August 19th, 2021

Дарья Ильгова - в "Новых Известиях"



Воплощение обыденной жизни в образах, в простых сюжетах, безо всяких лексических средств художественной выразительности, производит на читателя Дарьи Ильговой – благодаря своей простоте и естественности - сильнейшее впечатление.
Сергей Алиханов

Дарья Ильгова родилась в селе Ольховатка Воронежской области. Окончила Московский государственный психолого-педагогический университет и Литературный институт имени А. М. Горького.

Стихи печатались в журналах: «Москва», «Подъем», «Литературная учёба», «Дети Ра», «Плавучий мост», «Аргамак», «Артбухта», «Слово/Word»; в антологиях: «Русской поэзии XXI века», «Воронежские поэты — XXI век»; опубликованы на многих ресурсах Интернета.

Автор поэтических сборников: «Расстояния», «Молчание», «Снимки», «Оригами».

Творчество отмечено премиями: конкурса имени Кубанёва, Поддержка талантливой молодежи - Президента Российской Федерации, «Словенское поле», «Золотой Витязь», поэтического журнала «Плавучий Мост».

Живет и работает в Москве.

Просодия, фоническая оркестровка стихов Дарьи Ильговой полна внутренней силы. Она пишет просто — о сложном и глубоком, о тревожащем душу — сдержанно, о значительном — безо всякого пафоса. Даже паузы, даже цезуры в ее строфах смысловые. Ильгова сосредоточена на собственном внутреннем мире, который вмещает и историю России.

«Перерастание деревни в город путём её индустриализации» о чем век назад твердили и насильственно затевали большевики, так и не удалось.

Как и Дарья Ильгова, моя мать, Александра Сергеевна Горемычкина, тоже родилась в деревне Мартынцево Кимрского уезда Тверской области. И в 9-ть лет ей пришлось зимой в морозы, держась за руку свой матери — моей бабушки, после раскулачивания дойти пешком от Твери до Москвы. Стало быть, и я деревенский выходец —только во втором поколении. И потому меня до сердца трогают стихи Дарьи Ильговой, приехавшей в Москву в 16 лет:

Стоишь и смотришь вдаль, окружена

Печалью вековой, печалью древней.

Над тусклой вымирающей деревней

Рассветная нависла тишина.

Махнуть и позабыть бы разум рад!

Да только здесь твой дед, отец и брат…

Чему служили век, не заслужив

Ни почестей, ни звания, ни чина

Твоей семьи великие мужчины,

Отечества достойные мужи…

Collapse )

Владимир Салимон - в "Новых Известиях".




Недавно из печати вышел новый сборник стихов Владимира Салимона «Островитянин», предуведомлением о котором послужила одноименная, замечательная подборка стихов поэта в журнале «Новый мир».
Сергей Алиханов

Владимир Салимон родился в 1952 году в Москве. Окончил Московский педагогический государственный университет.

Стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Октябрь», «Волга», «Континент», «Арион», «Вестник Европы», «Дружба народов», «Зарубежные записки», «Интерпоэзия», «Новый журнал».

Автор поэтических сборников: «Городок», ,«Страстная неделя», «Брилльянтовый и золотой», «Раз и навсегда», «За наше счастливое детство», «Чудесным происшествиям свидетель», «Места для игр и развлечений», «Рогатые зайцы», «За лицевою стороной пейзажа», «Ночь поменяла цвет», «На живую нитку», «Месяц в деревне», « Прохождение точки росы», «Любовь к пересеченной местности», «Право на молчание», «Среди оврагов и холмов».

Творчество отмечено премиями журналов: «Золотой век», «Октябрь», «Арион», лауреат премий: Римской Академии имени Антоньетты Драга, «Романской академии», «Московский счет», «Новой Пушкинской премии», «Венец».

Член Союза писателей Москвы, Русского ПЕН-центра.

Мастер поэтических обобщений, Владимир Салимон тонкий наблюдатель поведенческих и социальных особенностей — по крайней мере уже двух поколений. Поэт — свидетель социальных изменений, и связанных с ними метаморфоз рутинной среды бытования. Он создает краткие хроники, основанные на текущей бессобытийности жизни. И все вроде бы давно привычное и уху, и глазу. И столь же обыденно изложенное в нарочито приземленных строфах по прочтении — в сознании читателя — вдруг преобразуется во вдохновляющее ощущение, и перцепция вдруг кардинально изменяется!

Поэтические образы при всей пастельности текстов необъяснимо обретают в душе читателя сильнейшие внутренние отзвуки - цепляют, остаются в памяти, и спустя весьма короткие время, стихи становятся в высшей степени необходимы:

Вели себя, как заговорщики:

оглядывались, озирались.

Хотя мы не были притворщики,

мы бесконечно притворялись.

По молодости лет особенно

валяешь дурака охотно,

но вдруг – окалина, оскомина.

Все кончилось бесповоротно...

Бытовизмы используются поэтом в качестве тропа. В обыденности вдруг появляется аллегорический смысл, и возникают многозначные символы! Социальные мелочи, в точных психологических зарисовках поэта, вдруг обретают художественность высокого искусства:

Толку мало быть упрямым,

нужно очень жизнь любить,

чтобы в шкаф, набитый хламом

всяким,

дверцы растворить.

У меня перед глазами

промелькнула жизнь моя –

ворох брюк, рубах с носками

и постельного белья...

Collapse )

"Долгая осень"

SAM_6359

SAM_6361

SAM_6362

Переводами грузинской поэзии я занимался 20 лет - с 1968 по 1988 годы.
Я перевел десятки и десятки тысяч строк.

В книжке "Долгая осень" избранные переводы Симона Чиковани, Георгия Леонидще, Реваза Маргиани,

Мурман ЛЕБАНИДЗЕ

* * *
Я ехал верхом - то вдоль берега, то меж холмов.
Вдруг волк одиноко завыл за студеной рекой,
А следом завыла и стая – вся стая волков,
И я поразился – как слажен, как дружен их вой.

- Эх, Мурман, - сказал я – как ты одинок на земле!
Всю тягость дороги
ты должен один превозмочь,
Когда даже волки в промозглой предутренней мгле
Завыли все вместе на долгую зимнюю ночь...



Морис Поцхишвили

ДОРОГА, КОРРИДА, ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ

А поезд, как бык, и ревет, и летит.
И в этом напоре утеряна мера.
Вселенная, словно коррида, гудит
И машет луною, как желтым сомбреро.
Вот красным плащом поведет семафор,
И поезд, помедлив, срывается с места,
Могучим загривком взметая простор…

И Он тоже здесь… Он спешит на фиесту…

Звонит этот колокол гулкий по ком?..
Вдруг поезд на шпагу рассвета наткнется,
Но кровь на арене засипят песком,
И зрелище вновь ни на миг не прервется.
Начнется такое, что только держись…
Оттуда не будет обратного рейса –
Со смертью не соединяется жизнь
На всем протяжении, словно два рельса.


(Антология мировой поэзии в русских переводах 20 века)



Из Зураба КУХИАНИДЗЕ


НОЧНЫЕ КРЫШИ

Луна к себе притянет сны земные,
И в час метаморфоз и перемен,
Вдруг крыши, словно бабочки ночные,
Взлетят и обнажат проемы стен.

Я снова тихий голос твой услышу,
Годов ушедших разомкнулся круг -
Светясь в ночи, легко пройдет сквозь крышу
Изгиб летящий лебединых рук…


* * *

Ожидание, как камень, тяжко сдавливает грудь.
Если только ждать умеешь – все придет когда-нибудь.

Ждешь погоды, ждешь удачи и, смиряясь с невезеньем,
Вдруг поймешь, что эти годы оказались униженьем.

И покажется, что время не вперед идет, а вспять.
Душу губит ожиданье, если слишком долго ждать…

* * *
Отбился жеребенок от табуна, играя,
И бесшабашно бегал, взметая белый снег.
Внезапно на опушке возникла волчья стая.
Пред серою стеной прервался бег.

Была деревня близко, несло жильем и дымом,
А тут на жеребенка шла смерть со всех сторон.
Расчесанная грива от страха стала дыбом –
Мой рыжий жеребенок был обречен.

И молнией ударил вожак, и налетела
Волною серой стая.
И, сжавшись весь в комок,
За деревом я плакал, в глаза все потемнело –
Ничем уже я другу помочь не мог.

Вдруг вырвалось из круга из смертного и звонко
Помчалось на свободу в простор полей лесов
Исполненное болью ржанье жеребенка, -
В нем было и прощанье, и крик, и зов.

А стая жадно ела, насытилась. Стемнело.
Как тени, волки скрылись. Настала тишина.
И лишь снега светились, и кровь на них алела.
А над пустой опушкой взошла луна.


Дрожащею спиной я прислонился к буку –
И как арба скрипел он – был ствол упасть готов.
А снежного покрова накинутую бурку,
Как строчками, прошили следы волков.

С тех пор в просторах зимних, где рыщет волчья стая
По ледяным дорогам без цоканья копыт,
Взвивая гриву ветра, пыль снежную вздымая,
Ржанье жеребенка летит, летит…

Его не оседлали, и страх его не гонит,
И лишь порой манит той деревеньки дым.
А следом без оглядки, в неистовой погоне,
Мое лихое детство летит за ним…

Резо Амашукели

КЛАДБИЩЕ МАМЛЮКОВ

На войне на чужой не воюй.
Не клянись на чужом языке,
А забудешь родной –
твоя гибель легка на помине.
Для кого добываешь венец,
Если дом твой стоит на песке?-
И величье, и золото
прахом пойдет на чужбине.

И тебя на пиру на чужом
Не украсит чужая чалма,
И огонь не согреет, и ветер
твой лоб не остудит.
Много крови и поту прольешь,
Но положишь ты жизнь задарма –
Упадешь на песок,
и тебя даже конь твой забудет.

…Я по городу мертвых иду.
Здесь мамлюки погребены.
А на выжженных солнцем камнях
нет ни слова, ни знака.
И невольник владыки пустынь.
И наемник победной войны -
У ислама в глазах -
ты и в жизни и в смерти – собака.

А осматривался я не зря –
Вон рябой маслянистой дугой
Гробовая змея
под лучами отвесными дремлет.
И, высеваясь из песка,
Чьи-то кости опять под ногой, -
Чужаков ни живых и ни мертвых
земля не приемлет.

Дружно в сторону глядя одну,
На шоссе европейцы стоят,
Любопытством больны,
по задворкам слоняются мира.
И опять с минаретов своих
Муэдзины сейчас закричат.
Ветер запах гашиша
доносит сюда из Каира.

Хоть была нестерпимой жара,
И за горло брала духота –
На погосте на том
я другие испытывал муки:
Боль утраты терзала меня,
И таланта и страсти тщета –
Ведь когда-то и Грузию
распродавали в мамлюки…



Переводы именно - избранные, например Зураба Кухианидзе я перевел 2 книжки - в общей сложности не менее
4-х тысяч строк - обе вышли в Москве.

Силована Нариманидзе - моего близкого друга - вечная ему память! -3 книжки, а строк и того больше.
Две из них вышли в Тбилиси, а одна - "Виноградник" - в издательстве "Советский писатель".

Силован Нариманидще, несомненно, был пророком.
Вот его стихотворение, которое я перевел в 1982 году:

* * *
История событьями полна,
Но все же для людей неуловимо,
От древних царств, от основанья Рима
До наших дней менялись времена.

В родных горах скрывались племена
Чтоб сохранить незыблемость уклада –
Пусть все как встарь - им перемен не надо! –
А все же изменялись времена.

И дождь, и солнце, и опавший клен,
И ветер, проносящийся над полем,
Неспешность дум, и речи нал застольем
Вершили изменение времен.

Закат и над рекою тишина,
Разгул весны на переломе к лету.
И может быть, как раз в минуту эту
Внезапно изменились времена…

О каком "изменении времен" тогда - в самый застой брежневских времен и речей - могла идти речь?
А его поэма "Беженцы", тогда же переведенная мной...


Симон Чиковани был издан в большой серии "Библиотеке поэта", а подборку моих переводов Симона Чиковани предварил своей врезкой в "Литературной Грузии" сам Ираклий Абашидзе.

При получении пенсии я принес справку из библиографического отдела творческих кадров союза Писателей России.

В этой справке указано. что перевод в декабрьском номере журнала "Литературная Грузия" за 1968 год - стихотворения Симона Чиковани "Шаги" - это моя первая литературная публикация.

Творческий стаж у меня, стало быть, 53 года...

Журнал "Литературная Грузия" давно закрыт.

Давно закрыто и издательство "Мерани", где вышла книжка "Долгая осень", за которую я получил и немалый по тем временам гонорар.

Именно благодаря этой книжке мое приемное дело в Приемной комиссии зашевелилось, и спустя 7-мь лет после выхода первой книжки "Голубиный шум"
http://alikhanov.livejournal.com/68121.html
- было пересмотрено, и я наконец был принят принят в Союз.

Но главное - эта книжка была одной из последних, если ни самой последней книжкой русского поэта, изданной в Грузии.

Низкий поклон и сердечная благодарность!


SAM_6365

В РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА «ЛИТЕРАТУРНАЯ ГРУЗИЯ»
В 70-х ГОДАХ


Камилле Коринтели

Там воздух был прогрет и свеж, и чуть прокурен.
Над плиткой восходил кофейный легкий пар.
Там Межиров шустрил, там царствовал Мазурин,
А Леонович ждал последний гонорар.

Когда в российской мгле нам было не пробиться,
Все ж, выходя на свет тифлисским тиражом,
Крамольные стихи сияли на страницах,
От радости всегда чуть залитых вином.

Любимый мой журнал, житейских благ источник,
Прощал ошибки мне, поспешности грехи.
Там бедный человек выпрашивал подстрочник,
А сытый - приносил готовые стихи.

В глухие времена один глоток свободы,
Почти открытый вздох помог нам не пропасть,
И мы прожить смогли и переждали годы;
А между тем меня испепеляла страсть.

Ее маскировал литературным делом,
И каждую строфу я обсуждал с тобой -
Была ты для других суровым завотделом,
А для меня была и музой и женой.

Нам было это так тогда необходимо,
Что верилось - навек продлится этот миг,
Когда пристоен я, ты - счастлива, любима,
И прямо в верстку шел измятый черновик.

Но донорство души - тяжелая работа.
Брести по бороздам уже не мой черед.
Грузинскому стиху, уставшему от гнета,
Не нужен стал теперь мой русский перевод.

1991 г.

«Блаженство бега» Однотомник Изд-во «Известия», 1992 г</i>


* * *
И стала Грузия в судьбе необычайной,
Всегда зависимой, но, наконец, своей,
Из южной здравницы вновь северной окраиной,
Куда за все века забрел один Помпей.

И сохранить себя ей будет так непросто.
Когда достался ей крик перелетных птиц,
И доля вечная христианского форпоста,
И слабый свет икон, и сквозняки бойниц...

Село Казанское 1997 г


Из Шалвы ПОРЧХИДЗЕ

* * *
Пергаментное небо старовато
Над древними руинами… Куда
Халдея убежала от Евфрата,
Когда взбесилась темная вода?

Но как бы от потопа ни стремились,
Они не убежали от судьбы -
К Евфрату никогда не возвратились
С оленьими упряжками арбы.

Прошли века иль только миг единый –
Все те же стены высятся вокруг.
Лишь времени тяжелой паутиной
Папирусы запеленал паук...

Юлия Мамочева: "В гиперссылке каждой маюсь, как под замком"



Поэтессу Юлия Мамочеву называют "вундеркиндом современной российской литературы". И никакой уничижительной иронии здесь нет. Скорее - признание рано раскрывшегося таланта, который не мог не заметить и наш поэтический обозреватель Сергей Алиханов.
Сергей Алиханов

Юлия Мамочева родилась в Санкт-Петербурге. Окончила факультет Международной журналистики МГИМО. Автор поэтических сборников: «Отпечатки затертых литер», «Поэтофилигрань», «Душой наизнанку», «Инсектариум», «Виршалаим». «The BESTелесность», «Я умею огонь», «Мой радар». Творчество отмечено Бунинской премией, Лауреат конкурсов Всероссийского фестиваля поэтов «Мцыри», имени великого князя Константина Романова в Санкт-Петербурге (Гран-при).

Юлия - поэтический эксперт Всероссийского молодежного форума «Таврида», член жюри Международного поэтического фестиваля «Всемирный День Поэзии».

Участница Московского театра поэтов. С моноспектаклями и с презентациями своих сборников гастролирует в Санкт-Петербурге, Смоленске, Ярославле, Нижнем Новгороде и в других городах России.

Существует интернет-сообщество, посвященное поэзии Юлии Мамочевой.

Владеет английским, немецким, испанским и португальским языками и переводит стихи.

Член Союза писателей России.

На недавнем «Сезоне стихов» во МХАТе Юлия Мамочева блестяще предварила Творческий вечер нашего автора Ивана Купреянова. Огромный опыт и множество выступлений в городах России и за рубежом, позволил Юлии Мамочевой с первых же фраз сконцентрировать внимание зрителей переполненного зала. Говоря о близком ей поэте, о творчестве друга, Мамочева в то же время обозначила проблемы, которые стоят перед всей русской поэзией в условиях цифровой эпохи.

Сейчас очень важно — подчеркнула она — всячески поддерживать непосредственное общение поэта с читателями, со зрителями. Подобные встречи необходимы, и их не могут заменить краткие и бесконечные промельки контента перед рассеянными взорами пользователей. Замечательной речью Мамочевой — своеобразной интеллектуальной увертюрой —зрители были вовлечены в поэтический спектакль слайд-шоу:

https://youtu.be/9vaIJ5K7dro

Юлия Мамочева юная легенда современной русской поэзии. В ее просодии богатейшая и ритмическая, и звуковая палитра, свойственная русской народной поэзии:

Сказка сказывается — дело делается:

Побрела да по свету девица.

Ищет камень по свету безбрежному:

Поднимает и крупный, и крохотный,

Да о цепь, что чугунна по-прежнему, —

Каждым бьёт: то со звоном, то с грохотом...

Мамочева выражает само время через художественно переработанные подробности и детали, воплощенные в строфы. Ее поэтический взгляд, ракурс всегда глубок, и проникает в суть и явлений, и событий. Её поэзии свойственен особый стиль, в котором прослеживаются непосредственные связи: чувств — с действиями, страстей — с бытовым общением:

неважно, зачем, и куда — не суть;

плевать, на год или час.

ты хочешь легко отправляться в путь,

как будто бы вся лучась.

и твой чемодан закрывает пасть,

как маленький сын кита.

и те, от кого, веселЫ, толпясь.

и солнечно там, куда.

ты знаешь, что все они будут тут,

когда ты вернёшься к ним.

и дом твой — дорога. и птицы поют

над этим домом твоим.
Collapse )

Дмитрий Мельников: "И надо мною - огненным убранством вселенская сияла красота..."



В стихах Дмитрия Мельникова лед жизни, смахивающей на инобытие, тоже присутствует, но при этом реально чувствуется и другое – теплая и живая тайна иной субстанции. Можно назвать это словом Бог.

Сергей Алиханов

Дмитрий Мельников родился в 1967 году в Ташкенте. Окончил Филологический факультет Ташкентского государственного университета. В 1994 году переехал в Москву.

Стихи публиковались в журналах: «Знамя», «Звезда Востока», «Новый журнал», «Литературная газета», «Москва», «Плавучий мост».

Автор поэтических сборников «Иди со мной», «Родная речь».

Отец троих детей.

Творчество отмечено премиями журналов «Москва», «Плавучий мост».

Литературный вечер в Малом зале ЦДЛ, посвященный вручению Премий поэтического журнала «Плавучий мост», организовали и провели — незадолго до текущих событий — наши авторы Надежда Кондакова и Марина Кудимова. Член Жюри премии известный писатель Владислав Отрошенко, получая Диплом за поэта Дмитрия Мельникова, сказал о его творчестве:

«Ум, сердце и божественное бормотание Дмитрия Мельникова задевают внутренние струны моей души, хотя он пишет о чем-то глубоко своем. В его стихах идет разговор между ним и Господом Богом. Поэзия его абсолютно бескорыстна, и трогает читателя, хотя он пишет, чтобы писать...».

В интервью Ольге Афиногеновой — историку, поэту и прозаику, Дмитрий Мельников пояснил:

«В целом к литературному процессу я отношусь положительно. Но в нем не участвую по причине своей неискоренимой застенчивости. Стихи пишу везде, при любых обстоятельствах, кроме экстремальных. Да, читаю иногда про себя. Но именно под настроение. Некоторые помню наизусть. Но меньшую часть из написанного. Я пытаюсь спасти душу своего народа и родной мне русский язык. Про себя я стараюсь писать поменьше. Мир слишком велик и прекрасен, чтобы ставить себя в его центр. Есть вещи и поинтереснее...».

Поклонники поэзии Мельникова — от Камчатки до Калининграда читают его стихи, и выкладывают в Сеть многочисленные видео.

Вот мальчик в костюме пирата

и девушка гладит щенка.

Офелия, рута и мята…

и белая в кольцах рука

взлетает на воздухе голом,

а в поле чернеют стога,

и вётлы склоняются долу,

и бьётся о берег шуга...

А вот читает сам автор - https://youtu.be/XKxqh9bwMmY

Стихи, словно реальная жизнь, генерируют в восприятии читателя и временные, и условные, и безусловные связи. Читатель получает удовольствие, а порой испытывает даже наслаждение.

А иногда и страх пронзает сердце — ведь поэт живет среди нас ходит с детьми в школу, встречает в продуваемых заледеневших подворотнях темные силуэты:

Я проходил по улицам пустым,

пил водку, как последнее отребье,

из горлышка, не умер молодым,

смотрел во тьму сквозь голые деревья,

но ангелов не видел никогда,

во мне отогревалась пустота,

которую вдыхал я из пространства,

и надо мною - огненным убранством

вселенская сияла красота...

Просодия Мельникова по мере прочтения, порождает и обостряет ассоциативное восприятие читателя. Вся полнота изображенного коррелируется со звуковой выразительностью и высокой организацией поэтической речи. В тексте и через текст перед внутренним взором читателя невольно возникают видения:

Снег загоняет мальчика в тепло,

он дремлет в мокрой куртке на ватине,

Бог открывает заднее стекло

в своем невероятном лимузине...

….

руль из слоновой кости, и в замке

ключи от обитаемой Вселенной,

и бабочку у Бога на руке

торжественной, живой и незабвенной…

Многие стихи Мельникова генерируются по античной канве - с поразительной четкостью и видением. Поэтом воссоздаются эпизоды греческой, древнеримской истории и даже Ассирии. Перед читателем встает во всем великолепии Ниневия, разрушенная более 2500 лет тому назад:

1.

Не уезжай из Ниневии –

здесь обретешь бессмертие,

не нарушай благолепие

нашего милосердия.

2.

Легкой светящейся тенью тяжелого

хищного вымаха птиц

с хрустом пронзает сплав меди и олова

желтые головы львиц...

Редчайший дар провидения давно прошедших и канувших эпох. Просодия поэта совершенно лишена смысловых проекций на сегодняшний, текущий день, что свойственно К. Кавафису и отчасти Бертольду Брехту. Безо всякой назидательности, поразительным образом, Мельников воссоздает исчезнувшие цивилизации в собственной лирике и приглашает своего читателя следовать за ним без обиняков и экивоков. Единственный пример подобной лирики — пушкинские «Египетские ночи».

О многообразии мотивов, о многоплановости тем, о глубинных истоках творчества поэта проникновенно поделилась Надежда Кондакова:

«Дмитрий Мельников – поэт невероятного диапазона и невероятной для нашего времени красоты речи. Как он этой красоты добивается – тайна, которая в творчестве всегда суть рожденного, а не смастеренного, живого, а не уподобленного живому. ...диапазон – это не только совокупность тем, задач и всех освоенных творцом средств выразительности, но и достоверность иных, до времени скрытых, но все же угадываемых возможностей природного дара.

В стихах Дмитрия Мельникова лед жизни, смахивающей на инобытие, тоже присутствует, но при этом реально чувствуется и другое – теплая и живая тайна иной субстанции. Можно назвать это словом Бог.

Но это бог не уверовавшего, а ищущего человека, страстно желающего, чтобы Он был, чтобы Его найти. …чем больше я читала его, тем больше удивлялась глухому эху вокруг этого имени.

Что, мне одной видится масштаб этого природного голоса? Но, друзья мои, есть же, есть «гамбургский счет»! И Высший Суд, недоступный звону злата литературных тусовок и междусобойчиков.

Дмитрий Мельников – крупное поэтическое явление нашего времени. Не один из, а просто один, единичный, единственный в своем роде, как каждый настоящий – Божьей милостью! – поэт...».

Наш автор Борис Кутенков в интервью с Дмитрием Мельниковым задал вопрос:

- Как поэт Вы активно присутствуете в виртуальном пространстве. Считаете эту среду наиболее уютной? Что это – вынужденный «побег» или принципиальная оппозиция «сообществу»?

- Я считаю Интернет наиболее равноправной средой. Виртуальный читатель говорит то, что думает и в выражениях не стесняется. Мне это интересно. Размещая стихи в Сети, я следую принципу «Орфей спускается в ад». Если хотя бы один человек поднимет голову и прислушается – я победил. Это уникальный опыт – опыт борьбы с косностью, поверхностностью, фрагментарностью восприятия. Знаете, Интернет своей бескомпромиссностью чем-то напоминает улицу, мальчишескую среду. Мир очень жесткий, но справедливый. И в нем я чувствую себя, как рыба в воде. Нет, я не противопоставляю себя «цеху». Скорее так: они равнодушны ко мне – я равнодушен к ним. Хотя и не исключаю, что есть несколько заграничных поэтов, которым я как кость поперёк горла. Но тут уж, как говорится, let the loser cry. Что касается «побега», то, скорее, вся моя жизнь — это побег. Бегство в снежную ночь, переход. Жизнь важнее литературы. Но она содержит в себе литературу, как земля содержит в себе золото.

Наш автор Сергей Арутюнов подвел итоги:

«В стальном клекотании Мельникова нет удушливой дряблости, он эрегирован язвами и неврозами нашего общего века, а его сокрушенность соскребает присохшую к душе уличную дрянь, требуя тонкой настройки на оптику откровения».

И вот стихи:

* * *

Посмотри, как раскинулся снег широко,

как он выпал от края до края,

где-то лают собаки, но так далеко,

что не слышно собачьего лая.

Почему -то приходят на ум поезда,

Крайний Север, огни, полустанки,

где-то там закатилась за небо звезда

и не будет пощады беглянке.

Махом к стенке поставят, и вскрикнет она,

и в ответ засмеется родная страна,

и конвойный растянет гармошку,

ничего – это все понарошку,

это морок похмельный, – вздохни глубоко,

вон горит она, Богом хранима,

и раскинулся лес – широко-широко

по периметру Третьего Рима.


Collapse )

Дмитрий Мельников в "Новых Известиях" - завершение подборки..

***

1.

Не уезжай из Ниневии –

здесь обретешь бессмертие,

не нарушай благолепие

нашего милосердия.

2.

Легкой светящейся тенью тяжелого

хищного вымаха птиц

с хрустом пронзает сплав меди и олова

желтые головы львиц.

3.

Вечно целовать тебя – слишком мало,

страстно ревновать тебя так нелепо,

львиная охота Ашшурбанипала

с варварскою помпой уходит в небо,

звери попадают под колесницы,

гибнут под ударами длинных копий,

горизонт закатный дрожит, дымится,

на песке расходятся пятна крови,

бледною рукою стены касаясь,

ты стоишь у камня, что служит дверью,

милая, любимая, не уезжай из

междуречья нашего, межреберья,

я теперь хочу, чтобы ты узнала:

больше нет Ниневии здесь и в небе,

львиная охота Ашшурбанипала –

это лишь фигуры на барельефе,

расточились в прах все жители града,

тьма вокруг черней самой лучшей басмы,

не хочу, чтоб ты просыпалась рядом

с черепом царя в погребальной маске.


Collapse )

Никита Самохин: "И, заползая в мир иной, ищи ярмо потяжелее..."



Волгоградца Никиту Самохина называют "открытием российской поэзии последних лет". В число почитателей его творчества вошел и наш поэтический обозреватель Сергей Алиханов.
Сергей Алиханов

Никита Самохин родился 1979 году в Волгограде. Окончил Волгоградский Юридический институт. Стихи публиковались в журналах: «Наш современник», «Отчий край», «Верхний Дон», «Южно-российский вестник», «Грани культуры».Автор стихотворных сборников: «Душою казака», «Лист клевера», «Вопреки», «Заряница".Творчество отмечено Международной Есенинской премией «О Русь, взмахни крылами...».

Свободная и сильная душа казачества подарила России историческое пространство до Тихого океана. Имена казаков-первооткрывателей — Хабарова, Дежнева, Ермака — на всех географических картах. Открывая проливы, Камчатку, основывая города, казаки наполнили Сибирь и русским языком. Продолжение поэтических традиций казачества в именах Николая Туроверова, Николая Келина, нашего автора Олега Мраморного, теперь являет собой и творчество Никиты Самохина.

Просодии Самохина присуща сжатость, емкость языка. Чувства, настроения, ощущения, выраженные исключительно в традиционной манере, усиливаются художественной выразительностью поэтической речи. Раздумья поэта охватывают не только общественные тренды, но и суть, и глубинный смысл явлений:

Не станет конь рабом коня,

Медведь - невольником медведя,

Лишь человек, покой храня.

Охотно льнет к хозяйской плети...

Это новая «тихая лирика», свойством которой и было, и осталось вхождение в читательскую душу безо всяких нарочитых мудрствований, поучительных выводов и призывов. Поэзия воздействует исключительно за счет истинности слова и чистоты строки:

Жаль, в зеркале не сыщешь отраженья

Своей души. И наше продолженье

Находишь ты нечаянно во сне.

Ты зришь ее, берущую во мне

Начало и горящую тобою,

Ту, что могла бы нашей стать судьбою...

Выраженным в стихах Самохина настроениям и ощущениям свойственна лаконичность. Зрение поэта, привыкшее к бескрайним степным просторам, прозорливо и к историческим аналогиям и перспективам:

Но правит пламя русскою душой,

Берущей жизнь в грядущей зарянице,

Покуда новь не тронута межой,

А журавли важнее, чем синицы...

Каждый новый сборник поэта получает отклики в печати - вышло много статей.

Татьяна Брыксина, дважды лауреат Государственной премии Волгоградской области, написала: «С первых публикаций Никиты Самохина стало понятно: появился новый поэт. Причем очень отличный от большинства своих сверстников. На его стихах не только глаз отдыхает, но и душа приходит в равновесие.

В мире самохинских ощущений хочется жить, смотреть в окно, встречаться с людьми на улице, выезжать на природу, ощущать себя человеком мира… Новая книга явственно чище в литературном отношении и основана на классических приемах стихосложения. Никита Самохин не ищет экзотических тем… не щеголяет хлесткими рифмами и замысловатыми метафорами. Просто отражает то, что в душе наболело, а русской, тем более казачьей душе, есть о чем жалковать, чему дивиться и чем гневаться …».

Наш автор Олег Мраморнов специально для рубрики «поэт о поэтах» прислал отзыв о творчестве Никиты Самохина: «Стихи искренние, нутряные, продиктованные правдой чувств и обстоятельств. Человек живёт на лоне донской природы и дышит ею. Беда, что многое мешает ему дышать. а некоторая монотонность порой мешает насладиться стихами в полную меру. Когда-то Ходасевич писал об отличии человеческого документа от произведения искусства. В случае с Самохиным, мне кажется, мы довольно часто имеем дело с проявлением именно первого. Но прорывы есть и, они прекрасны, и несомненно, надо продолжать. Мне думается, что стоило бы разнообразить ритмы. А диалектизмы уместны не всегда, если автор ищет читателей не только в степях, но на просторах всей великой России...».

Видеоролик чтения стихотворения в Центральной библиотеке Волгограда:

https://youtu.be/slaVdQt08vc

И нашим читателям так же предоставим возможность погрузиться в замечательные стихи:

***

Заснула река разлихая,

Укрывшись огнями домов,

И дремлет деревня глухая

Под проседью теплых дымов.

Дичает к дороге тропинка

В бурьяновой этой глуши,

Но горстку рождает крупинка —

Забытая всеми глубинка

Забытой славянской души.


Collapse )

Андрей Гришаев: "В своих скитаньях, малых и больших, претили мне и бегство, и погоня"



В конференц-зале Института Егора Гайдара под эгидой программы «Культурное дело», которую ведет поэт Михаил Кукин, недавно прошел Творческий вечер Андрея Гришаева.

Сергей Алиханов

Андрей Гришаев родился в 1978 году в Санкт-Петербурге. Окончил Санкт-Петербургский государственный электротехнический университет.

Стихи печатались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Юность», «Homo Legens», «День и ночь», в антологиях: премии «Дебют», «Братская Колыбель», «Знаки Отличия», «Молодой Петербург».

Автор поэтических сборников: «Шмель», «Канонерский остров».

Творчество отмечено премиями: «Парабола» имени Андрея Вознесенского, журналов «Новый Мир», «Знамя».

Так получилось, что в Институт Гайдара я пришел из ЦДЛ, где проходило награждение лауреатов журнала «Плавучий мост», и фотографии прекрасной весенней Москвы вошли в слайд-шоу Вечера: https://youtu.be/OIs4O6yGXIM

В просодии Гришаева и смысловая, и логическая составляющие существуют исключительно в звуковой палитре стиха. Чувства, мысли, ассоциации - в едином потоке внутренней речи оказывают воздействие и немедленное! — в первую очередь на душу самого поэта. У Евгения Баратынского — рифма, как голубь Ковчега, приносит поэту оливковую ветвь внутреннего отзвука (осуществляет — говоря по-современному — обратную связь). В строфах Гришаева каждое слово имеет подобный же внутренний отзвук — в процессе творчества, прямо в момент написания.

Никаких задач вне слова не существует - у поэта начисто отсутствует предварительный замысел. Тайна рождения, преобразования в текст, вплетается в суть каждого стихотворения. Так достигается, и возникает ощущение первозданности:

Вернее, дух летит. В его руке

Округлый звук невидимого слова.

И девочка сбегает по реке,

Как по дороге. Падает, и снова

Бежит на голос. Звук рождает звук,

И музыка уже не умолкает.

Оглохший ангел, победив испуг,

Наощупь в белом воздухе взлетает…

Творческий вечер прошел на одном дыхание. Многие московские поэты пришли послушать стихи собрата по перу. Никто, конечно, не мог и предположить, что этот прекрасный праздник поэзии был одними самых последних, перед надвигающимся событиями…

Видео- фильм: https://youtu.be/J_J4FlD-KGg

Но в действительной жизни, как и в настоящей поэзии, сознательное и бессознательное неотличимы, часто дополняют друг друга. И предвидение порой полностью сметается трагической неожиданностью:

Мне не догнать свободных птиц твоих:

Они исчезли в небе. Их не стало.

Мой парусник несет, несет на скалы,

Я отвернулся, я не вижу их...

Стихи Гришаева с трудом поддаются критическому анализу — да и зачем? — истинной поэзии достаточно просто сопереживать. Тем не менее, его творчеству посвящено множество статей

Марианна Ионова, прозаик, критик, эссеист, делится: «В «генезисе» у Гришаева и акмеистский (т.е. до-модернистский, не самый популярный) Мандельштам, и Анненский. Это так же очевидно, как и стратегия, у которой подобная генетическая память должна вставать на пути, однако не встает… Гришаев занимает узкую нишу. Это экзистенциальная лирика, как бы аранжированная для более «простого» состава инструментов или для менее подготовленного оркестра, при сохранении мелодии смысла и тональности… не угождают чьим-то вкусам, но самоценна и самоцельна.

Гришаев использует широчайший диапазон просодии: здесь и верлибр, и белый стих, и традиционная рифменная силлабо-тоника, радующая метрическим и ритмическим богатством...».

Прозаик и поэт Леонид Костюков восхищается: «Стихи Андрея Гришаева преодолевают усталость привычных размеров и ритмов с совсем неожиданной стороны — раскручивая их до звукового предела, акцентируя и без того ударные места. Вместе с полузабытым мотивом восстанавливается и потерянное время, какое-то жутковатое подлинное детство, с его полномасштабными трагедиями, тревожными мечтами, парализующим страхом. Физически ощутимая свобода автора никогда не переходит в необязательность — Андрей Гришаев верит своей интуиции, а мы охотно верим ему...».

Павел Крючков заведующий отделом поэзии, заместитель Главного редактора «Нового мира» написал: «Известного художника спросили, что он думает об одной чужой картине. «Я не думаю, я волнуюсь». Примерно то же самое мог бы, наверное, сказать и я, — вспоминая своё первое впечатление от стихов Андрея Гришаева. Передо мною открылось какое-то новое отношение к языку, к слову как таковому.

К проживанию общего времени и обретению себя в пространстве личной памяти.

Завораживало всё: беспощадная точность мысли, образный ряд, воздушная музыка, оптика взгляда, эмоция. И главное — способ мышления, сама организация лирического стихотворения, как творения...

Гришаев — один из самых значительных поэтов своего поколения... мне хотелось читать только его стихи...».

И нашим читателям пусть будет всегда хотеться и прочитать, и опять вернуться к его стихам:

* * *

И в дальнем сне, и в сумраке растений,

В небесной тишине отчётливая вязь,

Куда уходит всё, и тише и смиренней,

И тоньше и прямее становясь.

Но голос твой горит, и мне всё так же слышен,

Как будто вне тебя, и в сумраке густом

Плывёт листва над шелестящей крышей.

Чуть погоди. Дорасскажи потом.

Я знаю, есть края, где всё прямей и тоньше.

А ты как будто спишь и говоришь во сне.

Прости меня, постой. Тебя не слышу больше.

И треск сверчка, и таешь в белизне.


Collapse )

Андрей Гришаев: "В своих скитаньях, малых и больших, претили мне и бегство, и погоня" - окончание

Плащ

Никто не видел, где я оставил плащ?

Там ещё сидел человек и читал газету.

Там ещё голубь впивался в сухой батон.

И красный мяч покатился.

Небо хмурится, надвигается дождь.

Человек докуривает сигарету.

Брошенный и ненужный батон.

Мяч у урны остановился.

Газета взлетает вверх, поднимается мяч.

Батон лениво описывает окружность.

Рукава простёр в обе стороны дешёвый плащ.

Небо отражается в лужах.

Я замираю и чувствую: всё пройдёт.

Всё, что потеряно, опрокинется и прольётся.

Человек закуривает. Дождь уже не идёт.

Забытый плащ освещается солнцем.

Ракушка

На лужайке дети играют в бадминтон.

Наигравшись досыта, бросят, а потом —

Скидывая майки, к речке побегут.

Синее и белое расплескалось тут.

А потом — не знаю что: дождик, а потом —

Речка опрокинутая, молнии и гром.

А потом — прощение, а потом — весна.

Белым светом жизнь моя вся озарена.

А потом вдруг вспомнится: ты стоишь в дверях.

Тихо улыбаешься, тихо говоря:

Я уже соскучилась, я уже пришла.

Посмотри, какую я ракушку нашла.

Это окно

Мама моя, благословляю твой ненадёжный и долгий покой.

Ты стоишь у окна и машешь мне вслед рукой.

Вся наша жизнь скучна, длинна, надеждой освещена,

И бесполезнее, и милосерднее, чем это «яблоко на».

Усатый водитель, прими меня и отвези на вокзал.

Ночные улицы прячут огни, усталые видя глаза.

И мир, полный людей и машин, следствий и их причин,

Так бережен к человеку, когда тот остается один.

Ни слова о прошлом. Мы полетим. Он сядет. Она вздохнёт.

И будущий сын, обернувшись, скажет: ничего, и это пройдёт.

И это окно, где не гаснет свет, где вечный твой силуэт —

Надежда, которой, в сущности, нет, и время, которого нет.

Красный бант

Поправляя красный бант, она говорила:

Не забудь, я у тебя одна.

А как-то, нетрезвая, вдруг сказала: Милый.

А в ответ — тишина.

Это мышка ручная или жизнь моя с красным бантом,

Или песня в ночи.

Или старая ведьма с фальшивым в кольце брильянтом —

Но ты просто молчи.

И тогда они все соберутся, подожмут губы, упакуют вещи:

Ах, такой-сякой.

Ты один. На полу, у порога красный бант опустевший.

Прикоснись рукой.

Птица

Жизнь — это не только мыши.

Это еще и птица.

Так говорит мой серьёзный домашний кот.

Он просится на руки.

Он ласков и осторожен.

Он приучил меня полюбить молоко.

Так вот, о птице.

Вряд ли кот ошибается.

Жизнь — это не только мыши. Это летящая над пеленой

Сильная птица.

Движение перьев и плоти.

Грустное наше счастье. Берег и смысл мой.

Свет мой песня

В речке, в речке, как по небу,

Золотые кружева.

Что ты рыщешь, свет свирепый?

Жизнь моя ещё жива.

Ты с фонариком тревожным

Мне навстречу не ходи.

Я любуюсь невозможной

Песней у меня в груди.

Только свет мне отвечает:

Ухом ты ко дну приник.

Слышишь, как вода качает

Колокольный твой язык?

Рублик

Лицо в газете. Криминальные хроники.

Типографский недобрый взгляд.

Крошки, рассыпанные на подоконнике,

Мелкой бедой блестят.

Свет заоконный приходит в движение:

Смещение, интервал.

Это кружение? Нет, это крушение.

Так диктор вчера сказал.

Внизу, во дворе, бьётся голубь свадебный,

Клетку открой: летит.

Меж хлебными крошками рублик найденный,

Как нож, как война, блестит.

Имя, адрес

Где эта комната, в которой я всё оставил?

Телефонную книжку, с записями тетрадь.

Дом распланирован странно, почти без правил:

Санузел, кухня, санузел ещё, кровать.

Окошко выходит на лестничную площадку,

В объедках копается рыжий соседский кот.

Издалека чей-то голос: «…ещё нашатырь и ватку.»

Сдавленный смех. В трубах вода течёт.

Вспомнить, как всё начиналось. Было почти что счастье.

Было: весна, тёплый ранец, двенадцать, тринадцать лет.

Жаркий батон, разрываемый враз на части.

Косо натянутый жёлтый упругий свет.

Первое в жизни море, белое, золотое.

Мама в купальнике и чебурек в песке.

Красное, синее, жёлтое, голубое.

Время вне времени, пляшущее на волоске.

По коридору, налево, налево, прямо.

Сквозь проходную комнату: это здесь.

Лечь на тюки посреди неживого хлама,

Книжку открыть, чье-то имя, адрес прочесть.

Ты город

Ты листья и камни. Ты город, сошедший к реке.

Ты шелест реки. Ты кузнечик в бумажной руке.

Ты горы свернул, ты устал, покачнулся и сел.

Смотри: иноземцы стыдливо идут по росе.

Их тонкая поступь, их странная разная речь,

Кротовьи глаза и фигуры, лишённые плеч,

Напомнят какое-то время в усталой груди,

Где ты был ребёнком, и небо текло впереди.

Наверное, есть далеко тектонический сдвиг

И море в разломе, которое ты не постиг,

И парус на море, светящийся страшной бедой,

Которую тихим кузнечиком носишь с собой.

Миг

Всё проходит. Как вода и дым.

Что-то есть — и нету.

Человек проснётся. Рядом с ним

Женщина затушит сигарету.

И будильник тут же зазвонит.

Вялою накрыв его рукою,

Человек задумчиво лежит.

В этом что-то есть уже такое,

Что знакомо каждому из нас:

Вид предполагаемой утраты.

Мыло, соль и спички про запас.

Малое, чем были мы богаты.

И — на женском узеньком плече

Шрамик, до волнения знакомый.

Смерть и ветер в солнечном луче.

Миг надежды, как бы незаконный.

История поехала вперёд…

История поехала вперёд.

Я в куцей непростого цвета куртке

Влачусь за папой на большой парад.

От папы сильно пахнет алкоголем.

Я апельсин ем и бросаю шкурки

И наслаждаюсь, в общем-то, раздольем.

Годами позже, в августе в Крыму

На дне рожденья девочки соседской

Жую бисквит. Желаю одного:

Уединиться с Тасею в кладовке.

Но, не найдя на то причины веской,

Пускаюсь на интриги и уловки.

Ещё пять лет — и первая любовь

Взаимная. И первое распутство.

Я становлюсь печально молчалив,

Пью пиво и отращиваю чёлку.

Похмельные друзья и институтство,

Диплом, положенный с презрением на полку.

Я всё хочу о чём-то рассказать.

Но всякий раз мораль я забываю.

Волна несётся. Тянет говорить.

Мы были веселы и в чём-то превосходны.

Бисквиты в августе и апельсины в мае,

Всё тихо и цветно. Всё будто мир подводный.

Жак Ив Кусто был в этом деле прав,

Когда за детством в море погружался.

Я верю: там и первая любовь,

И папины шаги в пылу парада…

Ну вот, я плачу. Я не удержался.

А говорили ж: вспоминать не надо.

О ветвях

В них сумрак вечером и небо — в ноябре,

Биенье солнца в августовский полдень.

В какой ты не окажешься дыре,

В какой бы незначительной из родин,

Пусть, возвращаясь ночью из пивной,

Налево смотришь: видишь эти ветви

И, вдребезги разбитый и больной,

Ты, как они, колеблешься от ветра.

И сухость их, приятная руке,

Ложащаяся в сердце невесомость,

Вблизи и, присмотревшись, вдалеке —

Такая неприметная особость:

Не утешенье горечи твоей,

Не даже мимолётная отрада.

Минутное стоянье у дверей

Твоей рукою запертого сада.

***

Отклонение от курса

Вот маячит винный магазин

Я в нетрезвые шаги переобулся

И лечу на выставку один

А на выставке, среди картин и стульев

Женщины порхают и воркуют

Мышки-девушки сверкают и снуют

Взгляды осторожные дают

Как трамвай идет по рельсам

Чуть звеня и чуть летя

Я притрагиваюсь к креслам

И волнуюсь как дитя

Заключенным в золотую раму

Пьяных и влюбленных не понять

Я из кресла бархата воспряну

Чтоб шаги неслышные догнать

***

Здесь не надо

Здесь люди сидят

Электрически злые

В что за ад эти глазки глядят

Как цветки полевые

В что за рай эти руки летят

Оставляя следы ножевые

***

Господи во тьме старинной

Ты ли свет

Или ты огонь неумолимый

Или тебя нет

Где ты есть, к созданию причастный

Камня, ветки, льва

Ко всему на свете безучастный

Мыслимый едва

За столом напротив ты сидела

За столом напротив ты сидел

И спокойно на меня глядела

И спокойно на меня глядел

Бабочка вдруг в комнату влетела

Пошлость мира, пошлость слов и дел

Незаметно умирает камень

Ветка, пламя, лев

Входишь ты, беззвучными шагами

Пустоту и смерть преодолев

Дальше все зачеркнуто. Пора

С саночками ехать со двора.

***

Будь у меня место, за которое я расплатился жизнью

Уютное, спокойное, с книгой и облачком когда надо

Я бы дважды подумал, хочу ли я подселять кого-то

Сына, растерявшего память о детстве

Друга с амбициями даже после смерти

Грёзу юных лет, не раз побывавшую в жёнах?

Я люблю вас всех и мне никого не надо

Я при жизни мало смотрел на птиц обычных

На их перья, оперённые светом

Я при жизни мало смотрел на хороших поэтов

На их перья, оперённые светом

Я при жизни в зеркало мало смотрелся

Хорошо, что сейчас во всем отражаюсь

Мне при жизни явили деревья свои души

Спасибо им за это

В новом тихом месте, оплаченном жизнью

Я узнал вас, дорогие деревья мои

Мне при жизни трава показала

Лишь неподобную часть

Был я слепцом, ощупавшим хобот слона

Так вот ты какая, трава

Трудно к тебе привыкать

Но и на новой тебе спать научусь

Мы заснём:

Я и память моя о сыне

Неустрашимом, упрямом, хохочущем

Я и память моя о друзьях

Ищущих и пропадающих в поиске бесследно

Я и память моя о жене и прочих жёнах

Существующих вечно в эротических снах

Облако набухает дождём

Скоро будет дождь

Облако наполняется звуком

Скоро будет дождь

Облако наполняется.

***

Восемнадцать процентов заряда осталось

Бросить и не писать

Или все же и все же – жизнь прожита, показалась?

Как мягка и весома

Супружеская кровать

Так и тянет из дома

На гору взбежать, воевать

Ноября эти ломкие стебли

Семнадцать

А какой открывается вид

Свиток нежной окрайны из леса и воздуха свит

Мне – семнадцать

А тебе – пятнадцать на вид

Возникает в руке твоей темное пиво

А затем из воздуха темной воды

Остальная являешься ты

Пить внимательно, неторопливо

Неподвижного леса ввиду

Выбрав тонкую в небе звезду

Я усталый старик, а ты ангел

Тринадцать, двенадцать, и я не уйду

Где-то шесть или пять звезд на небе осталось

Лететь

Человеческим шаром с горы, наслаждаясь

Как жизнь или смерть

Входит в воздух ноябрьский назад

Охваченный лесом

И это ли, друг мой, не ад?

Пусть и ад, но осенен, небесен.

***

Что в раю одиноко -

Там дерево или жена,

Что лежит одиноко,

В раю никому не нужна,

Что растёт одиноко

В отцовском на ветках пальто,

Чтоб подняться высоко,

Как не поднимался никто.

А с вершины не рая,

А с вершины того, что в раю,

Я себя понимаю,

Вижу жалкую душу свою,

На себя примеряю,

И частушки с верхушки пою.

На газетные строчки

Разбежавшись, на буквы, летя

По-над раем по кочкам,

По-над раем скабрёзно шутя,

Вдруг себя обнимаю, как дочку,

Как в жару скарлатины дитя.

***

Зима, о, пешеходы твои в пуховиках

О, снег витающий, гаражи слиты с пейзажем

О, дети твои с руками в снеговиках

Где шар оживает, овощем вдруг украшен

О, снег опять, я в московском опять метро

Бреду под тобой, о, выпавшее наследство

С подземной зоркостью вглядываясь в это о

О - как окно открытое чтоб вслушаться и всмотреться

Воткнуться в сосны за городом, о, пройти

Дорожкой протоптанной пенсионерами леса

О, у, и краткое, тэ, и, уйти

О, сладкого воздуха невидимая завеса

***

Взошёл огромный хлеб

И так тепло вокруг

Узлы молочных рек

И память добрых рук

В один слились кувшин

Который до небес

И мир так неделим

Но человек исчез

Живая благодать

По воздуху плывёт

Кому её отдать

Кого она найдёт

Не думай заслужил

Её ты или нет

А просто если жив

Подставь лицо под свет

А если ты исчез

То травы до небес

Ступай в прозрачный лес

С надеждой или без

***

Ёжик мой, о как ты затопочешь

Гневными пяточками к двери

Когда меня, твоего похитителя и кормильца

Уводят под руки уже увели

Как ты распадешься на не хочу и думать

В опечатанной квартире сгинув, один

На игольчатую неровную шубку

Сам себе приёмыш и господин

Когда новые владельцы в собачьих шубах

Въедут и собака их зарычит

На твою смиренную вечную шубку

Огонь в квартирах следователей возгорит

Он будет гореть невидимо всё сжигая

Их книги законов их лица их сытый вой

Они будут жить в огне твоего колючего гнева

В огне моей памяти о тебе брат мой

***

Лев притаился в зеркале в коридоре

Ребенку страшно туда идти

Но ему нужно в ванну, там горы и море

И белый корабль на полпути

В темноте, распластанной до блеска

В темном блеске, который есть ужас глаз

Лев убийственный и не только детский

Он казнит ребенка, а после – нас

Ужас ужас – и на этом пустом отрезке

Где мерцают черточки и крючки

То болтаемся, как сорванные занавески

То смыкаемся в солнечные пучки

***

Марсианин к зеркалу подходит

Вынимает бритвенный станок

По щеке всухую им проводит

(Я смотрю, как он им водит, водит,

И земля уходит из-под ног)

Мне приснился мой отец, он песню

Пел, стаканчиком звенел

Говорил: тринадцатую пенсию

У них выбить и спустить сумел

Песня дребезжит и прерывается

Чтобы солнечный глоток впустить

Марсианин с бритвой как-то мается

Отраженье брить или не брить?

В сон опять войдешь, а там молчание

Увели притихшего отца

Солнце преломляется в стакане

Спой мне песню до конца

***

Я пишу тебе, вспоминая вечно летящего

Воробья над крышей, всё заросло травой

Я пишу из убывающего, ненастоящего

В воплотившийся наново город твой

Десять лет тебя не было, и, в тебе усомнившийся

Пятилетний внук на детском своём листке

Имя твоё рисует, к тебе склонившийся

Рукав свитерка его перемазан в желтке

Помогал ли строить его, вызвал из тьмы в окольную?

По ночам вагоны ли света сам разгружал?

Только город твой – здесь, живой ты и смотришь в сторону

Там где в спальном районе темнеет пустой вокзал

Ты зайдёшь в пустой магазин и сам расплатишься

Сам пробьёшь себе чек и положишь пива в пакет

А потом, в квартире, за книгой, попьёшь и расслабишься

Я не знаю, хотел бы ты, но нас здесь нет

Нет ни нас, и прости, что так получается

Я умом понимаю, что и ты же ведь чей-то сын

Никого больше в городе нет, ночь не кончается

Но, возможно, ты так и хотел бы – побыть один?

Эти глыбы домов, мосты, нежилые здания

Эти тысячи тонн, брошенные в пустоту

Это ты для себя живого или мне в назидание?

Сейчас допишу и в сад за сыном пойду

Воздух будет морозным, и у людей при дыхании –

У любого прохожего – пар серебристый летит

Я прощаюсь с тобой, проживём и без свидания

Солнце завтра взойдёт и наши места осветит

***

О, печаль,

О, птичка на проводе.

Золотая даль,

И близкое в золоте.

Ягоду сорвёшь -

И тает, и таяло,

Таяло когда-то, да все растаяло.

Вот оно, настоящее,

Между сорвёшь и таяло,

Каменное, молчащее,

И летишь по проводу.

Что же ты со мною – ушла, оставила.

Я звоню по поводу…

Облака большие,

Небо движется,

Лес внезапный

Выплывает из золота,

Тени опускаются,

Легче дышится

На окраине большого города.

***

Веет ветер, веет, веет

Над осеннею землёй,

Здесь и шапка не согреет,

И торопишься домой

Мимо почты, школы мимо

И в подъезд скорее – юрк,

А в квартире пахнет мылом,

В ванну вылезешь из брюк

И занежишься до дрожи

В тёплой масляной воде,

Только ветер всё же, всё же

Здесь, а более – нигде.

Не на улице осенней,

Не над крышей жестяной -

Рядом – в комнате соседней,

За картонною стеной.

***

На свете нет плохих вещей

На свете есть плохие вещи

Они неявны и зловещи

Как, скажем, тени от клещей

На свете нет плохих клещей

И ржавый гвоздь со скрипом вынут

И ржавый клюв опять разинут

И смотрят в сердце всех вещей

Гори, порядок мировой

О том, что все всегда проходит

И гвоздь сам из стены выходит

И падает вниз головой

***

На юге страны гранаты цветут,

По югу страны солдаты идут,

Весёлые песни поют.

Раздавишь гранат — сок течёт по руке.

Раздавишь гранат — кровь плывёт по реке.

Затихла война вдалеке.

И странно и весело просто не быть.

В прозрачную воду войти и забыть.

Пилотку в траве обронить.

Смотри, не спускай с меня пристальных глаз.

Смотри на лежащих и радостных нас.

Ты спас меня, знаю, ты спас.

***

Ветхая память моя,

Тёплое одеяло.

Я буду в таких краях,

Где ты ещё не бывала.

Я буду в таких краях,

Где ты никогда не будешь.

Где не согреешь и не осудишь.

Я буду там,

Где только огонь и пепел.

Там,

Где день тонок и светел.

Где что-то вроде шуршанья

Иглы патефона

Или молчанья

В динамике телефона.

***

У него в кармане зажигалка и коробок.

К бывшей жене он идёт, дядя в плаще.

Там угрюмый пацан, огрызающийся на «сынок».

Они пьют чай и не о чём вообще.

Ни о чём, будто не было этих лет.

Та же осень, облетающий клён в окне,

Тот же диван, тот же зелёный плед.

Та же кошка, но нет, показалось мне.

Она всё помнила: две ложечки сахара, пастила…

Спросила про Надю… «Настя», — поправил он.

И прежняя кошка (та, которая умерла)

К ногам приникла под ложечки тихий звон.

***

Мне приснился сон, что страны моей больше нет.

Есть леса и трущобы и гигантская автотрасса.

Города обесточены. Дикий и жёлтый свет,

Длинный свет фонарей летящих во тьме камазов.

Что случилось — неясно. Кризис или война.

Или то и другое. В общем, страну накрыло.

Между тем в деталях чёрная даль видна.

Инфракрасное зрение — чтобы всё видно было.

И все звуки стали издалека слышны

(У людей изменилось также устройство уха)

Так, что слышно даже потрескивание тишины,

Неживая возня почти на пределах слуха.

И мне стало обидно, что вижу я всё, что есть.

А того, чего больше нет, — мне увидеть не дали,

Ни великой страны, без которой так пусто здесь,

Ни волшебных людей, которыми мы не стали.

***

Мы в белый сад вошли -

Там облако созрело,

Мы бережно его сорвали и несли.

Оно лежало на носилках и белело.

Я муравей, и я имею тело,

Я отсвет на плече – я тоже тело,

Я просто слово – тело, тело, тело,

Какой прекрасный сон.

Мы положили облако на стол,

Но стол не выдержал, и пол, и подпол...

Мой брат троюродный хватил тарелку об пол,

Чтоб песня, а не стон.

И песня поплыла над пустотой над садом,

Над пустотой над облаком в саду.

Мы вот туда пойдем, но будем на виду,

Троюродный наш брат, дуди в дуду,

Прекрасный отсвет, проводи нас взглядом.

***

Я сказал: «замри, минута»,

Но она не замерла.

Растянулась почему-то,

Покружила и ушла.

Только ты ещё стояла

У раскрытого окна,

И сверкало одеяло,

И светилась тишина.

Я запомню ту минуту.

Нет, не первую, а ту,

Что собой связала будто

И печаль, и красоту.

Ту, которую не звал я,

Не упрашивал: «замри!»

Потому не опоздала,

Потому всегда внутри.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России