August 23rd, 2021

Торжественный адрес - "...яркая звезда Вашей беззаветной деятельности..." Константин Шахбудагов,

SAM_0122

Ваше Высокоблагородие!
Сегодня, в торжественный день сформирования нашей роты, собравшись здесь, мы хотим выразить в Вашем присутствии все те чувства, которые накопились у нас благодаря Вашей плодотворной деятельности за время нашей совместной службы.

Мы видели в Вас начальника, находящегося на высоте своего назначения; Ваша беспредельная преданность службе, Ваша любовь к роте, к подчиненным, моральная помощь, в которой Вы никогда никому не отказывали и которая так бесценно дорога в трудные моменты жизни, возвысили Вас на высоту пьедестала истинного начальника.

Вы гордо и смело несли и несете тяжелый крест слуги Царя и Отечества; Ваш трудный путь служения был испещрен множеством служебных дрязг, житейских невзгод, неприятностей, часто возникающих вследствие неправильного понимания вещей или халатного отношения к делу слабых из среды наших товарищей; эти неприятные случаи не только не изменяли Ваш взгляд на службу и на нас, но даже не обнаруживали и тени недовольства.

Вы неустанно шли по избранному Вами торному пути служения Престолу и Отечеству, ни на минуту не переставая являться в глазах Ваших подчиненных дорогим “ОТЦОМ КОМАНДИРОМ”, безукоризненным примером честновсти, доброжелательного исполнения службы, наконец, не переставая быть авторитетом.

Но настало время и волею судеб мы должны расстаться, разъехаться в разные стороны; оказывается, мы празднуем сейчас вместе с Вами последний праздник.

Несказанно грустно подумать, что в недалеком будущем мы останемся без “ОТЦА КОМАНДИРА”, без руководителя;
нет слов для выражения того чувства, которое овладевает нами при мысли о разлуке, но наша искренняя вера в Вас, утешает нас.

Мы глубоко убеждены, что яркая звезда Вашей беззаветной деятельности, освещавшая нас во время нашей совместной службы, разгорится ярче, что еще не один солдат нашей великой армии добром помянет Вас, видя в Вас идеал начальника - “ОТЦА КОМАНДИРА”.

Прощаясь с Вами, желаем Вам здоровья, счастливой и блестящей будущности на Вашем жизненном пути.

Прощайте!


20 июля 1910 года
Лагерь у г. Александрополя

Collapse )

Павел Лукьянов - в "Новых Известиях"

Павел Лукьянов в "Новых Известиях"

О нашем сегодняшнем авторе можно сказать словами Пушкина о Баратынском: «Он у нас оригинален, ибо мыслит».
Сергей Алиханов

Павел Лукьянов родился в 1977 году в Москве. Окончил Московский Государственный Технический Университет имени Н.Э. Баумана, учился в Литературном институте имени М. Горького. Стихи публиковались в журналах: «Знамя», «Арион», «Новая Юность», «Континент», «Дети Ра», в газете «Литературная Россия», на культурном портале «Ревизор.ru» и во многих других Интернет-изданиях. Кандидат технических наук, специалист в области техники низких температур. Принимал участие в строительстве первого в Испании синхротрона. Один из основателей Русско-Каталонской Ассоциации «ARCA». Живет в Москве.

Недавно во МХАТе на Третьей сцене, в рамках проекта «Сезон стихов», который продюсирует наш автор поэт Иван Купреянов, с большим успехом прошел Творческий вечер Павла Лукьянова (слайд-шоу:

https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10221449406807579/)

Просодия Лукьянова направлена на возвращение к первозданности и первозначимости текстов. В его совершенно оригинальных стихах полностью отсутствует, так называемая, цитатная мозаичность, с чужеродными аналогиями и ассоциациями. Вектор воздействия стиха направлен наружу, а вовсе не во внутрь.

У Лукьянова нет постструктуралистских рамок, нет диалогов с другими текстами, его образы несут оригинальные смыслы, которые порой настолько удивляют, что некоторые критики декларируют их как абсурдность. Но такова цена адекватности стиха всей сложности современного мира, и, может быть, единственный путь поэтического выражения и осмысления этой сложности.

Воспринимая Павла Лукьянова, не следует ориентироваться исключительно на контекст – поэт выводит своего читателя далеко за пределы собственных текстов:

необретённое значение, намёк, погрязший в перспективе:

хотел иметь покрепче мнение, да все слова в декоративе...

безосновательность стремительно захватит личную особенность,

над горизонтом укоснительным встаёт упущенность, возможенность.

Collapse )

Павел Лукьянов в "Новых Известиях" - завершения.

***

Тёплый лежит на постели, бегает мягкая кошка,

тёплый смотрит и слышит: на кухне его родные:

жена постаревшая тоже, дочь и чужой молодой.

Голоса — то один, то трое — поскорей бы уже поделили.

Телевизор цветной убийца показывает только счастье,

становится кем-то четвёртым, кто лишний всегда и нужный.

Платок укрывает пояс, подушка упёрлась в горло, и тёплому — слишком тепло.

становится жарко и мокро, но только кричать стыдно, но только лежать видно,

но то ли едят так долго на кухне святая тройка.

За телом большим и прошедшим заходят во сне друзья.

пока трое на кухне стрекочут, тёплый смотрит до потолка.

А оттуда становится видно, а на кухне прислушались тихо,

тёплый смотрит на качели снизу. такты, чужие такты.

Трижды трое, услышав будто, впопыхах вперемежку с мамой

забегают,

и в комнате тёплой кошка ходит неприлично живая

***

небо — моя каска, кровь голубых беретов,

боевики присели и запустили комету.

бой начинает рыкать, свадьба зовёт генерала,

нам полагается выжить, только приказа мало,

есть запредельный график: Владимир, Кузьма, Антон:

в таком несуразном порядке мы по грибы идём,

чтобы поймать дуру, которая, впрочем, пуля,

чтобы мгновенно жениться, жизнь промелькнув всуе

***

глаза голубые домов, дворов заливные лекала,

уборщица с палкой из рук над каждой бумажкой молчала.

смотритель набил голубей в кишащую ими коробку,

сапог у подвала стоял, меняясь старухой на водку,

собака лежала одна, другая стояла и пела,

в кустах заседал воробей, девчонка над лужей висела,

ботинщик наделал подошв и начал любимую склейку,

старик президента ругал, сутуло присев на скамейку —

наборы коробок-дворов, набитых случайной конфетой,

лежат на буфете Москвы, пустея за каждым обедом

мои стихи о Советской Родине

1

здравствуй, страна, я — твой: как колосок — худой,

но — собери миллион — и обнаружишь строй.

в этом строю родном, в этом краю земли

самые длинные дни: сколько захочешь — бери,

делай из нас венки, хочешь — пеки хлеба,

эта — моя земля, значит — моя судьба.

мы на войну встаём каждый рабочий день,

чтобы станок звенел, чтобы звенел ячмень.

старые дни как лёд тронулись — в добрый путь!

нам — по другому пути и никуда не свернуть.

в будущий день глядит каждый из нас без слов,

делая каждый взмах, ровно кладя шов.

сердце моё — огонь: поле, завод, страна:

если зовут — иди, если придёт война,

станет черна земля, грянет чужой народ —

мы соберём кулак — будет гостям почёт!

в новой моей стране, в нашем родном краю

я начинаю жить лучшую жизнь свою

2 (песня)

еду через поле, еду через горы, радио в машине тихое поёт:

мало ещё было, много ещё будет, город за Уралом будущего ждёт.

радио из центра крутит постановку: Чеховские вишни плачущих сестёр,

а слабо’ поехать на моей кобыле, в разбитной кабине, забывая вздор?!

ехать ли не ехать, вырубят ли садик, мамочки резные, розовый платок —

не попались Васе вовремя, злодейки, и напрасно бродит голубой ваш сок.

едемте, девицы, за Уральской цепью станем жить новее, чем столичный сорт,

сделаем Советам новую ячейку: Вася и сестрицы и не страшен чёрт!

эх, былая радость, белые цыплята, век крутить баранку и видать во сне,

как напрасно время тратите на слёзы, бросьте и в кабину прыгайте ко мне!

будете любезны, кати-балерины, дамочки с плюмажем, сладкие враги,

будет Вася мчаться по Уралу-речке и на деньги ваши купит сапоги.

радио запело следующих песен: Кремль с куполами славится страна,

я потише сделал, разбудил Татьяну, чтобы дети были, завтра же война

3

перед новой зарёй стою, у неё — не цвета, а — флаг,

у отца — не могила, а — стол, горизонт — не красавец, а — враг.

не ходи на мою страну, не смотри на моих детей:

у меня для тебя — петля’ и огни, небеса огней.

ты увидишь средь бела дня все созвездья своих солдат,

будет каждый рукой махать и тебя уводить назад.

посиди на своей земле, человеком попробуй побудь,

прокрути в голове жизнь и поди обо мне забудь.

я лежу на твоих глазах, и свои, не закрыв, — держу,

у меня — половины нет. — не забудешь меня, — скажу.

ты вернёшься, неся метель, у тебя самого семья,

и начнёт потихоньку всем приходить голова моя.

это кто мне приснился, Ганс? почему ты молчишь, сын?

— это то, от чего убежал из страны непомерных сил. —

я тебе расскажу сказ про мою широту рек,

про деревню, в которой жил. ты теперь не сомкнёшь век.

ты теперь, милый Ганс, — мой, ты живее себя жив,

ты мертвее меня мёртв, от лица кровяной отлив.

сапоги не сожмут ног, ребятня не звенит в ушах,

умерев, я хожу к тебе, и стою на твоих часах.

— не ходи, молодой человек, не носи за порог войну, —

ты умнее других был и смотрел свысока в глубину.

но покуда стоим мы, голубые глаза открыв,

так и будет моим край, за которым тебе — обрыв

4

ты говоришь: — я — один, жить целиком боюсь.

в каждом — стоит полк, напополам — трус.

в каждом — сомнений дно: не озирайся, плыви,

дали — пытайся жить, словно остались дни:

выйди с лопатой души атомный рыть котлован,

строить ракеты на марс, знать о погоде там.

станешь из лени упрям, будешь молчащим ослом,

лишь бы сгодиться на шаг, лишь бы заслуживать дом.

выйдет из шапки зерно, колос, народы, страна.

если один — уголёк, значит, сто тысяч — луна.

дети твои налились, значит, — ты втрое сильней,

воду пустую возьми, жизнь по земле разлей.

выйди, ребёнок, в сад, парень, ступай в лес,

взрослый, иди на фронт, старый, сиди здесь,

вновь порывайся встать, руды идти рыть,

новые земли искать, в вечные воды плыть.

пламя твоей бороды, белые глаз штыки,

против тебя идут новых людей мальки.

снова сидишь на мели, словно зачем жил,

ходит по людям мор, всё отбавляя сил.

смотришь, чужой человек, в милую клеть страны,

где всё теперь — равно, а были когда-то равны

***

на меня — пауки и звёзды, кирпичи ледяной воды,

голубые салаты неба, надувного железа мосты.

корабли развздыхались у бухты, капитан раздавил комара,

почтальон рассыпает конверты, помогает ему детвора.

а у нас, на Егора и Павла, после майского взрыва цветов,

начинается жаркое лето посиневших в воде пацанов,

на зубах выступают окурки, за художником движется смерть,

колокольчиком звёздное небо начинает на сердце звенеть

* * *

усни, моя отрада, в высоком терему

гигантской новостройки, пока я всё пойму,

пока копыто братца, пока, мой свет, пока

задвигаются мысли под ряхой моряка.

от сказки до злодейства на пальцах волдыри,

сосуды лишней крови, разбитые внутри.

и меньше спички в пальцах и больше снегиря

костры напропалую в низине января:

садись в немые санки на мой большой живот:

я вижу только небо и ты — наоборот,

собака от хозяйки отбилась и — кусать,

берёзы и осины — красавицы и знать.

набитым ртом картошки, пропёкшейся до дна,

пытаюсь вставить слово, но снежная волна,

но море над районом накрывшихся домов,

собаки-телогрейки сбегаются на зов,

кричу наполовину из полной глубины:

— хотя бы шапку меди, хотя бы край страны! —

достану голосище, пляшу по мостовой,

никто меня не знает, а мне знаком любой.

танцую до скончанья во имя красоты,

которая известна, которая как ты

***

я хочу наконец-то от света просыпаться и быть молодым:

не от старой привычки работать, а по-новой очнувшись живым.

пустоватый наполненный будень наконец-то начнёт молотить

не мою худоватую тушу, а воды кровеносную нить.

накачу на такие пороги, перейду на подножный язык,

познакомлюсь с маврушкой и флором, прокопаю всё поле на штык,

приведу горемыку-невесту в грибоватый поросший приход,

мы родим говорящего сына, и немного обвиснет живот,

но мы будем стоять и лукавить, потихоньку воюя с войной

навсегда отступающей жизни, становясь потихоньку собой.

от земли поднимаются волны перед красным закатным шаро’м,

на веранде за чашкой беседы с пауками, летящими в дом

* * *

китай отвернулся — дождит: понятная северу тина

стоит во вчерашней жаре и мокрая липнет на спину.

швейцар открывает зонты, бармен разливает покрепче,

шуршит под плащом постовой, пытаясь устроиться легче.

увидев другую страну с портретами Дэна и Мао,

не знаю куда дальше жить, какой-то растерянный прямо.

наверное, буду сидеть теперь над огромной картиной,

расставив слова наконец в порядке строения мира

Юре Милуеву

вся злость грядущих поколений

визжит свиньёй на высоте,

через подушку дышит время

и молит космос о беде.

вступая в лишние владенья,

влача утраченный язык,

седое властное терпенье

корёжит пальцами кадык.

в новинке утреннего солнца

горит намёк на вечный ад,

взгляд умудрённого питомца

удешевляет зоосад.

стробоскопичное забвенье

овладевает суетой,

от вездехода самомненья

исходит отсвет нежилой.

бессобытийная природа

сожмёт по-зверски кулаки

и переделает заводы

на выпуск новенькой реки.

людей под маскою успеха

неузнаваемо мертвит,

испуг андреевич бессильный

с тоской ивановной сидит.

***

когда погасли фары,

а двигатель идёт

передней осью в землю —

слеза, на самолёт

садись, солёна мама,

неси сухую весть,

единственную форму

имеет слово есть.

склони своё былое

к вечернему столу

и прорычи: простите,

я, кажется, умру.

в тревоге не поверят,

в запале не поймут,

в берлоге спят медведи

и нас во сне жуют.

в пакет хрустящей кожи

наложено костей,

входите, мои гости,

садитесь на гостей,

на голые колени,

на тюфяки с пупком,

пришло такое время,

что каждый всем знаком.

в неподтверждённых дебрях

висит пустой сундук.

— как звать тебя, владимир? —

спросил лису барсук:

— я полосат как компас,

я носом наперёд

расслышал нефть и воды

и выстроил завод. —

стучатся барсучата

в заслонки бытия.

— ты чья, моя лисичка?

ведь шуба — не твоя. —

пылящие заводы

кривят свои дымы,

и мы, что были звери,

теперь уже не мы.

да здравствует свобода,

всеядная, как дым!

и старая коряга

кивает молодым.

поставь тугую точку,

взрасти себе коня,

и обернись с улыбкой

кривой, как у меня.

***

я верю — гоголь будет, я верю — гоголь есть,

пока такие тройки и птицы в небе есть!

друзья, я умер! дети, садитесь, пейте чай!

вы любите печенье, а значит, и — печаль.

да здравствует тревога и общий разговор,

людей так очень много, что даже перебор.

рассматривай худое строение лица,

копи своё сомненье сугробом у крыльца.

пусть жизнь звучит как сплетня у памяти во рту,

люби свою чужбину, храни свою версту.

услышь глухое пенье сверхэнергичной мглы,

выходят люди в поле занять свои углы.

построй свою деревню, повесь товарный знак,

студент убил студентку, да, видимо, не так.

собака съела мясо. вся жизнь как чья-то блажь.

чего же ты боишься, когда весь мир так страш?

когда прохожий в голос рифмует слово бог,

меня везите в поле, я чувствую приток.

в остывшей форме тела звенят его черты,

над морем отчужденья качаются мосты,

стандарты мирозданья начертаны в сердцах,

приполз мужик наутро на согнутых словах.

через четыре года здесь будет мор и глад,

по марсу робот ходит и просится назад.

в обнимку и в охапку, вприсядку и впритык

жил был мужик и баба, остался лишь мужик.

построенному верить, отрезанному жить,

рабы смещают брови, посасывая нить.

мы вымерли как звери, и лес стоит пустой,

глядит берёза в корень, как в горизонт чужой.

когда холодный палец тебе влезает в рот,

ты сразу понимаешь, о чём молчит народ.

незнание законов нас не освободит,

пожизненное солнце имеет хмурый вид.

и мы глядим, как дети глядят на нас, как мы

глядели на глядевших глядящих из тюрьмы.

пусть память агрессивна как перегретый квас,

расширь свои владенья за счёт немногих нас.

всеядное сознанье объелось лебеды,

венчайся робот божий с андроидом судьбы!

ПРОЩЕНИЕ

я по-собачьи выйду из толпы

и перейду на сторону, где ты,

листая шерсть до вшей и теплоты,

лежишь и освещаешь те кусты.

пред нами пограничники идут,

спасибо, боже, им за этот труд,

стволы сквозь руки медленно растут

и удлиняют тени от минут.

мы помним одинаковые дни,

как будто продолжаются они,

как будто продолжаются они

одни. и дни, и мы одни и дни.

прижми ко мне остывшие листы,

я нанесу текущие черты,

отложенное знание беды,

накапливает тень свои сады.

тела поют, пережидая дрожь,

лечебные ты песенки поёшь,

навеки вложен в память этот нож,

зовёшь меня? я сам себя зовёшь!

когда-нибудь ты станешь далека,

сама собой раскроется рука

и в тексте, покосившемся слегка,

я разгляжу детали маяка:

железное мерцалище вещей,

свисалище орехов, желудей,

судилище прощающих зверей

и молчище распавшихся людей.

ВЕЩЕЕ

красково

когда пространство скажет: хватит! —

и сплюнет времени кусок,

мы перемоем все тарелки

и включим в дело голосок.

трава растёт. а что ей делать?

дрова — и те чего-то ждут!

жизнь надевает балаклавы

на лица маленьких минут,

и ничего не происходит:

как на игле, на волоске

сидим, висим, лишь брага бродит,

и поезд движется к реке,

и за стеклом его состава

нет мыслей, максим, перспектив,

прощай, немытая Россия,

привет, хардкор и позитив!

взорвётся смертница от счастья,

исполнят ангелы мечты,

под рокотание снаряда

мы будем есть свои торты.

копейка-жизнь валяет ваньку,

а ванька гнётся и молчит,

и на подробное пространство

чужой косится аппетит.

вставай, проклятьем закалённый,

мы перепутали судьбу,

там, где старик скрипит зубами,

ребёнок выкатит губу.

в краю весны и лотереи

живёт принцесса на бобах,

и ничего не напугает

лицо, в котором только страх.

косые стихи

***

подмотайте сома, уткните в колени глазами,

эти рыбы сырые говорят о любви под руками,

выньте крюк из желудка, захватите поглубже из глины, эти дети

чужие могли бы родиться моими,

уложите в траву, комары на распятии сгрудились,

мы вас любим горячими первыми лю ́дями,

в этом утреннем горном лесу шашлык догорает,

моё сердце в мундире истлело и больше не лает.

***

помешай мне в груди поварёшкой уральского тела,

чтобы жизнь поднялась, проварилась и закипела.

приходи и руками худыми меси моё тесто,

чтоб проснулась душа и, как зверь, появилась из леса.

ты зайди со спины, наколи моё сено на вилы,

ты развей мою жизнь, отдели моё сало от силы,

видишь тощих ершей, ковыряющих постную кашу? —

по остывшим глазам ты увидишь, насколько я хуже и старше. но

пока в этом пне светляки и живут и зимуют,

что-то кроме трухи и пустот наполняет мой улей.

разломи как картошку: я пропёкся и пахну крахмалом.

жил старик со старухой — жили долго, а прожили мало.

***

на топор комары сели тощие и мясо не трогают, черношёрстые

псы тупоносыми чешутся мордами,

стая ос приседает и всё не присядет

на холодные щи и на жира холодную наледь,

муравьи лезут в хлеб, чёрный жук в капле масле шевелится,

куропатки убиты и свалены в кучу — на солнышке греются, мухи

вьются и липнут и ходят по птицам, влезают под перья, вырван

клок из земли и корнями отброшен к деревьям, жестяное ведро

застучало запрыгнувшей жабою,

нож по пояс в бревне: пауки заползают и падают.

золотые часы возле хлеба прожорливо тикают,

за кустами — река, и слышно, как в воду заходят и прыгают.

***

ты не будешь кричать, ты свернёшь себе шею потише, чтобы

мама пришла и другие чиновные мыши.

эти слёзы стоят, эти — катят пудовые речи...

пёс привязан к стволу, лес темнеет, становится легче... косоватая

лодка причалила, рот поспешает

целовать эту дичь по губам, в это я не играю, заломило глаза, и

болят погребальные руки,

две могилы стоят, и четвёртую роют от скуки. перейди на авось,

покричи своё чадо попробуй,

мы стоим на холме, а внизу — мужики-тихоходы. лето вдарит жарой

по лицу полотенцем горячим,

мы приткнёмся в углу и слезами себя озадачим.

словарь

Н. М.

фокус

у верблюда три горба, потому что только два.

прогулка

в небе звёздочки горят, октябрятам в рот глядят.

жизнь

муха заползла в компьютер и жужжала две минуты.

печаль

кушай, детка, шаурму, всё равно ведь я умру.

перепись

три деревни, два села — восемь трупов, один я!

отчаяние

я друзей в гробу видал, потому что кончен бал.

любовь

у тебя такие руки, что мои сбежали брюки.

мемориал

вечно ходит по пятам вечно мёртвый мандельштам.

ужас

у меня большой ребёнок — XXL размер пелёнок.

анатомия

а у нас в желудке газ, а у вас? а у нас водопровод. вот.

поступок

жук-навозник ел пирог, больше есть навоз не мог.

наблюдение

у ежа извилина на еду настырена.

владивосток

мальчик сел на поезд скорый, он нескоро будет дома.

смс

расстояние и грех существуют без помех.

беспамятство

волга впадает в каспийское, что ли.

бергсон

шёл я лесом, видел лес. я ушёл, и лес исчез.

круговорот

если это — метель, если дверь — это дверь и собака за ней заперта,

человеческий путь — не успеешь вздохнуть и уже не вздохнёшь никогда.

в суете наших душ ты закон обнаружь, муравейник на солнце рябит,

мой двоюродный брат просыпаться не рад и, немедленно выпивши, спит.

так за горем людей не видать площадей успокоенной ржи под луной,

я увижу коня, он поднимет меня,

и мы выйдем на берег иной.

как ребёнок в бреду, снова страх обрету: тело выросло, голос велик,

мама плачет сидит, головаста на вид,

я — единственный в доме мужик.

дед и бабка мои — цапли и журавли за рекой на восходе стоят.

я как мальчик стою на крылечка раю, и сквозь нас проступает закат.

завещание

мы — настоящие дети — вечно живые на свете.

вставши на нашем пути, солнце, сильнее свети,

нас поднимая над бездной тяжких минут повсеместных

неозираемых дел, где я себя проглядел.

невыразима и тленна с губ говорящая пена, низкое небо спросонок, в

сон уходящий ребёнок, крепкое тело мужчины ждёт своего господина.

бойкой украдкой солдаты входят в ливийские хаты — так

начинается бездна: ежевечерне и пресно.

новости после шести, господи, нет, не прости.

нам боевые стаканы вносят подтянуто мамы. детство на первой

странице, в глубь уходящие лица быстро листаемой жизни, не

выливаемой в мысли.

спросится с нас — будет время: чистосердечное племя выйдёт на

зов мирозданья, выполнив наше заданье,

и заиграют по водам мокрых лаптей небосводы.

лёгкие воздуха по ́лны: воздухом мира и дома,

каждый обнимется с братом, взмоют сердца, как гранаты,

всплеском забытой свободы всех захлестнувшие роды.

тем и продлимся единым: тем, что и с нами и с ними!

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Анастасия Кинаш «Наотмашь».


В Фонде журнала «Новый мир», на Страстном бульваре, прошла презентация сборника стихов Анастасии Кинаш «Наотмашь». По мнению коллег и критиков, Анастасия заслуживает того, чтобы, сохраняя яркую индивидуальность, встать в один ряд с лучшими поэтами России. Оценить ее творчество могут теперь и читатели Новых Известий.

Сергей Алиханов

Анастасия Кинаш родилась в Белгороде. Окончила филологический факультет Белгородского Государственного Университета. Она - автор поэтических сборников: «Отрывки из сонника», «Окраина спящей земли», «Наотмашь». Творчество отмечено премиями: Первое место в VI Международном литературном конкурсе памяти К.М. Симонова, лауреат III степени Международного конкурса «Верлибр», Гран-при фестиваля «Оскольская Лира», лауреат Международного конкурса «45 калибр», второе место в фестивале «Нежегольская тропа». Шорт-лист Кубка мира по русской поэзии. Участница форумов в Липках, в «Тавриде».

Живет в Москве, преподает русский язык в Кембриджской интернациональной школе, филолог, переводчик.

Упаси Бог судить о Насти Кинаш по ее почти детским фотографиям из соцсетей, которые выдает поиск Яндекса. Есть явная опасность снизить критерии, опуститься до снисходительной риторики типа "ну чего там может сочинить юная особа?". Скажу сразу: может! И еще как! И поневоле вспомнишь, что поэзия - это не только результат неких технических приемов, которые постигают на филфаках, но в первую очередь - природный дар.

Collapse )

Максим Замшев: "Давно знакомая истома – открытый в будущее лаз"



Максим Замшев — очень искренний поэт. Этим и подкупает читателя. Обнажая свою душу, он обнажает и нашу, чтоб мы посмотрели в нее и ужаснулись, стоит ли она такого к себе участия.
Сергей Алиханов

Максим Замшев родился в 1972 году в Москве. Окончил музыкальное училище имени Гнесиных и Литературный институт имени А.М. Горького. Максим - автор стихотворных сборников: «Ностальгия по настоящему», «Стихотворения», «Время на ладони», «Любовь дается людям свыше», «Кровавые карнавалы», «По следам солнца», «Безоружный солдат», «От Патриарших до Арбата», «Исповедальная пора».

Стихи Замшева переведены на французский, сербский, болгарский — всего на 15-ть мировых языков.

Творчество Максима Замшева отмечено премиям имени Николая Рубцова, имени Николая Гумилева, имени Дмитрия Кедрина, имени Александра Грибоедова, медалями: «Защитник Отечества», «За просветительство и благотворительность», «Александра Суворова», дипломами: «Золотое перо Московии 1 степени», «Дипломом имени Станиславского», «За выдающийся вклад в пропаганду русской словесности», орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени.

Член-корреспондент Петровской академии наук и искусств. Заместитель Председателя Правления Союза писателей Москвы. Член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека. Главный редактор «Литературной газеты».

На Третьей сцене МХАТа в минувший вторник в рамках программы «Сезон стихов», которую продюсирует наш автор Иван Купреянов, с большим успехом прошел Творческий вечер поэта Максима Замшева - слайд-шоу:

https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10221344669069201/

Поэзия подлинна, если поэт наполнил просодию языковыми особенностями своего поколения. И тогда, по сути, - сами не ведая! — современники говорят голосом поэта. Вдохновенная свобода дается Максиму Замшеву всегда не просто, требует долговременных усилий духа, всей творческой воли исключительно для того, чтобы жизнь обрела поэтические смыслы и качественно особую систему значений.

Замедляется или ускоряется ритм стиха — певческий голос всегда предельно искренен. Динамика развития текста следует за временем, а порой даже изменяет его. Любое явление, порой даже случай в стихах Максима Замшева обретает и нравственную, и даже философскую оценку.

Причем инструментовка — вне видеоряда — может быть просто интонационной, что зачастую требует неоднократного прочтения:

… На Литейном голуби те ли, те ли?

Что с руки кормила ты так беспечно.

Улетели, милые, улетели,

Счастье, как поэзия, быстротечно.

Дедушки и бабушки на скамеечках

Ждут, чтоб наше прошлое им вернули.

Безнадежность спуталась с бесконечностью…

На Литейном голуби… гули- гули…

Поэзия, в сущности, тоже средство языкового общения и надобно великое мастерство, чтобы исподволь сделать нравственность структурным элементом просодии:

Луна давно необитаема,

С тех пор, как ты

Сказала мне, что наша тайна

Для темноты,

Что ты при свете сможешь лучше

Найти свой дом.

Я Зевс, я собираю тучи

И сею гром...

Луну найти на небе просто,

Не спишь еще?

Но сколько мне хрипеть вопросом:

А я прощен?

Творчеству Максима Замшева посвящено множество статей.

Мария Бушуева, прозаик и критик, своим выступлением она предварила Творческий вечер поэта во МХАТе —любезно разрешила процитировать: «Книга Максима Замшева – невесёлая книга. Но – по ощущению – искренняя», — написал в предисловии к недавней поэтической книге поэта Яков Гордин. Да, стихи «Исповедальной поры», — так назван сборник стихов, — искренние и печальные:

С ветки срывается яблоко спелое,

Быстро на землю летит.

Жизнь исчезает, как облако белое…

Кто нам её возвратит?

Успешность социальная, оказывается, может иметь свою тень, в которой скрывается сокровенное: грусть об ушедшей любви, о поэтической дружбе, о невозвратимом скерцо юности... Максим Замшев про первому образованию — музыкант, и стихи отзываются музыке и звукописью, и образностью: даже ноты в стихах «разбросаны по полю,/Их на цветах находит шмель» ... Образность в стихах Максима Замшева — не самоцель, а свойство поэтического мышления, расширяющего социальное или психологическое наблюдение до символического:

Убежало дерево из парка,

Загрустило в городской пыли,

Пёстрое, как платье у испанки,

Тяжкое, как судно на мели.

Ничего кругом не узнавая,

Бросил стрелы русский Робин Гуд.

Чем же ты больна, страна лесная,

Что деревья от тебя бегут?».

Юрий БАРАНОВ поэт и прозаик написал: «…каждый раз оказывается, что всякое лыко было в строку, стихотворение не рассыпается, хотя чаще всего связующий элемент не видим глазами, не слышим. по моему глубокому убеждению, существует два взгляда на смысл поэтических трудов. Первый — это когда результатом считается «текст» (на бумаге или на дисплее). Второй взгляд — когда конечной целью ставится воздействие на душу (сердце, психику) читателя.

Максим Замшев — человек эпохи постскриптума или уранового века… оперирует вечными или «долгосрочными» категориями, но они удивительным образом создают ощущение именно наших дней... творческий потенциал Максима Замшева таков, что и на пепелище он проживет свой век большим русским поэтом и даже не испытает искушения ассимилироваться или переродиться...».

Виктор Крамаренко — писатель, поэт, критик поделился в журнале «Дети Ра»: «Я с радостью прочел название новой книги стихотворений Максима Замшева — «Безоружный солдат». Как точно он определил свою творческую (читай, жизненную) позицию — солдат, сражающийся словом. А это, я вам скажу, многого стоит!

Вначале было слово, как известно, и только потом придумано оружие. Иными словами, человек, созданный по образу и подобию, должен воевать убеждениями, а настоящему поэту предначертано сражаться именно так. Максим Замшев — истинный поэт, ему претит воинственность, душевный раздрай, слепая категоричность. Любовью и милосердием — главными, как писал Достоевский, достоинствами русской литературы, пронизаны его строки... Он знает себе цену и честно выполняет свой долг — перед Богом, перед Родиной, перед литературой. Его слово — теперь и мое оружие, его голос — теперь звучит и во мне… печальный, ностальгический, влюбленный, где-то надрывный, где-то тихий, осторожный. И я этому рад... Максим стал видеть глубже, точнее выражать чувства.

Когда с тобой говорят, как с другом, когда делятся самым сокровенным, в душе не остается ни капли сомнения, что это не просто слова. Это всем сердцем пережитая боль, предупреждение и надежда, что этой боли станет меньше.

И вот какая особенность… прочтешь, и каждый раз откроешь новые грани любви лирического героя — и привязанность, и страсть, и жертвенность…

Максим Замшев — очень искренний поэт. Этим и подкупает читателя. Обнажая свою душу, он обнажает и нашу, чтоб мы посмотрели в нее и ужаснулись, стоит ли она такого к себе участия. А ведь душа будет жить после нас, и ей за нас придется краснеть… поэт ближе всех стоит к Богу. Его промысел свят…».

А поэтический божий промысел это и есть стихи:

* * *

Петербург наступает, как интеллигентное войско,

Чтобы пленные знали, что их отпускают обратно.

Я иду по Фонтанке, а ты понимаешь превратно

Каждый шаг мой усталый. Ну что? Невтерпеж, так завой же,

Чтоб смешаться с гудками заводов, которых не слышно,

Чтобы слиться с трамвайным безумием прошлого века,

Может, даже получится снова найти человека,

Но я спрячусь в четвертом дворе. Извини. Так уж вышло.

Если смерть не заметна, то мы ее не замечаем,

Говорим о покинувших нас как о тех, кто остались,

Словно вот они только что с нами о чем-то шептались,

А теперь пробавляются где-то ватрушкой и чаем.

Петербург наступает на пятки тому, кто не хочет

Навсегда уходить, но бредет по привычке куда-то.

Кто гордится бессмыслицей рифм, тот запутает даты.

Петербург — это память моя, что отныне короче.

А Нева, как одна поэтесса, опять подражает

Неизвестно кому, в зеркалах небосвода красуясь.

Мы не встретили Бога, зачем поминать его всуе,

Нам осталось увидеть одно: чья карета въезжает

На Дворцовую площадь и кто ею правит проворно.

Петербург отступает, как интеллигентное войско…

* * *

На Литейном голуби подобрели,

К воробьям немножечко подостыли.

А в цирюльнях морщатся брадобреи,

Так чужие волосы им постыли.

Жизнь моя всё крутится, как монетка,

Не всегда здесь ровные мостовые,

Дунешь, и покатится прямо в Невский,

А на Невском дяденьки ходят злые.

Как пластинка, молодость заедает,

Слишком тонким выдалось то свеченье,

Водку кислой горечью заедает

Друг мой, не поверивший в воскресенье.

На Литейном голуби те ли, те ли?

Что с руки кормила ты так беспечно.

Улетели, милые, улетели,

Счастье, как поэзия, быстротечно.

Дедушки и бабушки на скамеечках

Ждут, чтоб наше прошлое им вернули.

Безнадежность спуталась с бесконечностью…

На Литейном голуби… гули- гули…

* * *

Луну найти на небе просто,

Она одна.

А задавался кто вопросом,

К чему она?

Чтоб наблюдать, как кофе глушит

Больной поэт?

Или ведет себя по лужам

Живой скелет?

Луна давно необитаема,

С тех пор, как ты

Сказала мне, что наша тайна

Для темноты,

Что ты при свете сможешь лучше

Найти свой дом.

Я Зевс, я собираю тучи

И сею гром.

Когда гроза, луна рыдает,

Как психбольной.

И от Алтая до Валдая

Гуляет вой.

Его с трудом выносят люди,

Свой слух губя.

А я учусь играть на лютне,

Так, для себя.

Я скоро дам лютнистам фору

Из многих фор.

Как же пользителен для формы

В конце повтор.

Луну найти на небе просто,

Не спишь еще?

Но сколько мне хрипеть вопросом:

А я прощен?

* * *

Хочется в Италию. Почему?

Потому что русские любят петь,

Мне в Пьемонте нравится, а ему

Лучше на Сицилии жить и млеть.

Уплыву по Тибру я в Древний Рим,

Ты меня попробуй-ка отлови.

А когда окажется, что горим,

Спрячу в виноградниках от любви.

Хочется в Италию, в тот Милан,

Где в кафе кричала ты: — Кофе мне.

Несмотря на санкции и обман,

Если есть где истина, то в вине.

Блок любил Италию, я люблю.

Бродский хочет праздновать что-нибудь,

Пусть большое плаванье кораблю,

У гондолы маленькой узкий путь.

Пусть кричат, что выскочка я и хлюст,

Только в этих окриках слышу фальшь.

Зимы там бесснежные — это плюс.

Кто-то бросил яблоко на асфальт.

* * *

Мы все когда-нибудь умрем,

И даже я.

Личину нужную сопрем

У бытия.

Уткнется мордой в черный пух

Созвездье Пса.

Мне будет жаль бессмертный дух,

Эх, смерть-коса…

Зачем же косишь всех подряд

Ты от и до?

Тебя ведь нет, ты звукоряд

Без ноты «до».

Ты сон пустой, металлолом,

Ты ерунда.

Мы все когда-нибудь умрем

Не навсегда.

С утра кричит «ку-ка-ре-ку»

Чудак петух.

И мелют мельницы муку,

И дышит дух,

Где хочет, дышит — не указ

Ему молва.

Все будут живы — это раз,

Здоровы — два…

* * *

Падает мелкий снег

Мягко на тротуар.

Маленький человек.

Гоголевский бульвар.

Вечная толчея.

Вечная молодежь.

- Может быть, ты ничья,

Если одна идешь!

Маленький человек.

Маленькая любовь.

В этот жестокий век

Может пропасть любой.

И не нужна шинель,

Нужен всего лишь взгляд.

А у нее «Шанель»

И дорогой наряд.

Сахарный белый снег.

Белый молочный пар.

Маленький человек.

Гоголевский бульвар.

* * *

Иду по переулкам не спеша.

Морозно, как у века под рубашкой.

Короткий день, сомнения кроша,

Взлетает. Задевает солнцем башни.

У ЦДЛа средних лет поэт -

Величественен, словно академик,

Он царь земли, он видел дольний свет,

Но нет любви, и друга нет, и денег.

На перекрестке - девушка в пальто;

Стоит, продрогла, видно, ждет кого-то.

Как сладко ощутить, что ты никто,

Зайти в кафе и выпить рюмку водки.

Им все равно, что ты некрепко спишь, -

Поэту, девушке, дворовым кошкам.

А на душе опаснейшая тишь

И хочется пожить еще немножко.

Иду по переулкам не спеша.

И век за мною, крадучись, незримо.

И жизнь идет, - не так уж хороша.

Не так плоха. Одна. Неповторима.

* * *

Когда прилетает муха

К нам в комнату жарким летом,

Какая же это мука,

Особенно для поэта.

И если комар-пройдоха

Свою проявляет резвость.

Поэту бывает плохо,

Особенно, если трезв он.

Но хуже, когда нет денег,

И взоры с похмелья узки.

И папа не академик,

И дядя не новый русский.

И хочется некролога.

И платья не шьют из ситца.

И должен друзьям так много,

Что в пору друзей лишиться.

Но если вы настоящий,

Но если вы гениальный,

Достаньте сухого ящик,

Оплакав сюжет банальный.

И девушек пригласите,

Не думая о финале,

Чтоб люди в промозглом Сити

От зависти умирали.

* * *

Я тебя в любви, как в море, выкупал,

А на море не был никогда.

Тех мгновений нам уже не выкупить

Из ломбарда молодого льда.

Надо проще жить, да вот не терпится.

Полустанки, версты, поезда.

У тебя в душе хоть искра теплится?

Теплится, и в этом вся беда.

А слова, конечно, не докатятся.

Предадут лихие провода.

Телефон разбит. В душе сумятица.

Холода, родная, холода.

* * *

Приходи ко мне утром во вторник,

Я тебя угощу, чем смогу.

Подарю поэтический сборник,

И, конечно, останусь в долгу.

На заржавленных струнах эпохи

Я возьму потаенный аккорд.

Расскажу, что дела мои плохи,

Что я беден, заносчив и горд.

И что я добровольный затворник,

И что мне одиноко в миру...

Приходи ко мне утром во вторник,

Если ты не придешь, я умру.

* * *

Друзья мои! Непрочны наши узы,

Безжалостна земная чехарда.

Смотри! На рынке продают арбузы,

И осень уезжает навсегда.

Опавших листьев золотая мелочь

Шуршит уныло. Это не к добру.

Восходит солнце как-то неумело,

И тут же замерзает на ветру.

Друзья мои по темным виночерпьям,

Товарищи моих вчерашних бед!

Скажите, что мне ласточка начертит,

И где купить на Родину билет?

Не знаете. Не скажете. Не надо.

Не танцевать подкованной блохе.

Друзья мои! Пойдем гулять по саду

И говорить о всякой чепухе.

* * *

Напрасно веришь грубым фактам

И в мой запой.

Пересчитай меня по тактам,

По нотам спой.

Ведь я давно уже спокоен

И невесом.

Ведь я давно тобой напоен,

А не вином.

На перекрестке мирозданий

Моя мольба.

Сотри следы моих скитаний

И пот со лба.

А если вдруг под вздох трамвая

Поймешь сама,

Как я, от всех тебя скрывая,

Все жду письма.

Тогда забудь про этот город,


Прости врага.

Пусть упадут тебе на ворот

Мои снега.

* * *

Скоро услышат дети

Голос из пустоты.

Щедро просыпал ветер

Золото на кресты.

После полночных ливней

Солнце напрасно ждешь.

Будешь еще счастливей,

Если сейчас уйдешь.

Осень роняет бубен,

Бьется стеклянный шар.

В темной небесной глуби

Тонет моя душа.

Так уходи, не медли!

Новый ищи альков.

Ждут - не дождутся петли

Ласковых женихов!

* * *

Тепло. Пропало вдохновенье.

Не скрыться от ненужных дел.

А прежде, гордый, шел я гением

Из ЦДЛа в ЦДЛ.

Тогда бутылкам я подмигивал,

Как обрусевший аксакал.

Стакан в руке моей подпрыгивал -

Видать, от радости плясал.

Снежок шаги мои укутывал

Заботливо, как старший брат.

Бывало, бес меня попутывал,

Но чаще сам был виноват.

Спроси меня, о чем жалею я?

И вздрогнет в голосе металл...

Я потерял уже Офелию,

Но даже Гамлетом не стал.

* * *

Зачем приходят нам на смену

Какие-то другие мы?

Глотают, как слюну, измену

И смотрят в сторону тюрьмы.

Они живут в такой квартире,

Где даже пыль не любит нас.

По вечерам стреляют в тире,

А утром пьют холодный квас.

Когда-нибудь на поле брани

Сойдемся в яростном бою.

Самих себя смертельно раним

И не увидимся в раю.

* * *

Свою вину загладить нечем,

Она не складка на штанах.

А по бульварам ходит нечисть,

Какую не увидишь в снах.

С виной своей, как с чемоданом,

Ищу родную колею.

Привычно улыбаюсь дамам

И мысленно в мужчин плюю.

Никто не спросит: - Друг мой, ты ли?

Никто не скажет: - Будем жить!

Не полюбили. Не простили.

И тщетно силятся забыть.

А время движется с опаской

Вокруг обманутой земли.

И бьют часы на башне Спасской...

И молят, чтобы их спасли.

* * *

Торопливые крики вагонов

Распростились со мной навсегда.

Не по мне отбиванье поклонов!

Я не твой, Золотая Орда!

Позади объяснения в прозе,

О которых не спросишь теперь.

Хорошо вспоминать на морозе

Одиночество русских степей.

И, разрушив последние связи,

Веселиться у всех на виду.

А потом с не смирившимся князем

Уходить по непрочному льду.

* * *

Пушкину

Пройдет немало. Десять белых лет.

Я пушкинского возраста достигну.

И будет снова терпкий лунный свет

Поить собой тяжелую отчизну.

Февраль короткий месяц, он два дня

Отдал весне, беспечно, бескорыстно.

- О, Натали, вы любите меня?

Снега молчат. Безмолвие искристо.

И три желанья рыбке золотой

Шепнуть охота, только не придется.

- Хозяюшка, пустите на постой.

Но вход забит. Наш домик продается.

Тогда, конечно, все текло не так:

Балы, пиры, корсеты, царедворцы.

И все ж сходил за умного дурак,

А на границах бесновались горцы.

Хандрил Онегин, покидая свет,

Седой Дубровский уходил из леса.

Я не погибну через десять лет.

Поди, попробуй, заслужи Дантеса.

* * *

Что было в жизни? Голуби, кино,

Трамвайный шум, армейские побудки,

Учителя, дешевое вино,

Измятый луг, дожди и незабудки.

Что будет в жизни? Голуби, кино,

Свиданья на трамвайной остановке,

Зажмуренное летнее окно,

Нехитрые соседские обновки.

А не было француженки-жены,

Поездок на Гаити, на Таити,

Коварных премий, пестрой седины,

Подруг невзрачных, радостных открытий.

Чего не будет, знать не суждено,

Но думаю порою, ради шутки:

- Какое счастье! - Голуби, вино,

Трамвайный шум, армейские побудки.

НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ

Выросли злыми, вздорными,

Что же теперь поделаешь?

Будем гулять по-черному,

Если нельзя по-белому.

Дети сидят на корточках,

Дружно рисуют Ленина.

Птица влетает в форточку,

Если окно заклеено.

Девоньки, губки яркие!

Где ваши сны вельможные?

Стали бы хоть доярками,

Коль ничего не можете.

Хватит с лихвой веселья нам.

Грозному веку - веково.

Будем любить Есенина,

Больше любить нам некого!..

* * *

Ферзем обернулась пешка,

И в гневе король неистов.

Не стоит стрелять поспешно

В последних контрабандистов.

Сперва потеряешь ловкость,

А это уже улика.

Потом обнаружишь легкость

И вздрогнешь во тьме от крика.

Бросай же смелей на рельсы

Обломок чужой короны.

И разом забудь про стрельбы.

И другу отдай патроны.

* * *

Покоя хочу, покоя,

Счастья хочу, любви.

А мне говорят: - По коням!

Умерли соловьи.

Под слоем дорожной пыли

Вижу следы порой.

А мне говорят: - Забыли

Имя твое, герой.

Свобода моя, свобода!

Брошенная звезда.

А мне говорят: - Погода

Портится навсегда.

Еще говорят, что сети

Ладят по всей стране.

И машут платками дети

Облаку или мне.

* * *

Я мостовые переделывал в рояли,

Я дирижировал оркестром подворотен.

Какую музыку твои шаги играли!..

Такого скерцо больше не воротишь.

Настой дождя на молодом безделье

Я расплескал в окрестностях Арбата.

Какое было детское веселье,

Какая будет взрослая расплата.

Я знаю, звезды не бросают небо,

А долгий сон еще страшнее были.

Но всё ж кричу от боли и от гнева:

- Зачем такое скерцо погубили?

В который раз в дождливый понедельник

Не хватит места гордому покою.

Когда приходит к нам ноябрь отшельник,

Земные чувства тянет к водопою.

И на себя приняв мои напасти,

Бредет любовь, уставшая, как лошадь.

Со свитою губительных пристрастий

Я потерялся в улицах оглохших.

А где-нибудь в предместии Берлина

Ты в новой жизни горестей не знаешь.

Довольная, идешь из магазина,

И никогда меня не вспоминаешь.

* * *

Сколько можно не спать? Сколько можно придумывать страсти

О больших кораблях, что плывут без руля и ветрил?

Что-то давит в груди. Видно, там раскололось на части

То волшебное блюдце, откуда я молодость пил.

От болезни такой ни один эскулап не излечит,

Не придуман рецепт, чтоб рассеять сердечную тьму.

Сколько можно не спать? Сколько можно настраивать речи

На неведомый лад, что понятен тебе одному?

Расскажи лучше всем про парад, где горластые трубы

Надрывались о том, что в империи зреет беда,

И как ветер упрямо ворочал афишные тумбы,

Собираясь прошедшую жизнь отменить навсегда.

Сколько можно не спать, фонарей принимая желтуху

За последнюю милость последних написанных глав,

Сколько можно часы прижимать настороженно к уху,

Ожидая, что время рассудит, кто прав и не прав.

Пусть одно и осталось в тебе – это кровь удалая…

Ты смотрел в темноту – и до первого солнца ослеп.

Сколько можно бояться зеркал, отражений и лая

Одичавших собак, что луну принимают за хлеб.

Если в слове любовь пропустили вторую кавычку,

Значит, жизнь, драгоценная жизнь, сократилась на треть.

А рассвет, опоздав, подтверждает дурную привычку

Разгораться, когда невозможно его рассмотреть.

* * *

Апрельский дождь накрапывает скупо,

И взгляд мой обрастает серым мхом.

Как будто ночью кто-то пил из кубка,

А поутру расплакался тайком.

Сны толковать теперь устала память,

И карточный из них не сложишь дом,

Не говоря о том, где ты стопами

Могла бы очертить мой окоём.

Ты вне дождя… И волосы по ветру

Твои летят. Наверно, Бог с тоской

Переписал те древние поверья,

Где ждал тебя обещанный покой.

Не любят звёзды говорить впустую,

Их языки шевелятся с трудом.

В летейскую мне окунуться стужу

Давно пора, но не проглочен ком,

И хрип мой до конца не иссякает,

А хрип – всегда предтеча чистых слов.

У тех, кто ловит чьи-то сны руками,

Богатый намечается улов.

Тоска тоской, любовь любовью. Площадь

Пуста. И даже птицы не галдят.

У памятника украду я лошадь

И поскачу, куда глаза глядят.

Покрутят пальцем у виска менялы,

Прохожий редкий схватится за грудь.

И если правда, где-то ждёшь меня ты,

Не слишком долгим будет этот путь.

* * *

В тот год, когда друг друга повстречали,

В Шабли разлили лучшее вино.

И как нам избежать хмельной печали,

Коль меньше жизнь, чем ставки в казино.

Пусть лилии цветут в иных озёрах,

Пусть кличут мне опалу и беду,

Я утону в твоих медовых взорах

И гулким звоном в сердце упаду.

Тобой вздохнуть, и думать, что полдела

Уж сделано, – мурашки по спине.

В Шабли нам улыбнутся виноделы,

Узнав, что наши губы в их вине.

А бабочки легко сидят на коже,

И в животе, и далее везде.

Я буду под тобой, как под наркозом,

К тебе тянуться буду, как к звезде,

А как не хватит рук, постой, не сетуй,

Я раздобуду крылья у цикад.

И будем из космической беседки

Смотреть немного сверху на закат.

* * *

Теперь придётся жить, как ты хотела,

Хоть ты всего лишь след на панораме,

Затерянный средь прочих экспонатов

Такого лета, что другие «Ах!» –

И то не скажут. Нынче, вне предела

Моих терзаний, по оконной раме

Ползёт слеза: во сне шепчу «не надо»,

Но просыпаюсь утром весь в слезах.

Не свечи загораются, а книги

Пылают вместе с сердцем. Где расплата

За буквы, что бежали без оглядки,

Пока не врезались в кирпичный дом?

А в доме старомодные интриги

Остались вместо серебра и злата,

И в пору мне сразиться с ними в прятки,

Но некому настаивать на том.

Представь, что всё закончилось, и ветки

Дрожат многообразно и ранимо

В своём сиротстве – первые от века,

В своей тоске – последние для нас.

В углу пылятся старые баретки,

А время в комнатах проходит мимо

Того, что не содержит ни ответа,

Ни восклицанья, ни прощальных фраз.

Теперь придётся жить. На зло, на счастье,

Знать, что потери – это суть движенья,

Считать шаги, и вечно путать числа,

В пустых карманах мелочью звеня.

Ни что не отразится на брусчатке,

Но ты моё увидишь отраженье,

Когда твои глаза начнут учиться

Смотреть на мир, в котором нет меня.

* * *

Закат ласкает стену дома

Во всём непостоянстве ласк.

Давно знакомая истома –

Открытый в будущее лаз.

Нет-нет да сердце слабо ёкнет

Наверно, из последних сил.

И кажется, что в этих окнах

Обычным голубем я жил,

И видел, как внизу робела

Твоя невинная душа.

Гадал, что ты чертила мелом

На тротуарах не спеша.

Потом хотел к тебе на плечи,

Но ты меня отогнала.

И невозможность новой встречи

Воткнулась в горло, как игла.

Что голубиная мне память?

Я жизней множество впитал.

Министром был, гиппопотамом,

Повесой, а теперь устал.

Свеча горит, свеча погаснет

В необъяснимой ворожбе,

И где-то брезжит путь неясный,

Закатный путь – назад к тебе.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России