

За географический детерминизм

поднимем, родная, бокалы,

на время забыв про оскалы

чужого по сути своей бытия.

Тут часто бывает несладко,

и горько порою бывает, но я

привык подниматься над схваткой,

над бытом, над ядом чужбинной воды,

над мёртвою хваткой извечной нужды –

любую бельгийскую узкость

расширит умелая русскость,

а главное – вслед за холодным дождём,

неважно, зимой или летом,

нисходит с небес вдохновение в дом,

и Муза флиртует с поэтом.

* * *

Был помоложе – бился над квадратурой круга,

изобретал велосипед, перечитывал Мопассана.

Что изменилось? Пью активированный google,

перед компьютером выполняя асаны.

Ничегонеделание стало страшнее монстра,

реинкарнацией прятавшегося под кроватью Бабая –

катишься в тартарары, ощущая пронзительно-остро,

что время – притормозить у караван-сарая.

Всё имеет свои пределы, лишь суета бессмертна.

Если что-то и делать, то ради грядущей жизни.

Эта, того и гляди, промелькнёт незаметно,

наподобие выстрелившей пружины.

Впрочем, ещё не вечер – всего лишь après-midi.

Просто дождь затянул округу плотною пеленою,

потому и кажется, что будущее – позади,

кружится в хороводе с боттичеллевскою Весною.

* * *

Прекрасная до кончиков ногтей,

пьянящая до умопомраченья…

Высокий слог, а если без затей –

в простой любви моё предназначенье.

Всё остальное – мелкая возня,

игра амбиций, всполохи тщеславия.

Любимая, простишь ли ты меня

за маленькие звёздочки в заглавии?

За то, что рифмы трачу на других,

что редко о любви шепчу на ушко.

Прости меня за то, что этот стих –

лишь сделанная наспех безделушка.

Таинственную власть употреби,

вживи мне крылья в хрупкие лопатки,

чтоб я хрипел в любовной лихорадке –

любимая, любимая, люби…

* * *

Льежский поезд набирает скорость.

Час езды – рутина из рутин.

От судьбы газетою закроюсь

и уйду в себя на карантин.

Непривычно в раковинных створках

колыхать безжизненную плоть.

Спит душа, как будто мышка в норке –

горсть пространства, времени щепоть.

Вострубят призывно телефоны,

контролёр укусит за бочок.

Смерть, не бойся – я тебя не трону.

Всё и так сквозь пальцы утечёт.

* * *

Идёшь в закат по узкой кромке лета,

в сгоревших днях отыскивая смысл.

Зачем-то солнце заливает светом

песчаный пляж и отдалённый мыс.

Живая кровь пульсирует под кожей,

не позволяя впасть в анабиоз.

Пока живётся – можется, но всё же

ответа нет ни на один вопрос.

Ты подведёшь старательно в тетрадке

итог ходьбы и перейдёшь в полёт,

и будет осень слёзы лить украдкой,

а может быть, и капли не прольёт.

Бабочка

Бабочка взмахнула крыльями и сад

нехотя ответил лёгким дуновеньем

воздуха сквозь плющ и дикий виноград –

к ясеню, который враз пришёл в движенье.

Вздрогнули сначала листья. Через миг

ветка покачнулась, вызвав чуть заметный,

но необратимый атмосферный сдвиг –

ветерок, пронёсшийся по кроне. Тщетно

престарелый ствол скрипел, что ни к чему

кланяться – он тоже принялся качаться

на ветру, усилив этим кутерьму

в кронах молодых садовых домочадцев.

Вырвавшись из сада, ветер в пять минут

долетел до речки и, сметая тучи,

по долине к морю проложил маршрут,

то и дело книзу припадая с кручи.

Что случилось дальше – страшно вспоминать.

Гибельный циклон пронёсся над планетой,

а за всё про всё – поклон глубокий лету,

бабочке в саду – хвала и исполать!

* * *

Соседний парк опять постригся наголо,

как призывник в поволжском городке,

где жизнь одной рукой ласкает ангела,

другой – чертёнка треплет по щеке,

где полуправдой мягкой всё укутано,

а глас народа - робкое нытьё,

и всё вокруг настолько перепутано,

что лучше впасть с природой в забытьё.

Исчезли птичий гомон и жужжание

неугомонных пчёл. В моём окне

дожди с картины смыли содержание,

лишь парк остался в мутной желтизне.

Опять октябрь – привычная история...

Ритмичный дождь навеял полусон,

полудремоту – женщину, в которую

я с неких пор отчаянно влюблён.

* * *

Твой бог – орёл и решка. Ты глина и кремень.

С тобой глаза вразбежку и мысли набекрень –

к тонам твоих созвучий добавить ноту ять,

сорваться с горной кручи и вверх идти опять

к своим первоистокам, укрывшимся в тебе,

любовным ставшим током, что нас не по волшбе,

а просто между делом сражает наповал,

и тело входит в тело, и в памяти провал.

* * *

В доме моём темно. Спят и жена и кот.

В воздухе разлилась мартовская истома.

Прошлое – позади. Тяготы – далеко.

Есть только этот дом и ничего вне дома.

Нет никаких проблем, есть только эта ночь.

Время сошло на нет в сузившемся пространстве.

Можно читать и петь, можно умчаться прочь

на острие мечты, можно заняться пьянством.

Только читать невмочь. С пением – подождём.

Проку в мечтах – на грош. Пьянствовать - надоело.

Переосмыслю день, прожитый под дождём,

а между тем Амур вынет свой лук и стрелы.

Падаю на кровать... Изгнанный кот хрустит

темени вопреки кормом своим на кухне.

Жёнушка, ты не спишь? Маленькая, прости...

Этот огонь во мне, видимо, не потухнет.

Ночь без тебя не ночь. Милая, исполать

мягким твоим губам в этой полночной дрёме!

В доме моём темно. Тихо скрипит кровать.

В воздухе разлилась мартовская истома.

* * *

Озорная, чудная, смешная,

даже если в делах – раздрай,

ты и ад промозглого края

шутя обращаешь в рай.

Улыбнёшься – расходятся тучи,

подмигнёшь – и охватит зной.

Поцелуи медленно-жгучи

соперничают с весной.

Все движения хищно-зверины –

любишь искренне, без вранья.

Посреди студёной чужбины –

горячая полынья.

* * *

Мышь лежит, как Иона, во чреве кота,

сладко спящего в брюхе всеядного дома,

где вокруг безраздельно царит пустота,

как в ларьке на углу после кражи со взломом,

где лэптоп еле виден сквозь дым папирос,

горьковатых на вкус из-за их дешевизны.

Даже гуглу не ведом ответ на вопрос

о загадочном смысле проглоченной жизни.

День куда-то сбежал - ни забот, ни хлопот.

Утро вечера, как ни крути, мудренее,

только бьёшься о стену, как рыба об лёд,

из-за грусти, достигшей давно апогея.

Ловишь в памяти отблески прожитых лет,

полустёршихся лиц, уничтоженных файлов.

Ловишь кайф... но лишь выйдя из тени на свет,

молодой Александр укротил Буцефала.

Мимолётное счастье - вода в решете.

Строишь планы, а время, как водится, вышло.

В чреве ночи лежишь, как Иона в ките,

и пытаешься выйти на связь со Всевышним.

МЕТАМОРФОЗА

Снег оживил природу за полчаса,

вызвав у губернатора нервный кризис,

у стариков – надежды на чудеса,

а у детей – безудержные капризы.

Бельгия, брат, не Лазарь, она – мертвей,

если считать по душам, а не по лицам.

Здесь обыватель в большем живёт родстве

со стариком Морфеем, чем с Синей птицей.

Это тебе не шумный степной улус,

где что ни день – хурал или потасовка.

Царство теней... Но с облака, как Иисус,

тихо спустился снег и в мгновенье ока

морфий утратил силу, а скука – власть.

Город воспрял от быстрой метаморфозы,

словно в густую кровь, что едва текла,

кто-то вкатил смертельную овердозу.

* * *

Очистить уста раскалённым углём

и словом обжечь истуканов, что мимо

ступают неслышно вослед за жульём,

пророчество дать им - но нет серафима,

замешкался в вышних, пока по земле

я странствовал в поисках этого слова,

чтоб ребус решить о добре и о зле,

а слово скрывалось, но снова и снова

я ангельский взгляд ощущал на спине,

отыскивал след, поправлял снаряженье,

и вот... это слово трепещет во мне,

но нет серафима – лишь небо в огне,

лишь очередное стихотворенье...

ГРАНЬ

Не всё безмятежно нежить покой порога,

настала пора поставить свою пяту

на тонкую грань и смело направить ноги

туда, где не жить поэту невмоготу –

в немыслимый дома водоворот событий,

в обитель сладчайших голубоглазых дев,

туда, где любовной лодке не биться с бытом,

где с лодочником общаются нараспев.

Я в дивном краю воздвигну свои хоромы

и стану для местных гурий почти как бог,

но жизнь пролетит, и я вдалеке от дома

всё чаще начну писать про родной порог.

Сквозь линии строк подспудно проступит тяга

к незримой черте, оставленной за спиной,

она оживёт на чистом листе бумаги,

настигнет меня, удавит и станет мной.

Я буду смотреть в окно неподвижным взглядом

на калейдоскоп меняющихся огней,

а видеть для всех невидимую преграду -

ту самую грань, и юность мою за ней.

Хоромы сгорят, химеры исчезнут в дыме,

колдуньи мои к чертям улетят во тьму,

и станут стихи печальными и простыми,

как совесть, которой вычурность ни к чему.

* * *

Редкая мысль долетит до середины строчки

после рутинных галер от шести до шести.

Бахус посудой звенит, забвение прочит –

знает про птицу в небе и хвост в горсти.

Свалишься во хмелю в прокрустово ложе

совести и улетишь далеко-далеко,

туда, где ни птиц, ни галер, где ничто не гложет,

где снайпер стреляет, а пули летят в молоко.

Танат стучится в двери, бесцеремонно будит.

Внутренний голос пытается что-то сказать,

но не понять ни слова. Входят какие-то люди –

не разглядеть сквозь слипшиеся глаза.

Остро всей кожей почувствовав жгучее тело

жены, повернёшься к теплу, воспрянешь на миг,

по-звериному вспыхнешь, и всё – жизнь пролетела,

осталась лишь ночь, переходящая в мунковский крик.

* * *

Бельгийская зима – опять заволокло

окрестные дома промозглой пеленою.

Всё в капельках дождя оконное стекло,

я лбом к нему приник и что-то в рифму ною.

По правде говоря, зима тут ни при чём –

обычная хандра опять взяла за жабры,

но это всё пройдёт и жизнь забьёт ключом,

лишь только ты, смеясь, шепнёшь: «Абракадабра!»

Как хорошо, что я русак, а не индус –

век белкой в колесе крутиться мне не страшно.

Скрывает воротник случайный твой укус,

а что там за окном – уже не так и важно!

* * *

На осени – жёлтый саван. Дым ладана над рекой.

Борей затянул гнусаво молитву за упокой.

Гусей чернокрылых стая сбивается в клин, а я

прилежно цыплят считаю на краешке бытия,

чтоб снова в глубоком трансе скукожиться до весны –

печальны мои балансы, резервы мои скудны.

Я плохо стерёг курятник, а то б дробовой заряд

давно получил стервятник, таскавший моих цыплят.

Посмотришь назад – химеры, мегеры, любовный вздор,

и всё прожилось без меры, напрасно, наперекор,

назло, безрассудно, мимо, а впрочем, зачем тужить,

ведь та, что ещё любима, ещё позволяет жить.

* * *

Котофею старуха с клюкой не страшна,

потому что за ней – продолжение сна.

Кот бы век почивал на кровати,

но когда разыграется в нём аппетит,

он кошачью молитву свою прохрипит –

и нисходят к нему благодати.

Мне не трудно быть богом в бетонном аду,

где визжат дьяволицы чертям на беду,

отбиваясь от вышнего света,

где в глазах нечестивых не видно огня –

только ты, котофей, согреваешь меня,

да бездонные недра буфета.

Выкипают в кастрюле остатки воды

под надзором глядящей в окошко звезды,

посреди маеты и раздрая,

и когда поцелует косая в уста,

я из мира иного поглажу кота,

отправляясь на поиски рая.

Отражение

Кто ты, странник, глядящий пристально

из зеркальной мглы на меня, —

воин света, идущий к истине,

или всадник Судного дня?

Прямо с юности — в преисподнюю

по намерениям благим

ты спускался, волей свободною

и неясной целью гоним.

Усыплённый голосом вкрадчивым,

так и шёл до адских котлов.

Сколько сил напрасно растрачено,

сколько сказано лишних слов!

Не иначе как для прозрения

в нос ударил запах смолья…

А потом — подъём и парение

над соблазнами бытия,

над Эдемом чужой сторонушки.

Жизнь, подлей винца рифмачу,

ведь осталось — капля на донышке…

Бог ещё ведёт по лучу,

но уже сигнал о снижении

мать-сыра земля — за бугром! —

шлёт зеркальному отражению

зла, повергнутого добром.

***

О. К

Напиши меня светом

на воздушном холсте,

чтобы отблески лета

мельтешили везде.

Напиши меня звуком

на краю тишины,

чтоб сердечного стука

были гулы слышны.

Напиши меня взглядом,

полным первой любви.

Встань на цыпочки рядом

и своим назови.

***

Глазам не верю — горизонт

уже не пятится, напротив,

навстречу гонит целый фронт

лесов и севооборотов.

Всё, что маячит впереди,

тусклее прожитого сзади.

Мой эскулап, не навреди,

а так — хоть завтра, бога ради...

Я звёзды трогаю рукой

и не страдаю от ожогов.

Наверно, скоро на покой —

дремать за пазухой у Бога.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России