August 17th, 2021

Андрей Санников: "...и Бог не приведи — взлетит..."




Один из основателей «Уральской поэтической школы» Андрей Санников в июньском номере журнала «Знамя» опубликовал замечательную подборку стихов. И это прекрасный повод — поскольку в ближайшее время его Творческих вечеров в Москве, по известным причинам, не планируется — чтобы рассказать о его творчестве.

Сергей Алиханов

Андрей Санников родился в 1961 в городе Березники, Пермской области. Окончил Уральский государственный университет, стажировался в МГУ.

Стихи публиковались в журналах: «Знамя», «Октябрь», «Континент», «Дети Ра», «Футурум-АРТ», «Урал», «Воздух», «Золотой век», «Poezia» (Италия), «Несовременные записки», «Крещатик» (Германия), «Плавучий мост» (Германия), в альманахах «Золотой век», «Низкая вода», на Евразийском журнальном портале «МЕГАЛИТ» и других ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «Прерафаэлит», «Подземный дирижабль», «Луна сломалась. Лёгкие стихи», «Ангельские письма» (издательство «Анастасия», Нью-Йорк), «Мирись. Прощайся», «Зырянские стихотворения», «Стихи», «Мирись. Прощайся».

Ведущий поэтического семинара «Клуб «ЛебядкинЪ».

Поэтическое творчество отмечено: Лауреат Бажовской премии, Лауреат премии А.Л. Решетова.

Председатель Ассоциации неправительственных организаций Урала «Гражданский контроль».

Член Союза писателей России.

Живет в Екатеринбурге.

Стихи Санникова печатаются в русскоязычных издательствах многих стран, и Андрей Санников один из первых поэтов, который обратил внимание, что вся современная поэзия, как явление, существует в сужающемся диапазоне человеческого внимания.

Генерируемая информация настолько велика, что, если бы данные — за один только год! — по-прежнему хранилась на флоппи дисках, то эти маленькие диски могли бы покрыть территорию Канады 30 метровым слоем. Поэтому, в подавляющем большинстве случаев индифферентность читателей поэзии порождена защитной реакцией - невольно читатель «сужает понемножку пресыщенные глаза» (Ходасевич), исключительно чтобы только уберечь свою психику от информационной перенасыщенности мира.

Поэтам — отныне и навсегда! - предстоит творить в новых цивилизационных условиях, бороться с дефицитом внимания, и с перезагруженностью человеческой памяти. Андрей Санников поразительным образом уловил, и даже воспользовался этими цивилизационными трендами в своем творчестве. Яркая выразительность, парадоксальность мышления, своеобразная трагическая и трогательная интонация свойственны его просодии:

Печальная моя, зачем ты здесь?

Глаза белы и светятся запястья

твои, любимая. Ты знаешь, есть

спокойная, простая рифма – счастье.

Но и несчастье – в рифму. Разве нет?

Какая разница? Вот странность – наше время

не движется, в нём ни часов, ни лет,

не движется. А мы в нём? Да, наверное,

передвигаемся. Но время непомерно…

Современные образы Андрея Санникова узнаваемы и в тоже время, парадоксальным образом первозданны. Все в его текстах по большей части названо своими именами, аналогий нет - ни возвышающих, где Арион по-пушкински «таинственный певец», ни понижающих, как в исходнике греческого мифа, где тот же Арион - это бродячий прибрежный гастролер, которого за выступление одни удачливые пираты-морячки наградили сундучком с сокровищами, а другие ограбили и отняли этот сундучок, а бедолагу выбросили в Эгейское море. У Санникова с первого же мгновенного прочтения все узнаваемо, понятно, и сразу запоминается!

Негромким, вдумчивым и проникновенным голосом Андрей Санников привлекает слушателей, и ведет их в свой внутренний мир - видео:

https://youtu.be/-d7HeyHATFU

Строчкам не помеха ни фоновая картинка из окна во дворы между пятиэтажками, ни постоянно работающий в углу комнатенки «ящик». Стихи поэта живописуют все шумы —прямо на журнальной странице! — вдруг оживают, словно юморной видео-сюжетик «тик-тока» на зажатом в ладони смартфоне:

среди дощатых пирамид

покрашенных зеленой краской

стоит железный вертолет

а в нем какой-то идиот

наполовину скрытый маской

он то глядит то не глядит

и он то дышит то не дышит

не приведи — он нас услышит

и Бог не приведи — взлетит…

Поэтический троп передает — один в один! — все как оно есть на самом деле! Мое внутреннее отношение к невероятной нелепости происходящего — формируется строчками поэта! Подобные стихи могут победить в борьбе за читательское время и внимание.

О творчестве Андрея Санникова вышло множество статей.

Поэт и критик Юлия Подлубнова в книге о современной уральской поэзии «Неузнаваемый воздух», пишет: «...в каждом стихотворении чувствуется фирменный стиль поэта, работающего… в пространстве прозрачного смысла и одновременно прибегающего к тонкой нюансировке и сюрреалистическим сдвигам… объединены общим уральским хронотопом с его непреложной маргинальностью и суровостью.

Леса, горы, реки, камни, снега, ямы (челябинские исконные? или березниковские провалы?) — не просто составляющие уральского ландшафта, но существенные элементы неоготической и неоэтнической атмосферы… что добавляет поэтической речи дополнительные смыслы и еще большую глубину...».

Наш автор поэт, критик и литературовед Данила Давыдов отметил: «Радикализм стихотворений Санникова в их одновременных лаконизме и герметичности. Стихотворение предстаёт замкнутым объектом. Можно искать иронию, можно – примитивизм, но целостный эффект связан в первую очередь с созданием произведения как такового, вещи...».

А вот что в беседе с Анной Сапега сказал сам Андрей Санников: «Поэт — это человек, совершающий подвиги, понимаете? Поэты (нормальные поэты) создают сущности, которых до этого не было. Стихи (вне зависимости от длины текста) — это такие громадные предметы, это ландшафты. Поэты изменяют равновесие, плотность, прозрачность происходящего в мире, подземные материки перетаскивают с места на место!..».

Поэт и критик Елена Колесниченко отметила: «В каждом стихотворении Санникова природа — не пейзаж или фон, она живая, в лучших традициях поэтической натурфилософии (Заболоцкий)... поэт Санников выстраивает свою вселенную: все в ней двойственно, половинчато, все не совсем то, чем кажется... Вверху, над границей воды, — мир земной, реальный; внизу — в отражении — ирреальный… тоска по утраченной духовной родине, по утерянной связи со своими корнями становится лейтмотивом...

Цивилизация приходит в счастливый некогда мирок, где человек жил в гармонии с природой и собственным прошлым, — приходит и замораживает кровь, перерубает пуповину, уничтожает память... вся уральская традиция — такие же соседи современного поэта, унесенного временем на другой берег Леты, и Санников это хорошо осознает, работая с традицией…».

Замечательные результаты этого творческого труда — стихи:

* * *

внутри несытных рябоватых рек

чего-то ищет смотрит человек

рукав засучит сунет руку в реку

и кто-то пальцы тронет человеку

и из воды пойдя кругами вдруг

потянутся к нему десятки рук

стесняющихся тёплых и печальных

на каждом пальце в кольцах обручальных

лицо им подставляет человек

смеётся плачет говорит про снег

горит костёр на низком берегу

начнётся снег костёр горит в снегу

* * *

С. И.

холодно а было тепло

(кровь хрустит как будто стекло)

вот и наступила зима

(ходят по Усолью дома)

ночи или тёмные дни

(в небе дыры или огни)

* * *

Дни ещё довольно тёплые –

не то, что ночи.

У меня в расцарапанном городе

начинается осень.

Всё ещё очень похоже

на летнее. Но, всё же –

уже похуже,

поплоще,

потемней.

И душа-то

моя дощатая

к вечеру постепенно зябнет.

В ней,

в стружках, на самом дне

лежит несколько яблок.

* * *

Печальная моя, зачем ты здесь?

Глаза белы и светятся запястья

твои, любимая. Ты знаешь, есть

спокойная, простая рифма – счастье.

Но и несчастье – в рифму. Разве нет?

Какая разница? Вот странность – наше время

не движется, в нём ни часов, ни лет,

не движется. А мы в нём? Да, наверное,

передвигаемся. Но время непомерно.

Хотя – немеряно. Какой судьбой

мы вместе связаны? Вагон без окон

(и без дверей). Куда он нас с тобой

увозит? Знаешь? Никуда? Далёко?

Ты включишь свет – искусственный. Легко.

Легко ли. Тяжело ли. Не привыкну.

Что с нашей жизнью делается? Что?

Ты говоришь, что и несчастье – в рифму.

* * *

Окостеневшие верёвки,

остекленевшее бельё.

Мир в заморозки так подробен –

как небогатое жильё.

Как будто кошки на деревья,

балконы влезут на дома.

Простой замок на нашей двери

копейкой отопрёт зима.

И через силу, еле-еле,

мы, сидя в кухне, говорим.

И на черствеющую землю

намазан тощий маргарин.

* * *

Рисунок линий на моей ладони

стал деревом у твоего окна.

Ты приложи ладонь к стеклу и вспомни

меня, когда одна.

Но ты упросишь – этот тополь свалят.

Беззвучно свалят, как в немом кино.

Потом – зима. И холода настали.

И заросло окно.

* * *

Седые дни. Экзема января.

Нет стёкол – в рамы вклеена бумага:

от летописи до календаря,

от Рюрика до крейсера «Варяга»

с привычным ощущением вины

события сбываются привычно.

Перебираю лествицу страны,

перевираю сны косноязычно.

Всё совпадает намертво, когда

подсолнечна парча, крылаты плечи,

легка, светла, серебряна вода,

но только мне от этого не легче.

Пусти меня, измучившийся звук,

листва латыни, лето славянщизны.

Кто мне закрыл глаза ладонью вдруг –

я угадал. Но это стоит жизни.

Поэзия. Экзема января.

Эпилептический припадок птичий.

Слепой, с самим собою говоря,

иглой в оконную бумагу тычет.

* * *

Идёт подводный снег

у мира в кинескопе.

А кинескоп-то сел.

На новый не накопим.

И вакуум зимы

так медленно зияет,

что можно всё забыть,

что можно всё оставить,

разглядывая снег,

идущий через тело.

А сердце – только хлеб.

А сердце – только слева.

* * *

… Я не люблю – о ремесле. Но две

пугающие совпаденьем строчки

скорее говорят не о судьбе,

а говорят о медленной отсрочке.

Обилен Бог, а на миру – страшней.

Заглянешь в этот вытянутый воздух –

щепа на птичьих крыльях у теней,

летящих парой, но как будто – порознь.

Когда на небо смотришь, то глаза

его почти не видят – будто лопасть

проносится – а разглядеть нельзя –

и помнишь только тесноту и лёгкость.

* * *

Этими ночами

на небе легко:

белый отпечаток

кружки с молоком.

Тихий и холодный,

ясный и простой,

четырёхугольный

мир стоял, как стол.

Кашляющий тополь

за столом сидел.

На свои ладони,

кашляя, глядел.

* * *

По всем мастерским, где художники пухнут в грязи,

как дети от голода, если у взрослых есть войны –

дай руку! – и я поведу тебя. Только гляди:

я предупреждал тебя. Предупреждал тебя. Помни.

По всем городам, где катается каменный шар,

ломая дома, обдирая железо до крови, –

нет, не закрывай глаза – я тебя предупреждал.

Я предупреждал тебя, предупреждал тебя – помни.

По рельсам нагретым, внутри поездов,

везущих тротил и дешёвое тёплое мясо –

мы будем идти, ощутимые, как длинный вздох.

Не бойся, ведь я тебя за руку взял, не пугайся.

По этой стране, мимо белых поленниц зимы,

по этой земле, по золе, пересыпанной снегом,

мы будем идти и идти, невредимы, одни,

под этим, начавшимся как бы неявно – гляди –

молочным, обильным и всё заливающим светом.

* * *

Тревога – это белый гвоздь любви,

который заколачивают в сердце.

Дыхание, проваливаясь сверху,

теряет очертания свои.

Любовь неназываемо страшна.

Она – как будто облучённый город.

И пахнет йодом порванное горло.

И речь мучительна и не слышна.

* * *

Вот город, протекающий насквозь,

поставленный как будто наискось –

здесь окна провисают и, касаясь

стеклом асфальта, смотрят сквозь асфальт,

сквозь гравий, глину, и в такую даль

они глядят, что даже я пугаюсь.

Что даже я. Наклонные полы,

стекающие в узкие углы, –

в них гвозди, содрогаясь, рыбьей стаей

перемещаются вдоль половиц,

но сносит их куда-то вбок и вниз,

в такую даль, что даже я пугаюсь…

* * *

Как хорошо, когда в пустых лесах

летает улыбающийся страх

и под руку, как Блок и Гумилёв,

гуляют мертвецы среди стволов,

цитируют себя и, например,

про стихотворный говорят размер.

Во вторник страх мне вот что рассказал:

что книга есть не поезд, а вокзал,

где голос объявляет в микрофон,

какой состав и на какой перрон.

Как все куда-то кинутся бежать!

Начнут в дверях толкаться и визжать!

А выбегут – стоят в пустом лесу,

держа детей и вещи на весу.

Астроном 1

водяные знаки на Луне

разные на каждой стороне

с этой стороны видна собака

(без ноги) у мусорного бака

а на той какое-то лицо

у которого во рту кольцо

Астроном 2

куда ты смотришь из трубы

на эту страшную Луну

и деревянные столбы

которые как в ту войну

урчит и свищет соловей

смеются женщины во сне

солдаты десяти кровей

стоят рядами на Луне

придёт затмение Луны

солдаты станут не видны

Свалка

прозрачные мясные тополя

(у каждого в кишечнике земля)

идут через какие-то поля

а в небе вместо разных облаков

немного целлофановых кульков

* * *

Птицебыки слезятся ночью

и в стёкла спальные глядят.

Они летают, но не очень

и то, когда отводишь взгляд.

К ним ходят женщины большие

с тремя глазами и без рук,

простоволосые, босые,

не для любви, а для разлук.

* * *

Где-то ночью книжка плачет,

очень хочет быть живой.

Вероятно – это мальчик

с повреждённой головой.

И кому он будет нужен,

если я умру возьму?

Типа кто обед и ужин

или денег даст ему?

Русская литература –

сумасшедшая жена.

В позапрошлом вышла, дура,

из девятого окна.

* * *

А ангелы мои

с прозрачными устами

стояли у двери

и трогали глазок,

и в скважину замка

дышали голосами

«открой нам, ну открой

и спой ещё разок

о нежных городах

из вяленого мяса,

о тайных деревнях,

сплетённых из травы» –

настаивали вы,

а я себя стеснялся

и пел, не поднимая головы.

* * *

Кошка ходит и боится,

в комнате светло.

Вот июнь – июль продлится –

и тогда свезло.

На дворе стоят качели,

кто-то в них сидит.

Говорит, что не успели

и на нас сердит.

* * *

О, полиэтиленовые крылья!

Лететь нельзя, а вы меня закрыли!

Таскаю вас и постепенно горблюсь.

Всё больше вы и, в общем, что за совесть.

Но по ночам – у дочери в балкон

я выхожу и вылетаю вон,

в навязчивый, обширный, как Свердловск,

двуглазый сон. И запах – будто воск.

Лети. Лечу. А полиэтилен

как воды плещет около колен,

а над церквами и над гаражами –

нежгущееся, мажущее пламя.

Потом я прилетаю и курю

и сам с собой полночи говорю.

Спаси, Господь, я лживый ангел твой.

О, ветер – полиэтилен, не вой.

О, ветер! Приношу подмышкой слово –

вот скоро. Вот сейчас. Вот всё готово.

Вот слово и – я не Тебя боялся.

Вот все ушли. Не бойся. Я остался.

* * *

Господь не оставляет нас

и держит руку на затылке

у каждого в подземный час.

Ты пьёшь из горлышка бутылки

и закрываешь, о, глаза.

О, посиди, смотри мне в шею –

со всех со четырёх вода.

Темно. Темно. Я не успею.

* * *

Носишь сердце, прикасаешь руку

к снегу на заснеженном кусте.

Позвонишь уехавшему другу,

спросишь – как погода в Элисте?

Жизнь идёт, как тихая собака

рядом и глаза у ней белы.

Помнишь, здесь была большая драка –

а теперь здесь пятна от золы.

Города, похожие на горе –

например, Челябинск или Тверь.

Даже если лучше будет вдвое –

всё равно всё будет, как теперь.

Только это ничего не значит.

Я хотел быть счастлив – и не смог.

Каждому, кто говорит и плачет,

кажется, что он не одинок.

СОЛДАТСКИЕ ПЕСНИ

1.

среди дощатых пирамид

покрашенных зеленой краской

стоит железный вертолет

а в нем какой-то идиот

наполовину скрытый маской

он то глядит то не глядит

и он то дышит то не дышит

не приведи — он нас услышит

и Бог не приведи — взлетит

2.

это золотая медсестра

у нее из золота прическа

у нее из золота рука

у нее из золота расческа

только знаешь — у нее глаза

из другого сделаны металла

из простого серого свинца

и она ни разу не моргала

Маленький город

Жестяная осень. Дождик льёт.

Жизнь куда-то, сгорбившись, идёт.

А идёт куда-то в магазин

(магазин под номером один).

А идёт за белою мукой.

А в кармане маленькой рукой

держит деньги в тёмном кошельке.

Где-то поезд крикнул вдалеке.

* * *

Когда, наклоняясь, темнеет и мокнет закат,

а ветви деревьев, как белые локти, лежат

на длинной земле, под которой видны города,

где мёртвые ходят за хлебом и смотрят сюда —

тогда начинается чинное горе ночей:

часы на руке — как бы стук по тарелкам ножей,

шуршание книги — как будто ладонь о ладонь,

а выключишь лампу — останется чёрный огонь,

который подвинется ближе и смотрит в глаза,

и станут стучать за стеной по стене образа,

и веретеном этот голос, вращаясь, поёт.

Ты спишь до полудня, заткнув кулаком себе рот.

* * *

и в нищем сентябре

в протянутом июле

в белёсом августе

повсюду ты одна

сидишь среди дерев

на деревянном стуле

и улыбаешься

как будто из окна

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Михаил Базилевский в "Новых Известиях".




Говорят, что для историков нет разницы между прошлым и настоящим. А если профессиональный историк становится еще и талантливым поэтом, не только знающим, но и чувствующим взаимосвязи событий, разнесенных по векам и эпохам, то рождаются прекрасные стихи. Как у современного иркутского историка Михаила Базилевского.
Сергей Алиханов

Михаил Базилевский родился в 1974 году в Иркутске. Окончил Иркутский государственный университет (Исторический факультет).

Стихи публиковались в журналах: «Звезда», «Сибирские огни», «Сибирь», «Южное сияние», «Иркутское время», «45-я параллель», «стихи.ру» — (11 тысяч читателей), на других ресурсах Сети.

Творчество отмечено Премией «Антоновка +40».

Работает в Музее истории Иркутска имени А. М. Сибирякова.

На прошлой неделе в память поэта, прозаика, преподавателя Литературного института Алексея Константиновича Антонова, второй год проводилось вручении Премии «Антоновка. 40+». В качестве награды вручались его бюсты. Церемония награждения — в связи с известными событиями — проходила онлайн.

Эту замечательную Премию учредили благодарные ученики А. К. Антонова и наши авторы — Ольга Аникина, Екатерина Бармичева, Наталия Елизарова, Дана Курская, Ирина Каренина.

В номинации «Поэзия» премия была присуждена Михаилу Базилевскому.

Первый его сборник «Фига в кармане» - полон тонких, порой очень остроумных текущих наблюдений, в духе строчек знаменитого стихотворения Евгения Евтушенко «Моя групповщина»:

«привыкнувши в карманах делать фиги

не вынут из карманов кулаки...».

Однако, преодолев внутреннюю потребность описания текущих социальных «пережитков нового», Михаил Базилевский изыскал в себе возможности внутренней поэтической эволюции.

Его творчество исполнилось просодией постижения, открылось долгое дыхание строки, поразительным образом появилось особенное видение и возможность проникновения в суть человеческой цивилизации и ее истории:

Над ухмылкой египетской ночи воздет Орион.

Медный луч скарабеем втирается в грань пирамиды.

Догорает свеча, будто время идёт на поклон,

будто тело спадает с души, не хранящей обиды...

Снять бы патину с памяти, гостем уйти от жилья.

В травы сунуться ветром и вепрем, от них узнавая,

что египетской пылью покроется ноша твоя,

и под камнем твоим сохранится звезда полевая…


Collapse )

Варвара Юшманова: "Мне призраки прошлого пишут царапины на руках"




Склад поэтической личности Варвары Юшмановой истинно сибирский - характеризуется сдержанностью и устойчивостью собственных индивидуальных особенностей. Благодаря этим качествам, её лирика — и в разговорном, и художественном стилях — всегда узнаваема.
Сергей Алиханов

Варвара Юшманова родилась в Братске. Окончила Ульяновский государственный университет и Литературный институт имени А. М. Горького (семинар Игоря Волгина).

Стихи публиковались журналах: «Нева», «Юность», «Кольцо А», «Дети Ра», «День и ночь» (Красноярск), «Волга — XXI век», «Новая реальность», в поэтических сборниках и альманахах «Братск – Пушкину», «Жизнь творчества», «Эпоха снегопада», интернет-альманахе «45-я параллель», на многих других ресурсах Сети.

Автор поэтического сборника: «Жизнь около».

Творчество отмечено премиями: имени Риммы Казаковой «Начало», Международного форума «Осиянное слово».

Финалист Международного литературного Волошинского конкурса.

Живет в Москве, работает на одном из ведущих коммуникационных порталов.

На прошедшей неделе на своей странице в «Фейсбуке» Варвара Юшманова сообщила: «Несмотря ни на что, будет счастливым этот тяжелый год. Я вчера родила дочку». Среди леденящих душу видео-промельков, снимаемых «на всех широтах» (Бродский) и нацеленных в незащищенный наш мозг, эта радостная новость, с которой мы поздравляем молодую маму! — еще и прекрасный повод рассказать о творчестве замечательной поэтессы.

Внутренние поэтические координаты, «свои полюса» (и здесь Бродский) накалываются, обозначаются с раннего детства. Варвара Юшманова вспоминала: «...с шестилетнего возраста каждое лето мы с семьей приезжаем к Байкалу… готовим еду на костре, купаемся в холодных водах и наслаждаемся красотой. Здесь царит какая-то таинственная мощь, удаль...».

В 1985 году, в Северобайкальске, и мне довелось поработать агитатором на строительстве БАМа - кстати, в компании с будущим редактором "НИ" Сергеем Тарановым. Но это было уже в зрелом возрасте, и поэтому мне не дано было прочувствовать те глубины, с которыми родилась и выросла на священных берегах Байкала Варвара Юшманова.

В средней части Байкала дует ураганный ветер «сарма», и представляется, что именно этот байкальский ветер и есть внутренний полюс Юмашевой, опираясь на который, идет дальнейшее развитие ее просодии:

Человек собирает поклажу.

Он - не трус. Он разумен и мал.

Добавляя тревоги пейзажу,

Направляется за перевал.

А сарма поглядит и былинно,

Жестом Бога, таёжной петлёй,

Разразится нещадно и длинно,

Чтоб усталая эта долина

Снова стала священной землёй…

Collapse )

Дарья Верясова: "Нам загораться и сгорать, чтоб не кукожиться от страха..."



Сергей Алиханов

Дарья Верясова родилась в Норильске. Окончила Литературный Институт имени А.М. Горького (семинар Олеси Николаевой).

Стихи публиковались в журналах: «Октябрь», «Волга», «Радуга», «День и Ночь», в альманахах «Пятью пять», «Илья», выставлены на ресурсах Интернета.

Автор стихотворных сборников: «Гипогликемия», «Крапива», «Дом-музей». Автор нескольких пьес и книг прозы.

Творчество отмечено премиями: «Пушкин в Британии», «Новый звук», «Евразия», «Литературной премией фонда В. П. Астафьева, «Илья-премией», «Международной литературной премией имени Иннокентия Анненского», стипендиат «Премии имени Николая Рубцова».

Живет в Абакане и в Москве.

Вручение Премии Н.С. Гумилева, обычно проводится в начале лета в Санкт-Петербурге, на этот раз отложено — из-за известных ограничений — на неопределенное время.

Природа поэтического творчества Дарьи Верясовой основана на совершенном, и в то же время предельно современном русском языке, а главное — на цельности собственной натуры и личности. Просодии Дарьи Верясовой свойственна глагольная модальность — «должна, можно, надо, хочу» — вот частые словоупотребления, и чрезвычайно редки: «вряд ли, авось, едва-едва». Все, чего хочет женщина, особенно поэтесса, того хочет и Бог, точнее, в данном прекрасном случае — Муза.

И даже если не хочется вспоминать — женское желание, как и нежелание поднимается выше облаков — и в душе, и в строфах — а весь ночной весенний пейзаж только способствует впечатлению:

Чтоб я не вспоминала о тебе,

скользит река в прохладе и тепле,

возносятся грачи над колокольней.

В глуши весна приходит не теперь,

не напрямки, а позже и окольней…

…Она возьмёт своё от сонных тел,

пока над куполами в темноте

ползёт луна нештопанной прорехой,

и навсегда благословенны те,

кто нас забыл, кто мимо нас проехал…

Благодарение за саму мимолетность…

Вот Дарья Верясова читает стихи в Музее «Серебряного века» на ежегодном Фестивале нашего автора Даны Курской — «MyFesT» — https://youtu.be/R5aOm6cHOfQ

Когда прошедшие, быстролетящие годы мало чем отличались друг от друга, Дарья Верясова противопоставляла этой хронике безвременья свое творчество, пытаясь стихами определить истинное будущее.

Дарья Верясова создала и стала вести замечательный и очень насыщенный сайта по истории обороны Москвы, посвящённого подвигам девушек героев Великой Отечественной войны —Зои Космодемьянской, Веры Волошиной, Лейли Азолиной и других —

https://1941-1942.ru

Вера Волошина, еще до Великой Отечественной, училась в Московском институте физкультуры с моей матерью, и они были лучшими подругами. Сохранилась фотография, где Вера Волошина и моя мать, и бабушка стоят рядом на стадионе в Кускове, рукой матери на обороте написано: «Москва, 1937 год. Стадион в Кускове. Мама, Вера Волошина и я, Шура. Помню». https://alikhanov.livejournal.com/2991347.html

Дарья обещала мне выставить эту фотографию на своем сайте.

Периоды различаются по скорости течения времени исключительно благодаря особенностям восприятия и ассоциативного мышления поэта. В этом и исток, и сама возможность лирического синтеза. И при всей сложности перцепции — стиху Верясовой свойственна необыкновенная легкость — в которой трудность по-пушкински преодолена, а главное не осталось следов работы над стихом — работы, вполне может быть, многолетней:

Седой бедой от неба до Саян

Мне голос твой из тишины сиял.

Такая затевалась заваруха,

Где жил потомок снега и славян

На древней смеси зрения и слуха.

Глотали рёбра пение стрелы,

Но шли в атаку русские тылы –

Всегда в песке и серые от глины.

И спали – от Таймыра до Тывы –

Ничейные, но братские могилы.

Поэзии Дарьи Верясовой посвящены статьи, рецензии и даже сочинения старшеклассников.

Поэт Сергей Бирюков, наш автор, основатель и президент «Международной Академии Зауми», профессор русской литературы в Галле-Виттенбергском университете Мартина Лютера замечает: «Крапива, полынь, смородина, малина… Пройти сквозь крапиву и полынь к смородине и малине. В общем сквозь тернии, как всегда. Как пройти, да не обжечься, не уколоться?.. Или, напротив, именно обжечься и уколоться, тогда и будет явлено нечто подлинное. Путь начат с приятия этой максимы».

Дарья Коробова, ученица 10 класса средней Общеобразовательной школы поселка Аскиз Республики Хакасии, посвятила творчеству поэта многостраничное сочинение: «...лирика Дарьи Верясовой философская, любовная, пейзажная, городская и гражданская... стихи погружают читателя в среду молодых людей, пытающихся осмыслить мир.

Через все творчество Дарьи Верясовой красной нитью проходит образ дома. Это и есть образ-символ. Образ дома в русской литературе вообще один из сильных, привлекающих внимание и заставляющий равняться на него. Это связано с тем, что понятие «дом» неразделимо с понятием «родина». И через поколения: дом - символ души».

На это замечательное сочинение ученицы, посвященное творчеству Дарьи Верясовой, я обратил внимание потому, что в 1983 году я был в этом поселке Аскиз вместе со. своим соавтором, композитором Александром Шемряковым. И тогдашний председатель Аскизского совхоза попросил нас в припеве гимна, посвященного совхозу, обязательно отметить, что все солдаты, отслужив в Советской армии, возвращаются в родной совхоз — что и вошло в Гимн:

«Из Армии порою путь неблизкий,

Мелькают перелески, города,

Но после службы в наш Совхоз «Аскизский»

Солдаты возвращаются всегда ...».

Collapse )

Борис Пейгин: "Мы завязли в грифельных школьных досках, в периоде меловом"



В издательстве "Воймега" вышел сборник стихов "Гражданские сумерки" 32-летнего поэта из Томска Бориса Пейгина. Для ценителей поэзии и многих коллег по цеху книга стала приятной неожиданностью. И вот почему.
Сергей Алиханов

Борис Пейгин родился в 1988 году в городе Северске Томской области. Окончил Юридический институт Томского государственного университета. Его стихи публиковались в журналах «Знамя», «Октябрь», «Новый мир», «Наш современник», «Дальний Восток», «Плавучий мост», на многих ресурсах Интернета.

Автор сборника стихов «Гражданские сумерки». Автор нескольких рассказов, повестей, книги прозы.

Творчество отмечено Премией Губернатора Томской области в области литературы, «Премией 12», Шорт лист премии «Лицей» 2020 года. Участник 15-го, 16-го Форумов молодых писателей России.

Работает адвокатом. Живет в Томске.

Член Союза писателей России.

В прошедший понедельник Главный редактор издательства «Воймега» Александр Переверзин провел онлайн-презентацию шести, только что вышедших в его издательстве, поэтических сборников. Ему помогала в организации этой презентации Лета Югай — тоже наш автор. За выступлениями поэтов онлайн следило 350 пользователей, что значительно превышает обычное число зрителей на литературных событиях.

Стихи из своего сборника «Гражданские сумерки» поэт из Томска Борис Пейгин читал третьим из шести участников — и выступал он из Томска.

Пейгин бывает часто в Москве, и в последний раз мы с ним встречались на «Премии 12», где он стал Лауреатом. А два года назад я помню, как Борис сказал мне:

— Я готов умереть, лишь бы напечататься в «Новом мире!

— Ваши строки прекрасны, не надо умирать, для публикации стихов вполне их и достаточно! — предостерег я поэта.

И действительно, в «Новом мире» вышла замечательная его подборка, а вот сам журнал вскоре закрылся…

Творчество поэта имеет вовсе не художественную первооснову и природу —истоком его поэзии является сама жизнь, и Борис Пейгин это осознает, а главное воплощает в стихах. Максимальное воздействие на читателя оказывает отображаемая поэтом реальность. В полном фокусе внутренней оптики поэта текущее трагическое бытование становится искусством.

Борис Пейгин тонко прочувствовал, что сейчас чрезмерная игра воображения только ослабляет, а документальность, поэтическая подлинность пробирает до глубины души:

Там, где снег в феврале скрипит, как дощатый пол,

Там, где боги мечут песок, а не едкий натрий,

Все твои поезда в оборотном стоят депо,

И уходят по кудровской ветке к химкомбинату...

Всем трамвайным Орфам, прохожим и январям,

Здесь, под сенью контактной подвески, что их связала.

Пляшет зайчик солнечный на раздвижных дверях,

Видя тень твою в зазеркалье пустых вокзалов.

Collapse )