August 24th, 2021

Иван Купреянов - в "Новых Известиях"



Иван Купреянов родился в 1986 году в городе Жуковский, Московской области. Окончил с отличием факультет специального машиностроения МГТУ имени Баумана, и там же пять лет преподавал теоретическую механику. Однако в жизненные планы ученого вмешалась Ее Величество Русская Поэзия...

Сергей Алиханов

Стихи Купреянова публиковались в журналах: «Знамя», «День и ночь», «Homo Legens», «Кольцо-А», «45 параллель», во многих сетевых изданиях.

Иван - Автор поэтических сборников: «Априори», «Перед грозой», колумнист «Литературной газеты», ведущий рубрики «Поэзия NEXT». Он так же организатор поэтического проекта на «Третьей сцене» МХАТа, еженедельные поэтические спектакли «Сезон стихов», и «Поэтической платформы» в кафе «Маяк»...

Иван Купреянов - не простой литератор. Это - человек-проект, человек-миссия, делающий все возможное, чтобы вывести поэзию из частного пространства в общественное. Вот, например, фрагмент его интервью журналу "Ревизор" http://www.rewizor.ru/literature/interviews/ivan-kupreyanov-poeziya--eto-sfera-kotoraya-zaslujivaet-bolshogo-obshchestvennogo-vesa/:

- Многие поэты так всю жизнь и пишут "в стол", никому свое творчество не показывая, но вы выбрали совсем другой путь.

- Да, я перед широкой аудиторией выступаю с 2009 года. В 2011 году с поэтом Алексеем Шмелёвым мы создали культурный арт-проект "Мужской голос". С 2014 года я сотрудничал с Театром Поэтов под руководством Влада Маленко, был его резидентом. Участвую по максимуму во всяких творческих акциях: от самоорганизованных до больших всероссийских. Например, когда был большой митинг "Год Крыму", я выступал перед трехсоттысячной аудиторией ‒ это меня, что называется, "зацепило". В последние годы я делал много культурных проектов в сотрудничестве опять же с Владом Маленко. Накопил опыта, понял, что и как в поэтическом мире. Совсем недавно взялся за собственный проект.

- Почему вы занимаетесь проектами, связанными с поэтическим творчеством?

- Да потому, что как таковыми поэтами никто сейчас серьёзно не занимается!.. Это я понял, "повертевшись" в литературной сфере, потусовавшись с ее представителями. Есть, конечно, Литинститут, который выпускает на плановой основе определённое количество поэтов. Они, по большей части, в итоге уходят из литературы. А люди, которые совершенно далеки от профессионального литобразования – и технари, и медики, и актёры – приходят в поэзию, пытаются реализовываться внутри нее. В итоге в поэтической среде такой "бульон" образовался. Условно говоря, существует некое профессиональное поэтическое сообщество, представленное группой критиков, сообществом толстых литературных журналов, филологами, Литинститутом. Это достаточно замкнутая тусовка, "башня из слоновой кости". Они между собой взаимодействуют, у них есть авторитеты в своей среде, они пытаются двигать, как они считают, поэзию в какие-то неизмеримые высоты. В итоге она до читателя практически не доходит, всё это остаётся внутри узкого сообщества. Это одна сторона. Есть другая. За счёт того, что уже лет 15, как развит в России интернет, людям стала доступна непрофессиональная поэзия. В социальных сетях существуют огромные стихотворные сообщества, существует и сайт Стихи.ру, на котором больше 800 тысяч человек зарегистрировано – и это все авторы! В тех же социальных сетях стихи могут набирать несколько десятков тысяч лайков. Появилось понятие "сетевые поэты": Ах Астахова, Сола Монова и т.д. Эти поэты вне литературного контекста и тусовки, но при этом они имеют огромное количество читателей, зрителей и потенциальных покупателей их книг. Это совершенно другой "поэтический космос", который никак не пересекается с официальной литературой. Сейчас назрел такой момент, когда официальная литература начала осыпаться, как дерево по осени. Толстые литературные журналы закрываются. Только за последнее время журнал "Арион" объявил о том, что он закрывается, сайт "Журнальный зал" осенью перестал обновляться…

Необходимость высокой поэтической и общественной активности, и своего служения, Иван Купреянов обосновал в колонке «Литературной газеты»:

«Между поэтами разных возрастов возник ментальный и даже языковой барьер, который с каждым годом только увеличивается. Сказывается и тотальное неуважение поколений друг к другу. Молодёжь не читает возрастных авторов, потому что не ощущает сколько-нибудь существенного пиетета. Старейшины поэтического цеха не считают нужным следить за трендами, появляющимися в среде 20–30-летних. Какой смысл за ними следить, если «молодёжь ничего не умеет и учиться не хочет»? Попытки же передать опыт чуть реже, чем всегда, обречены на провал: научить «как?» ещё худо-бедно можно, объяснить «зачем?» – нет.

Классическая поэзия не сделает тебя «круче», не принесёт денег и общественного веса. К тому же учиться писать на языке, который элементарно не примут сверстники – абсурд (и речь, что характерно, даже не о «пушкинском слоге», а о стандартном интеллигентском языке 30–40-летней давности, которым и сейчас очень даже пользуются «толстожурнальные авторы»). Ок, скажете вы, рассуждать о таких вещах можно до бесконечности. Так делать-то что? Нужно пересобирать поэзию заново, руководствуясь неким правильно выбранным принципом. Но есть ли таковой?..

Подлейшая ирония в том, что элитарность без видимых благ не интересна широкой публике...».

Поэтическое расслоение, о котором с такой тревогой и болью пишет Куприянов, началось еще в прошлом, в советском, так сказать, веке. Хорошо помню, как оно функционировало.

В советской поэзии бытовало понятие «войти в обойму». Неоднократно доводилось быть невольным свидетелем, как члены этой пресловутой «обоймы», ничуть не стесняясь, поручали своей теще или домработнице на скорую руку сделать «расклейку». На листы бумаги А-4 наклеивались уже типографски напечатанные страницы со стихами (для этого требовалось дербанить 2 экземпляра ранее изданного). И потом уже — вроде рукописи — эта «расклейка» в папке отсылалось в «ГосЛит» или «Воениздат», шла там прямиком в набор, оставалось только получить гонорар.

Поэту же вне «обоймы» приходилось несколько лет ждать первой публикации в «Юности», лет десять, а порой и все 16-ть — как Евгению Рейну — первой изданной книжки. Из-за этого бессовестного издательского междусобойчика, единственный великий поэт эпохи Владимир Высоцкий при жизни сумел опубликовать только два стихотворения. А Николай Рубцов, чтобы его не выгнали из литературного общежития, был вынужден несколько раз в неделю приходить в валенках, и, не снимая их, выслушивать уроки по стихосложению…

Иван Купреянов, уже став, по сути, корифеем современной поэзии, был рад вынести свои новые стихи на суд, и выслушать мнение собратьев по перу. Видео — фильм, Иван Купреянов читает стихи, и критический анализ Андрея Таврова, и Нади Делаланд (наших авторов): https://youtu.be/DXtxHV6FRfI

Поэт ищет, находит, и обозначает разницу между обычной, между научной мыслью, и мыслью поэтической.

Предельная откровенность Ивана Купреянова становится собственным читательским опытом. Пробегая глазами строчки «обретаешь черты», и это означает, что тебе удалось воспринять прозрения поэта. Сами по себе технические достижения, даже освоения далеких планет — без поэтического осмысления не имеют никакого значения. Куприянов напоминает, что время - великолепный учитель, но ученики, дожив до экзаменов, вполне могут изменить свою сущность.

Техническая осуществимость может оказаться более легким делом, чем сохранение и смысла, и человечности - ирония Ивана Куприянова переходит в сарказм:

И давайте помолимся за инкубаторный цех,

чтобы в нём непорочно рождались здоровые дети.

А потом будем пить, и напьёмся до одури. Эх,

нам теперь навсегда оставаться на этой планете!

……

Даже летом здесь холод, по Цельсию сотня почти,

но машины работают, грея пески неустанно.

Здесь когда-нибудь яблони всё-таки смогут цвести,

только наши потомки уже марсианами станут.

Нелепое грядущее вдруг сменяется в стихах буколическим прошедшим. В «проеме строчек» возникает средневековье, над временем которого крылатому коню лететь вдруг оказывается даже сподручнее, чем над пространством. А детали все более различимы, узнаваемы и трогательны:

В музыкальной коробочке — осень, шестнадцатый век.

Мастерские, детишки, коза, кренделя, сапоги,

остроухие крыши, бессмертная версия нас

(мы бежим на коньках по непрочному первому льду) …

Наследник, точнее восприемник всех эстетических и поэтических школ, Иван Куприянов оставляет надежду и всем нам - недавнее постановление о возрождении пунктов сдачи стеклотары, на этот раз не будет только символическим, а посредством «непереваренного Ницше», будет оправдывать существование мира. К тому же ещё и порадует нас живой копейкой от сдачи накопившейся за два десятилетия посуды:

Великим стеклодувом стеклотара

для будущего мира создана.

Однажды на пиру у Валтасара

светиться будут наши имена…

И лица наших читателей будут светиться — при чтении замечательных стихов — от удовольствия:

* * *

Хороша, как бунинский рассказ.

Нужно ли ещё чего-то кроме?

Вечер — бесконечное сейчас,

утром беспокойное боржоми.

Ангелы поют на небеси,

смотрят на обнявшуюся пару.

Жёлтое условное такси

едет по условному бульвару.

Господи, да это же про нас!

Господи, как сладко и как странно!

Простенький коротенький рассказ

выгодно отличен от романа.

* * *

Этот город – город, тебе чужой.

Здесь дороги покрыты февральской ржой.

В караоке пой или волком вой.

В этом городе – сам не свой.

Здесь едят и пьют до шести утра.

А с шести утра – по делам снуют.

И не спрашивай, где найти уют.

Здесь уюта не продают.

Хочешь, я для тебя нарисую дом

В этом городе. Ну а что потом?

Ну а что потом? Ничего потом.

Нарисую – и суп с котом.

Ты уедешь. Уедешь – и ты права.

Уезжай, покуда ещё жива.

На недели? На месяцы? На года?

Да понятно, что навсегда.

Этот город останется серо-бел

Даром только – враз подо мной просел.

И дела, дела, много-много дел,

Чтобы город скорей пролетел.

Через сколько-то, может, счастливых лет

Будет что-то там и, конечно, – свет.

И, конечно, – ты. Я скажу: «Привет»

И ещё: «Забыла?» Ты скажешь: «Нет».

И обнимешь ещё потом:

Вот теперь – нарисуй мне дом.

Всё туманы, слякоть, толпы людей, коллеги.

И не то что рвётся. Просто полно проплешин.

Говори ты прямо, не прогоняй телеги.

Если правда грешен – я соглашусь, что грешен.

Я совсем не против, знаешь ли, покаяния,

Только хочется как-то на юге бы, в тишине бы,

А не чтобы стоять, похожим на изваяние,

Над тягучей рекой, в которой не видно неба.

За окном январь. Мне всегда в январе уныло.

Вот какое, видишь, грустное стихоплётство.

А внутри хорошее – точно – вот что-то было.

Хоть бы кто-то крикнул.

Может, и отзовётся.

* * *

Шипел прибой, исполненный тоски.

Входила ночь в пустеющую гавань.

В таверне дымной пили моряки,

И пела женщина – пронзительно, картаво.

О том, что есть далёкая земля.

О храбрых – и о жизнь в бою отдавших.

О том, как ждут прихода корабля –

И как сжимают зубы, не дождавшись.

Матросы ей бросали серебро

И новых песен требовали пьяно.

А капитан вздохнул – и тяжело

Впечатал в стойку донышко стакана.

Он не нашёл богатства средь морей, –

Одно лишь горе, старость и усталость, –

Но, улыбнувшись, отдал сердце ей –

Последнее, что у него осталось.

* * *

Стойкое ощущение

Перехода из одного сна в другой.

Прозрачный воланчик входит в небо дугой.

Люди, которых я знал много лет подряд,

Больше не рядом.

Не пишут. Не говорят

Со мной.

Этот женился. С этой я разведён.

В зеркале бородатый мужик.

Но молчит и он.

Что-то случилось. И я никак не пойму

Когда.

И самое главное – почему.

Вроде привычки те же. Щёку чешу плечом.

Купил новый свитер. Но это здесь ни при чём.

Вечер становится утром нового дня.

В офисе завтра вряд ли поймут меня.

* * *

вкусный прохладный воздух.

радостная вода.

вкусное – то, что временно.

тонко. не навсегда.

жвачка теряет свежесть.

падает воздушный змей.

если немного любишь –

время терять не смей.

скоро наступит лето,

значит – сейчас весна.

чудо такое чудо,

ты для меня важна.

кружит песчаный вихрь –

вот он уже утих.

эти часы над дверью –

ты не смотри на них.

тургеневский ли, бунинский пейзаж.

мальчишка с удочкой, коровы на пригорке,

протяжный матерок, пастух-алкаш,

заросшие орешником задворки.

мальчишка возле пруда – это я.

велосипед валяется в канаве.

а лето кончится. и снова колея,

наезженная Мерфи и Сканави.

и всё случится, что меня ждало.

и что-то не случится – ну и ладно.

а лето – отшумело и ушло.

и разбирают летние веранды.

и – всё пройдёт. и все потом – пройдут.

одно – давней. другое – расстоянней.

а я приду на тот же самый пруд,

подёрнутый стыдливо дымкой ранней.

* * *

В детстве лето придёт обязательно —

дом бревенчатый, громоотвод.

Заживёт до деревни царапина?

До деревни-то всё заживёт.

Побежишь погулять, за сараями

окрапивишься, после найдёшь

нержавеющий, неубиваемый

мельхиоровый кухонный нож.

Кто судьбой, кто змеёй укушенный,

мёрли в Савинском алкаши.

Заскрипят на воротах проушины,

за воротами — ни души.

Занавески на дверцах белые,

корвалолом пропах буфет.

Толком смерти-то в детстве не было,

а теперь толком жизни нет.

Не боишься пока — опасаешься —

лето новое не пересечь.

До сих пор где-то там за сараями

воткнут в стену сияющий меч.

* * *

Не думай о плохом, не надо, —

оно не стоит наших мыслей.

Купи бутылку лимонада

и заедай рябиной кислой.

Представь — на загородной даче

живёт Сиддхартха Гаутама,

он слушает, как сосны плачут

почти стихами Мандельштама.

Представь советское Быково,

как мы туда поедем летом —

и много всякого такого.

Подумай обо всём об этом.

Таблички злее, чем собаки:

те рады людям и животным.

Вода уже нагрелась в баке —

сигаровидном, самолётном.

Под лампочкой сорокаваттной

отец в сарае что-то красит.

Мы все приехали обратно,

и пахнет хвоей на террасе.

* * *

Осознавши себя траекторией,

перестанешь бояться окончиться.

Мы бы век на своём тараторили,

но однажды придёт переводчица.

Пусть она переводит про главное,

где каштаны и страшные пьяницы.

И столицы сотрутся, и гавани,

а посёлок Быково останется.

Был там храм, аварийный фактически,

но достойный отдельного очерка.

Я любил его, псевдоготический,

а другой, деревянный, — не очень-то.

Там, бывало, звонят по покойничку,

ну а мы, накупившие сникерсов,

проскользнули домой потихонечку

и хотим от родителей сныкаться.

Всё что хошь прекращает быть лакомым,

если это четвёртая порция.

Звёзды плотно обёрнуты вакуумом,

и поэтому долго не портятся.

* * *

В музыкальной коробочке — осень, шестнадцатый век.

Мастерские, детишки, коза, кренделя, сапоги,

остроухие крыши, бессмертная версия нас

(мы бежим на коньках по непрочному первому льду).

На твоих волосах электрический иней звенит.

Обещание вечера — в точных движениях ног.

Подмастерья собачатся, глупые дети поют

(про охоту на белую лань в леденцовом лесу).

Пахнет яблоком, тыквой, горячим имбирным вином,

гармоническим ладом, пенькой, сапогами, козой.

У тебя на запястье ожог, и кармин на губах,

а в серёжках серебряных ветер — тон-тон-полутон.

Я тебя догоняю, потом обнимаю поверх

электрической шубки, поверх повседневных забот.

Ты отрывисто дышишь в меня, и узор на стекле

расступается, и ? можно видеть, что там, за стеклом.

Остроухие крыши впиваются в ляпис-лазурь,

в мастерских молоточки гнусавят — тон-тон-полутон.

Я тебя обнимаю, а ты — всё глядишь и глядишь,

словно белая лань на охотника в сладком лесу.

* * *

Автомобиль, состарившийся в профиль,

профыркался — и как бы тишина.

Картонка, надпись маркером: «КАРТОФЕЛЬ»

И осень — а похоже, что весна.

И яблоки, громадный штрифель детства,

к хрустальным небесам прикреплены…

Принюхаться, прислушаться, вглядеться —

со стороны. Уже со стороны.

Уходит в землю ножка табуретки,

и ты летишь, но в этом-то и соль…

И яблоко, сорвавшееся с ветки,

о плитку чмокает — и лопается вдоль.

* * *

Узбек, похожий на Первого из «Вавилона-5»,

честно везёт меня по ночному МКАДу.

Чтобы остаться счастливыми, надо спать,

пытаться увидеть подлинный мир не надо.

Узбек улыбается. Путь впереди ища,

делает всё за окном то размытей, то резче.

Хочется расспросить о важных вещах,

будто остались какие-то важные вещи.

Нет у него для меня ни корон, ни дев,

нет подходящих слов и садов висячих.

Старый узбек, роговые очки надев,

деньги возьмёт — и потом отсчитает сдачу.

* * *

Если долго лететь по степи,

всё ненужное просто сотрётся.

Вместо ярких заправок «ВР»

земляные цилиндры колодцев.

Ты один (а на эти дела

не пойдёт ни один провожатый) —

вдалеке от добра и от зла,

между почвой и небом зажатый.

Ни канав, ни озёр, ни бахчи,

только суслик торчит одиноко.

Низами, Саади, Помолчи

и другие поэты Востока.

Проклиная немаленький рост,

раз четыреста высох и вымок.

Безразличное равенство звёзд,

беспокойное братство пылинок...

Помоги! Сохрани! Укрепи

эту точку на этом просторе.

Если долго лететь по степи,

то однажды покажется море.

* * *

Иосиф живёт в двадцать первом году,

тяжёлую трубку подносит ко рту,

в России, в дыму, в соловьином саду,

где чёрные яблони в белом цвету.

Пока что никто ни отвык, ни привык.

Поэты стреляются в грудь и в висок.

Великий, могучий, цепучий язык.

Зелёная комната, клюквенный сок.

В бездонной степи удалой атаман,

и взгорья уже безопасней долин.

По озеру стелется низкий туман,

по озеру бегает будущий сын.

Разруха, война, Городецкий и Блок.

Ацтекские профили русских поэм.

И там, где воздушный чего-то не смог,

подземный успешно пройдётся по всем.

Россия, когда выбирает из двух,

проходит меж ними, почти не задев.

Когда над водами проносится дух,

на берег выходят ребёнок и лев.

* * *

Постмодернизм не должен быть угрюмым,

иначе на фига нам он нужон?

Поможем же смотаться толстосумам

из плена двадцатиэтажных жён!

Пусть финансисты бьются на татами,

холестерин и простатит кляня,

а женщины — они пойдут за нами,

творцами послезавтрашнего дня.

В камине Бога затрещат поленья,

бульдозер слов пройдёт по целине.

И наш роман размером в поколенье

с «Войной и миром» встанет наравне.

Великим стеклодувом стеклотара

для будущего мира создана.

Однажды на пиру у Валтасара

светиться будут наши имена.

***

Ни биология, ни механика -

будто монету внутри подбросили.

Так вот и ждёшь, затаив дыхание,

то ли влюбленности, то ли осени.

Восьмая марсианская хроника

Красной пустыне, видимо, нет конца.

Вечная засуха, вечная середина.

Мерить пустыню – миссия мудреца,

самоубийцы, солдата, Ходжи Насреддина.

Потно сидит в седле на стальном осле

путник, давно не любленный и небритый.

Путник находит банку Кафе Пеле

РЕКЛАМА


00:00/00:15
Подробнее
и открывает, и видит в ней труп ифрита.

Рация на колене давно в пыли,

поговорить о маршруте полгода не с кем.

Путник почти забыл языки Земли –

ангельский даже. И даже родной немецкий.

Только когда над барханами ночь рябит

сотнями звёзд разреженной атмосферы,

можно сверяться с Фобосом, чей кульбит

крайне похож на символ единой веры.

Плачут хмельные девы, цветут сады,

время влюблённых всегда наступает в мае.

Капли дождя ароматны, вкусны, тверды...

Путник поёт, а пустыня ему внимает.


Вторая марсианская хроника

Вот разбитый корабль. Мы все прилетели на нём.

Вот контейнеры с желеобразным салатом «мимоза».

Марсианская ночь без рассвета сменяется днём,

и советские люди выходят из анабиоза.

Кто-то учится резать металл циркулярной пилой,

кто-то в качестве мантры читает Станислава Лема.

Неохотно и наскоро строится купол жилой –

капелланы и женщины могут снимать гермошлемы.

И давайте помолимся за инкубаторный цех,

чтобы в нём непорочно рождались здоровые дети.

А потом будем пить, и напьёмся до одури. Эх,

нам теперь навсегда оставаться на этой планете!

Даже летом здесь холод, по Цельсию сотня почти,

но машины работают, грея пески неустанно.

Здесь когда-нибудь яблони всё-таки смогут цвести,

только наши потомки уже марсианами станут.

Девятая марсианская хроника

Лучше малое ценить, как по мне-то.

Были б живы, а большего не надо.

Мне приснилась молодая планета,

без поющих знаменитых водопадов.

В бурой корке, словно мясо на гриле,

радиацией облитая незримо.

Ведь неглупые люди говорили:

на Земле не быть четвёртому Риму.

А теперь уже и нету Земли-то,

сорок пятое на Марсе столетье.

И дрейфуют литосферные плиты,

и покрыто океаном две трети.

Молодые жители столицы

по утрам вбирают знание мудрых,

чтобы ночью обязательно слиться

с жарким знанием гражданок чернокудрых.

Тороплива, а потом нетороплива

наша жизнь, мы благодарны за это.

В третье лето плодоносят оливы,

но милее всех четвёртое лето.

Пусть и малое, да всё же своё-то.

Пусть историю делают герои.

Улетают в тишину звездолёты

и домой не возвращаются порою.

Первая марсианская хроника

Чувствуешь под кожей самолёт?

Никому о нём не говори.

Он тебя однажды разорвёт,

выбравшись на волю изнутри.

После устремится в небеса,

в собранную наскоро грозу.

И качнётся лесополоса,

пёстрые квадратики внизу.

В песне новорожденных турбин

больше не услышишь нас с тобой.

Самолёт останется один,

радостный, дюралевый, живой.

Крыльями блестящими войдёт

в чёрную космическую тьму.

Под его обшивкой – марсоход,

он о нём не скажет никому.

Последняя марсианская хроника

Облак июльский распят на ястребе.

Доброе вечному не донести.

Сколько еды накидали в ясли:

Шаляпин под шубой, Пастернак на кости!

Марс ожидал своего спасителя.

Первого крика восторг и жуть.

Зная отныне, что всё относительно,

ветры над дюнами будут дуть.

Духи прощаются с бесноватыми

и зарываются в красный мох

там, где духами и перхлоратами

дышат рабочие всех эпох.

Кто изнемог от несправедливости,

кто не находит себя, того

станция «Мир» зовёт под оливы

праздновать новое Рождество.

Кто бы, скажите, играл по правилам,

если в колоде одни тузы?

Верую, станет выжившим Авелем

мальчик, рождённый в разгар грозы.

НЕУЖЕЛИ ЛЮБЛЮ? ДА ПОХОЖЕ НА ТО...

Неужели люблю? Да похоже на то.

Каждый шаг проверяю – не грубо ли?

И поди различи, что и вправду, а что

полнолуние в сторону убыли.

Я бываю спокойным. Ну правда, поверь!

И дышать я могу ой как ровно, и

каждый раз, каждый раз обещаю: теперь

с головой не бросаться в любовное.

Но когда закипает, а надо в такси,

и дорогами, к дому которыми, –

вот тогда не беси ты меня, не беси,

не карябай меня разговорами!

И не хочется верить в «разбилась о быт»,

потому что не верить – блаженнее.

Если я полюбил – так навылет, навзрыд,

напоследок и на поражение.

И поверю опять – ну, хоть горло мне рви!

И опять – что не просто попутчица.

Я и правда живу от любви до любви.

И когда-нибудь что-то получится.

Я – ДРЕВНОСТЬ. МЫ – ДРЕВНОСТЬ

Я – древность. Мы – древность. Пойми, дорогая, раз так –

нет смерти, лишь эра пройдёт, грунт податливый сплюснув.

В домах, поездах, на мостах –

в столицах и на местах –

дрожащую мякоть разумных малюток-моллюсков.

Цвет кожи и форму аппендикса наверняка,

и все наши трения, пьесы, ракеты, уколы заколок,

однажды по чёрточкам спила

известняка

пытливый попробует восстановить археолог.

Пока я по капелькам грязи куда-то иду,

в домах замерцало рождественски, пахнет елово.

И как в литосферном раю, в атмосферном аду

кипит, изливается жаркое долгое слово.

Глядит на слои поколений, ложащихся встык,

Луна – круглолицый ребёнок с небесных качелей.

Я – древность, мы – древность, забытый прекрасный язык,

язык, на котором порой колыбельные пели.

Ты скажешь про войны, и скажешь про прочее зло,

которого много, и густо, и мерзкие рожи.

Пускай разберёт археолог, что в землю легло –

и сделает вывод о собственной древности тоже.

ЧЁРНАЯ МЕССА, ЖЁЛТАЯ ПРЕССА...

Чёрная месса, жёлтая пресса,

ветер поднялся, ветер утих.

Бесы в России больше, чем бесы,

им нелегко, помолитесь о них.

Русские бабы над Голиафом

плакали б, только волю им дай.

Пусть журавли улетают к жирафам.

Ну и прекрасно. Ну и гуд бай.

Скоро начнутся снежные дали,

белые всходы бурых полей.

Друг, не спеши – вы уже опоздали.

Корку отрежешь – с горкой налей.

Беса накормят, беса напоят:

русские бабы лучше других.

Снилось Емеле, знаешь, − такое.

Вот потому-то столько и дрых.

Ну и прекрасно. Много – не мало.

Варится каша из топора.

Время идёт. И, по-моему, стало

больше России, чем было вчера.

БОГАТЫРСКАЯ ПОХОТЬ УШЛА ИЗ МОСКВЫ

Ни дрожанья монгольской тугой тетивы,

ни французов. Тоска да растрата.

Что-то важное очень ушло из Москвы,

слишком пластиковой для разврата.

Одинаково пыльно в руинах идей –

что имперской, что псевдосоветской.

Телефоны впиваются в лица людей,

словно белые лампы мертвецкой.

Вместо розовощёкой весёлой вдовы –

незнакомка с разглаженной кожей.

Богатырская похоть ушла из Москвы,

упыри Достоевского – тоже.

Даже плюнуть уже не осталось слюны,

а не плюнуто – и не растёрто.

Цифровой гражданин электронной страны

не поверит ни в Бога, ни в чёрта.

В недозимнем тумане разносится «Ай

лавю, бэби» – а только и толку:

Маяковский на площади выкрикнул «Дай!»

новогодней искусственной ёлке.

ДУХОВНЫЙ КОТ

Сегодня я понял, что маленький кот,

духовный, который во мне,

уже почему-то почти не растёт,

уже нарисован вчерне.

На улицах праздничных, в мокрых садах,

среди пауков и горилл,

нормально испытывать радость и страх,

и чтобы твой кот – говорил.

Тащила его богословская речь

за шкирку, в рождественский пост,

а психоанализ пытался извлечь,

надёжно схватившись за хвост.

Еды закупи, принеси, приготовь

духовных каких-нибудь кур –

и вместо опасного слова «любовь»

кот скажет нейтральное «мур».

Последнее время в Москве череда

тотально немартовских дней.

Однажды наступит весна – но когда?

Коту, вероятно, видней.

Здесь долгие ночи, короткие дни…

Кому эти ночи нужны?

Я, кот, разучился уже, извини,

показывать яркие сны.

Отыщешь следы – не ходи по следам,

иначе придёшь в пустоту,

где древнееврейское имя Адам

носить неуместно коту.

ПОЭТЫ НЕ ЛЮДИ

Поэты - не люди. И не по-людски

обязанность взвалена ими -

в зубастую морду последней тоски

стихами строчить разрывными.

Я слышу ехидный, язвительный вой:

как прочие люди на вид вы!

Молчите уж лучше, молчите. Порой

молчание - форма молитвы.

Зола ожидания, пепел надежд.

Вархаммер. Вархаммер. Вархаммер.

Вы это увидите (лучше бы нет),

в своём догорающем храме.

И, пересекая последний бульвар

(зубастая тьма за которым),

почуете, словно дыхание, жар

уже вон за тем светофором.

Оно неизбежно (а лучше бы нет)

взбеконивает, взветчиняет...

На этом бульваре гуляет поэт

и что-то для вас сочиняет.

СКОЛЬКО ПОМНЮ - КОПИЛ

Сколько помню – копил. Впечатления, радости, прочее.

Чтобы хвастаться после шикарной коллекцией дней.

Только стало пора не подравнивать, а раскурочивать,

и копилку разбить, потому что богатство – не в ней.

Благодарствие сжатым зубам и холодным испаринам,

что в какие-то вещи (важнейшие, кажется) вник –

и смотрю на явления зрением свежеподаренным,

проявляя процент красоты, содержащийся в них.

Вот обычные люди, и в каждом-прекаждом – по воину.

В ком-то павшему, в ком-то победному. Дни и труды.

Совершенства не нужно. Смотри, как прекрасна по-своему

на засохшую ветку надетая майка воды.

ТО ГЕНДЕЛЬНОЙ, ТО ШНИТКОЙ

Капелью полон двор – то гендельной, то шниткой.

Под крышей пробежишь, хватаясь за бока.

Холщовый снег пришит к земле суровой ниткой –

не может улететь и держится пока.

Очередной роман под рёбра дрожью воткнут.

Гори и холодей. Гори – и холодей.

Я не люблю совсем породистых животных,

за это мне любить породистых людей.

Бог сталкивает нас, а дальше – только сами.

Служение любви не терпит простоты.

И снова засыпать под утро в птичьем гаме...

Я не желаю снов – скорей бы снова ты.

УСТРОИТЕЛЬ ПРАЗДНИКА

Первый – танцует, второй – напивается,

третий – сидит один.

− Господи, как же кабак называется?

− Что тебе в этом, сын?

Небо прозрачное, облачко пепельное,

сломанный снеговик.

В юности ты ведь не слушал «Led Zeppelin»,

это потом – привык.

Дугообразная грязь вырывается

прямо из-под колёс.

Господи, как этот мир называется?

Куда ты меня завёз?

Где-то в Танжере – другие реалии.

Славное слово – Танжер.

Тут же – инжир, тренажёр и так далее.

− Господи-акушер,

братика нашей планетке надо бы –

маленьких мы храним.

Будем его развлекать и радовать.

Будем ходить за ним.

Дети не слышали слова «Косово»,

или там – про Вьетнам.

Ешьте малиновое, абрикосовое.

Гречку – оставьте нам.

Вот уж луна проплыла за деревом,

скоро уйдёт за дом.

Спутник надёжный, спутник – проверенный.

Ве́дом – или ведо́м?

То ли подбадривает – то ли дразнится

(я никак не пойму).

Хуже всего – устроителю праздника.

Хуже всего – ему.

КАРЛСОН УМЕР. СЕГОДНЯ ХОРОНИМ

Карлсон умер. Сегодня хороним.

Озорной человек-вертолёт.

Карлсон умер, какая ирония:

тот, который на крыше – живёт.

Собирать только близких решили.

Вот оградка литая, за ней

малыши необычно большие

из обычных нешведских семей.

Им знакомы подагра, виагра,

и вершины – и самое дно.

С телефона поставили Вагнера –

неуместно, нелепо, смешно.

Говорят говорящие плохо

про «народная память жива»,

про «закончилась эта эпоха»

и другие такие слова.

Как тащил – удивительно! – столько

неизбывную радость свою

в опустевшем, как жизнь алкоголика,

подмосковном осеннем раю.

Вот на кнопку на пузе героя

уж нажали и горькую пьём.

И пропеллер, как бур Метростроя,

начинает входить в глинозём...

Самолёт в небесах над погостом

тянет белую-белую нить.

Да. Спокойствие, только спокойствие,

как любил кое-кто говорить.

МИЛАЯ АДРИАТИКИ

Это чистая тантра, милая Адриатики.

Ламинатором так скрепляют полоски времени.

Между пальцев твоих – золотые разряды статики,

золотые часики с функцией ускорения.

Научить нельзя, например, восхищаться осами –

невесомой опасностью сладостной эргономики.

За ушами где-то предчувствие ранней осени,

озорные ромбики, солнечные соломинки.

Мы летим сквозь строй почему-то каких-то праздничных

плоскогрудых зданий, щерящихся карнизами.

Мы летим, а какое время – какая разница?

Потому что всё – на вот этот полёт нанизано.

Если жизнь одна – значит, стоит послаще мучаться.

Озорные ромбики – расхлябанные квадратики.

Кока-кола внутри прикрепляется, как липучками.

Так и ты прикрепляешься, милая Адриатики.

Золотой огонь в хрустале не имеет примеси.

Часовой механизм – это словно оса в автобусе.

У тебя со мной – ничего, что не можно вынести.

У меня с тобой – состояние невесомости.

***

Добрый мой человек, свет моего пути,

дождик пошёл с утра, но перестал в обед.

Очень тебя прошу: главное - не грусти,

главное - не ищи сразу на всё ответ.

Сколько в тебе тебя, столько луны в луне.

Столько тепла в коте, столько в ночи цикад.

Ты улыбнёшься - и

станешь собой вдвойне,

звёздочкой для других ищущих наугад.

Ты погляди в окно: солнце идёт в зенит.

Прыгают воробьи. Это прекрасно же!

Слушай звенящий мир: он для тебя звенит.

Добрый мой человек, всё хорошо. Уже.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Владимир Богомяков - в "Новых Известиях".



Владимир Богомяков — поэт неразгаданного, мастер обнаружения мистических связей в обыденных явлениях и обычных вещах. И еще он - большой мистификатор, скрывающий под личиной "простого парня" вселенские глубины доктора философских наук.
Сергей Алиханов

Владимир Богомяков родился в 1955 году в городе Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области. Окончил исторический факультет Тюменского Государственного университета. Его стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Воздух», в сетевом журнале «Топос» и других Интернет-изданиях.

Автор стихотворных сборников: «Книга грусти русско-азиатских песен Владимира Богомякова», «Песни и танцы онтологического пигмея», «Новые западно-сибирские песни», «Стихи в дни Спиридонова поворота», «Дорога на Ирбит», «Извините, пельменей нет». Автор двух романов.

Лауреат Григорьевской поэтической премии 2018 года.

Доктор философских наук — тема диссертации: «Сокровенное как горизонт человеческого бытия». Профессор кафедры Политологии Тюменского университета.

Из Тюмени в Москву Владимир Богомяков прилетел утром в минувший понедельник, чтобы принять участия в поэтическом ристалище «Полюса» ( слайд-шоу этого мероприятия -https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10221174006202736/)

и уже в ночь, улетел обратно в Тюмень.

«Полюса» были основаны более 15-ти лет назад поэтами Юрием Цветковым и Данилом Файзовым, и за эти годы в рамках этого проекта прошло уже более 150-ти поэтических противостояний. Об истории проекта «Полюса» прекрасно рассказывает сам Юрий Цветков, видео: https://youtu.be/r1UCl0r9vNc

Любопытно, данная встреча между Владимиром Богомяковым и Павлом Настиным была задумана устроителями еще 10 лет назад, но осуществилась, из-за того, что поэты живут в разных концах России — один в Калининграде другой в Тюмени, только сейчас.

Дару Владимира Богомякова свойственно придавать удивительную документальность и достоверность необычайным небылицам. В его просодии случайные, зачастую со сказочным сюжетом события, посредством былинно-запевной интонации, совершенно затмевают обыденность, и кажется, навсегда побеждают обрыдлый, тоскливый порядок вещей.

Неоспоримые лирические аргументы неимоверно сильны:

Он потерял побольше денег и уехал в край кипящего молочка.

Потерял мобильник и спал в комнате у одного старичка...

Потерял Оксану Викторовну, сироту.

Она под землей не дует больше в ноздри кроту.

Потерял все нажитое непосильным трудом.

И нечем теперь заплатить за Дурдом.

Смутные воспоминания, реминисценции, в стихах Богомякова преобразуются в небывалые природные явления, и настраивают читателя — а на творческих Вечерах и слушателя — на восприятие чего-то величественного, и архиважного. Зарождаются — прямо среди строчек! — местные, и чуть ли ни народные обычаи:

Есть в том Метелёве Поющий Камень.

Поет придурочно и часто нетрезвый.

Сначала пинали его сапогами,

Потом решили, что камень полезный.

Теперь к нему приезжают свадьбы

И разбивают вдребезги пластмассовых пупсов с капота…

Владимир Богомяков — поэт неразгаданного, мастер обнаружения мистических связей в обыденных явлениях и обычных вещах. Даже надоедливые, летающие вокруг насекомые вдруг становятся обладателями загадочных свойств, и — что очень важно! — оставаясь неведомыми и для самого поэта:

Играла Муха на малюсенькой гитаре.

Резвились и плясали таракане.

А Жук невдалеке шатался

И звукам музыки приятно удивлялся...

Чтоб разъединить

в ритмической взаимозависимости

свои четыре конечности.

Это ж как насекомство беззаветно нужно любить

И иметь в душе чувство бесконечности.

Юлия Тишковская - поэт, критик и сурдопедагог, любезно дала разрешение процитировать прекрасное эссе, которое она зачитала, открывая «Полюса»: «Владимир Богомяков в одном из интервью рассказывал, что любит путешествовать на машине. Садится — и едет, иногда за тысячи километров. И самое интересное в этих поездках — движение поперек. Не просто проезжать мимо городов и поселков, а открывать для себя их изнанку. Видеть детали. Которые вот так, внезапно, могут открыть главное.

Сегодняшние наши поэты, которых я очень люблю, двигаются поперек в стихах, поперек стандартов, потому что их стихи ярко индивидуальны и одновременно очень человечны, они всегда про человека и про окружающий его мир, где важны детали, где текут реки и облака, где мост Королевы Луизы проходит через Ирбит. ...есть то, что определяет любой город. Это человек.

Владимир Богомяков — профессор рок-н-рольщик, фигура эпическая и легендарная, человек, знакомство с которым дает эффект прикосновения к вечности, самый красивый мальчик тундры... на стихи Владимира написали песни тюменские музыканты из группы «Центральный гастроном», а также Роман Неумоев, Михаил Зуйков ...ишимская группа под интригующим названием «Волосатые ногти» также написала несколько песен на его стихи. Кстати, Владимир в живом журнале изобретает названия групп и делится ими с дружественными музыкантами.

...лично меня очень радует: в то время как почти все литераторы ушли из живого журнала на фейсбук, Владимир продолжает активно вести «ЖЖ», посты появляются каждый день. Владимир Богомяков был знаком и дружен со многими контркультурными и андеграундными музыкантами, в частности, с Егором Летовым и Янкой Дягилевой, которую я очень люблю. И Янка подарила Владимиру блокнот со стихами, который впоследствии, к огромному сожалению, был утерян».

Данила Давыдов как-то сказал, что «поэтическая линия Владимира Богомякова происходит от древних раскольничьих текстов и в чем-то похожа на русский духовный стих. Мир Владимира Богомякова — велик, там есть место всему, каждому существу, каждой былинке. Но он удивительно человечен и свободен в этом. Свободен в выборе выражения этой человечности и всемирности теми словами и средствами, которые возникают здесь и сейчас, на кончике языка».

Игорь Касаткин писал, что «стихи Богомякова — это выход из мира «Я», лишенного времени, но не в мир симулякров, а куда-то в потусторонний (по отношению к миру симулякров) мир. Владимир Богомяков увлекается дегустацией родниковых вод. Есть очень вкусная вода, пьешь и радуешься, но, когда она немного постоит, теряет большую часть вкуса. А есть вода, которая... и завтра такая же вкусная, как в роднике...».

Виктор Перельман — писатель, издатель и журналист в предисловии к подборке стихов, написал в «Новом мире»: «Когда я впервые познакомился со стихами Владимира Богомякова, они мне не понравились. Они выглядели неаккуратными — из них торчали строчки разной длины и все такое. Я решил, что этот поэт, хотя и взрослый, и профессор философии, а доводить до ума свои тексты не научился. Видимо, тогда мне нравились стихи поровнее или я был усталым.

А потом — через полгода — у меня случилось плохое состояние психики. Сидя в грусти и тоске, я решил почитать книжку поэта Богомякова: хуже-то все равно не будет. И надо сказать, что решение это оказалось одним из немногих в моей жизни, которыми я горжусь, потому что буквально через пятое стихотворение вся моя депрессия прошла. И стал я бодр и светел!..».

Целебные свойства замечательных стихов, несомненно, испытают на себе и наши читатели:

* * *

Лишь чаи, лишь конфеты, лишь рафинады.

Лишь скатерть в цветочек с пригорками и ложбинками.

Лишь скромная заюшка юбку надела.

Лишь селёдка ласковая с жемчугами-росинками.

Лишь под столом крепко лапку пожмёшь,

Пока тятя не видит.

Лишь водка лежит на путях-перепутьях

И шепчет: «Забудь!»

Забудь и очухайся по темноте.

И звёздочка будет висеть в высоте.

Туда побреди, где кусты и ограда.

А как тебя звать — никому и не надо.

* * *

Где хариус стоит на перекате,

А баба плачет в дохлой хате,

Покойник с именем Вилен

В окошка полиэтилен

Глядит варначьими ночами,

Там брага ходит под свечами.

Бруснично-клюквенные очи.

Шипит она и замуж хочет.

Земля уходит от воды.

Уходит филин от беды.

Таймень уходит в глубину.

Ушёл покойник на Луну.

Завоет брага здесь одна

И рухнет на пол холодна,

Бесстыдно обнаживши грудь.

Здесь больше замуж не беруть.

Поучение Филофея, лесного человека, об охоте на зверей,

обитающих в сибирских лесах.

Лонись матушка-нужда копытом торкнула мне в спину.

Ведь мой карман давно прожгла последняя монетка-барнаул.

И значит — что? Бери ружьё — иди стреляй дичину.

Но ослепла старуха-винтовка, прям караул.

Пищаль заложена в ломбард, у штуцера целик мал,

Моя коническая пуля стреляет всякую страмину...

Ну положенье — ну, перемать!

Эх, засадил первача — придал себе куражу.

По подошвам гор и голым еланям,

По логам и падям кружу.

Скырлы-скырлы.

Отнекьваю собачьи грибы,

Чтоб не лезли в мои следы.

Сказал красное словцо на солнозакат

И сразу понял — будет мне фарт.

Достал из кармана колоду карт.

Сударь валет — до полу уда — будешь мне слуга вплоть до Божия Суда.

Всё смолкло. Не зукают и комари. Покрещусь на потух вечерней зори.

Раз пошла такая стрельба по месяцу — шестёрочке-суке приказ повеситься.

Поди ты, шестёрочка, в чащу, исделай петлю настоящу.

Четыре дамочки-хлопуши — вот вам в нос и серьги в уши.

Вы подите, вы подите — кого хотите приведите.

Зверь, ты, зверина, ты скажи своё имя.

«Я заюшка-ушкан». Ну полезай ко мне в карман.

Туз пиковый — хулиган — поставь мне тёплый балаган,

Чтоб острый хиус в бок не колол.

Король пиковый, ты пойди — кого хочешь приведи.

Зверь ты, зверина, ты скажи своё имя. «Я есть крупная птица тетерев глух

(По-вашему косач)». Взял его, братца, за толстый клюв.

«А я копалуха — глухая тетеря, его жена,

Кушала пупочки хвойных дерев и стала сочна и жирна».

Ну поди сюда.

«А мы копалята малые птички, любим муравьиные яички»,

Не нарастили узорно-серое перо. Не наклевали сизо-зелёный зоб.

Ладно, сгодитесь мне в суп.

«А мы копалята дружные ребята

Прикатили тебе яиц глухариных... Глянь-ка — вдвое больше куриных».

Ладно, сгодятся мне на яишенку.

Королёк червей сохатого привёл.

Королёк бубей хорька-черногруда.

Королёк трефей — летягу.

Семерочки-мунгалы шакжоя ведут.

Восьмёрочки-сыбыры Мишу ведут.

(И медвежий корень в лапе).

Девяточки волка-серка да волка-князька.

С десяточками сам бабр пришёл.

Кровь изо рта каплет. Говорит:

«Хватит с тебя снедного зверя.

Проваливай. Хозяин недоволен».

Всё-всё. Ухожу.

Теперь бабки есть — добуду в Нерчинске свинцу.

К Афанасьеву дню собрался на Обдорскую ярмарку.

Да вообще перед смертью не худо бы поездить —

Посмотреть Евразию.

Примечания:

лонись — вчера вечером.

монетка-барнаул — сибирская монетка, которую чеканили в Барнауле.

отнекьваю — диалектизм, ну, вроде бы как отговариваю.

сыбыры — удивительный народец сибирских пигмеев.

шакжой — тигр.

хиус — пронизывающий ветер.

* * *

Объяснил нам Антипушка, что кодеин фосфат вполне совместим с алкоголем.

Подмигнула селёдка измурудным глазком, и поехали радостным полем.

Посреди метели стоит клетка железная с колесом.

И такое приволье, и такая метель, довольные, закусили огурцом.

Посреди метели пустая пролётка, а лошади не видим, должно умерла.

Так чудесно-весело этой зимой и мы катимся, как варёные яйца со стола.

Настоящая водочка, светлая, горькая. Последняя бутылка открылася.

А мы как вербочки, ещё не пушистые, ляжем в церкви у левого крылоса.

Песня о голове

Настрелять бы воробушков по переулочкам.

Полюбоваться бы на дедушку косматенького.

В сыру-землю вылить бы чару питьица медового.

Исхлопотать вечного прощеньица

У батюшки-микробца да у матушки-микробицы.

И прощеньица-благословеньица у ямы глубокой,

У красна солнышка, копья боржамецкого,

У палицы булатной, у добра коня,

Да у своей у буйной головы.

Голова гудит, как Киев-град.

Голова дубовая, стольне-киевская.

Голова совершенно белокаменная,

Голова моя кирпичная,

Голова моя сер-горюч камень.

Головы моей Сокол-корабль

По морю Хвалынскому скроется вдаль.

* * *

Два старых хиппи стали сборщиками картофеля.

В 6 утра они выходили на грязные поля.

А кормили их жидкой похлёбкой из маркофеля.

По таким законам живёт Сердцевинная Земля.

Сердцевинная и сердцевидная —

Из космоса напоминающее огромное остановившееся Серое Дце,

Розами увитое, стрелами пробитое.

Его умирающий и наблюдает в самом конце…

* * *

К вечеру муравьи опять прогрызли ноосферу.

А мы с соседом Мишей Панюковым выпили 4 бутылки водки.

Хоть, рассуждая офтальмологически, водка вредит глазомеру,

Мы чётко видели за окном чёрно-белые фотки.

Мы чётко видели за окном Западно-Сибирскую равнину.

Мы видели, как настучали по бороде одному гражданину.

Мы чётко видели отсутствие демократии и наступление на права трудящихся.

Видели серую пустоту в конце всех этих дней, длящихся и длящихся.

А потом уснули и над контурной картой, летели орлами

(если уместна такая аллегория).

Всё же ошибался Альфред Коржибски: карта — это уже территория.

* * *

Один раз сосед Виталя помер.

Смотрит — а мало что изменилось,

Только разве что девки меньше пристают.

Он поехал в Ёбург, снял в гостинице «Исетск» одноместный номер.

А там чистота, тишина и почти что кладбищенский уют.

Включил телевизор, ну а с экрана

То ли серые тучи, то ли волны свинцовые — только держись!

И понял Виталя, что это не лето закончилось, а закончилась вся его глупая жизнь.

Виталя берёт телефонную трубку —

В трубке лопаются пузырьки и дышат заждавшиеся зверьки…

* * *

Каждый день я проезжаю Бабарынку.

Там когда-то жил странный человек по имени Мух.

А там на холме, затянутом в нечистую дымку,

Жили муж и жена, людоеды, они ловили и ели местных старух.

В XIX веке здесь протекала чистая речушка

И архимандрит отец Владимир даже разводил в ней раков.

А теперь мы видим мутный, грязный ручей, протекающий

Вдоль обветшавших болгарских пансионатов и деревянных бараков.

И как-то поехал я на семнадцатом, и вдруг вспомнилось невспоминаемое.

Какое-то чё-то такое невнятное, как книги Сергей Сергеича Минаева.

Такое что-то древнее, разухабное, как мне ударили копьём по голове

И вот именно здесь несколько веков назад я лежал и умирал в сухой траве.

Тут вышел какой-то вроде бы в пункерских штанишках, похож на глиста.

И сказал: «Лет через триста, парнишка, тебе понравятся эти места!»

* * *

12 лет назад товарищи в Париже познакомили меня с Бодрийяром.

А я пил всю ночь с двумя туристками и изо рта был жуткий перегар.

Я хлопнул виски, зажевал его ирисками. Вот тут в комнату и входит Бодрийяр.

Я стушевался, поправил галстук и неожиданно спросил его, как действует Судьба.

Честно говоря, не помню, что он ответил.

Однако мне в скором времени не пришла труба.

Люди умирали, уходили всё дальше и дальше,

И усиливалась моя с ними разделённость.

Но непостижимо в информатизированной нашей Вселенной

Крепла всех со всеми неразлучённость.

* * *

Когда у Джойса совсем засвистела фляга,

Он пишет свой роман «У лис».

Знал, чем поразить публику, старый стиляга.

Вот так ты с дерева падаешь вниз.

И острая боль в повреждённой пятке.

Сидишь неразборчиво на осенней листве.

И всё теперь уже не в порядке

И в Саранпауле и в Москве.

Из мира, полного смертью, уничтожением и инвалидством,

Никуда не шагнуть на повреждённой пятке.

И вдруг из леса приходят лисы,

Похожие на членов перестрелянной милицией тюменской десятки.

Жизнь несправедливая, но такая красивая.

Короткое, но, эх, несмурное времячко.

Потри веселей своё лысое темячко.

* * *

Я читаю перед сном геном паутинного клеща.

А потом не могу уснуть, лежу во тьме трепеща.

А если вдруг усну, меня несёт гераклитовский поток, и рядом тени, возможно, щук.

В животе темно, и в илистое дно не вцепишься, как клещук.

И тогда остаётся пойти на кухню и выпить Aqua Minerale полный стакан.

Или поехать на революцию, или поехать и палёной водки накупить у цыган.

И выйти со дна реки с горящей свечой

И ваши бренные останки обернуть красной, жёлтой и синей парчой.

Много вижу за всю свою жизнь. Однако кое-что определённо снится.

Например, великанская пятнадцатихвостая для пуганья детей лисица.

* * *

Здесь место непростое, Леонид.

Здесь каждый видел то, как куст горит.

Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.

Здесь место непростое, Леонид.

Здесь твой беззвучный сон вдруг шепотом украшен.

А у виска здесь звездочка горит.

Здесь место непростое, Леонид.

И кто же шепчет в зеркале овальном?

Ты спишь в моем дому изгнанником печальным.

И неразгаданны чуть слышные слова.

Здесь место непростое, Леонид.

Здесь червь в земле, а в воздухе сова.

Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.

И странная твоя седая голова

Уставила в меня роскошный глаз.

О, не смотри, здесь место непростое, Леонид.

Здесь даже шепчут в зеркале овальном.

И неразгаданы чуть слышные слова.

Здесь червь в земле, а в воздухе -- сова.

О не смотри, здесь место непростое.

В пространство выхожу нагое и пустое.

Начало ноября.

РАЗЛИЧИ НЕЯРКИЙ СВЕТ

Различи неяркий свет,

Наполняющий предметы.

Сколько горя, сколько бед

Мнят в предметах экзегеты.

Я и сам из их числа.

Гибель в веточке почую.

Кровью ягода кисла.

В доме, как в гробу, ночую.

Ну, а если о словах --

бездна, липок страх, разруха.

«Цапфа», «цанга», «шлиф»' и «шлях» --

Шприц, познаемый в глубь уха.

Но в предметах есть и то,

Что прельщает нас и дразнит.

Пусть не радость, пусть не праздник:

Перчик, огонек, энзимчик,

Внутренний микрогрузинчик.

Но в предметах есть и то,

Что несет нам сон и тяжесть,

Сытую отрыжку, вялость

И свиную тупизну,

Толстых ляжек тяжесть, вялость,

Сыток и зевок ко сну,

И приятную усталось,

Погруженность в теплоту,

Отупенье, темноту,

И, наверно, в Абсолют,

Если про него не врут.

Кроме это всего

Есть в предметах свет неяркой.

Видеть начись его.

ГАЗЕТНАЯ ПОДРУЖЕНЬКА

Она холодными губами

К нему стремится в суп грибной,

Когда холодными ногами

Она идет к себе домой.

Она гадает на вагонах,

На седовласых и ментах.

А он живет себе в погонах

И в нем живет тоска и страх.

Она по небесам читает,

Она по Библии живет.

А он в глазу зрачком болтает

И в полдень три семерки пьет.

Но газетная подруженька,

Но газетная разлучница,

Но газетная тварь документная,

Но какая-то погань бумажная,

Но какая-то пресса продажная

Их разлучила навек.

Маленький Пейдж

Играла Муха на малюсенькой гитаре.

Резвились и плясали таракане.

А Жук невдалеке шатался

И звукам музыки приятно удивлялся.

Это ж так играть — какой нужно иметь отвязанный

вестибуляр,

Чтоб разъединить в ритмической взаимозависимости

свои четыре конечности.

Это ж как насекомство беззаветно нужно любить

И иметь в душе чувство бесконечности.

* * *

Когда Сергей Эйзенштейн работал над фильмом «Броненосец Потемкин»,

У него на плечах лежал маленький серый котенкин.

Нет, он не спал, находясь скорее в анабиозе,

Выдвинув вперед хоботок, подобный удлиненной крохотной розе.

Еще была у Сергея Эйзенштейна ласковая собачка,

Да съела как-то ее бешеная казачка.

Еще был у Сергея Эйзенштейна городочек шуточных птиц,

Но реквизировал его Наркомпрод на предмет пищевых яиц.

И макакий был у него для интимных секс-развлечений,

Но послали его за рубеж для особенных поручений.

Вот и всё, блин. И вся наша жизнь. Лишь кораблик плывет по бумаге.

Эйзенштейн тихо курит косяк. В небе реют красные флаги.

* * *

Пустынно-глухо, в полусне

Собачка бегает по небу.

За разноцветными ширмочками разливают вино «Миснэ».

Лежит на полу деревянный Бунин.

Ходит старушка посередь двора.

Бражку пьет и кружит разная детвора.

Летят на нас безглазые канарейки.

Девушка пьяная улыбается со скамейки.

Водит карлик кошечку за лапочки.

Кошечка смеется, и все ей до лампочки.

* * *

Есть в том Метелёве Поющий Камень.

Поет придурочно и часто нетрезвый.

Сначала пинали его сапогами,

Потом решили, что камень полезный.

Теперь к нему приезжают свадьбы

И разбивают вдребезги пластмассовых пупсов с капота.

А холостые от камня долотом отбивают кусочки

Исключительно девкам на сподману.

* * *

Он потерял побольше денег и уехал в край кипящего молочка.

Потерял мобильник и спал в комнате у одного старичка.

Потерял три паспорта и большую сберкнижку на вторые сутки.

А в туалете скончался наркокурьер с героином в желудке.

Потерял понятых и еще потерял зампрокурора.

Потерял кредитную карточку багдадского вора.

Потерял Оксану Викторовну, сироту.

Она под землей не дует больше в ноздри кроту.

Потерял все нажитое непосильным трудом.

И нечем теперь заплатить за Дурдом.

Чего тебе надобно, старчик?

О, хлеб тебя не насыщает,

Каким диавол угощает.

Все тварное тебя прельщает,

Хоть дней влеченье пресыщает.

Чего тебе надобно, старчик?

Чего тебе надобно?

Умрешь, не пробудившись,

РЕКЛАМА

Обменивайте бонусы от «СберСпасибо»
на скидку до 99% в Delivery Club
00:00/00:10
Подробнее
Когда светлонебесны

Придут за тобой

Чувственный сон твой прервать,

Мысленный сон твой прервать,

Что-то мелькнет на долю секунды.

Мальчик, собака, берег реки...

Окунь, как ангел.

Окунь в очках.

Мама в очках...

До свиданья.

Чего тебе надобно, старчик?

Чего тебе надобно?

Старчик ответил:

«Сям-пересям,

Где море небесно

Все реки приемлет в себя,

Хочу быть уверен в невидимом я.

Хочу себя зреть

В этих водах небесных,

Текущих чирандо-выранто,

Ах, мощи хладны всегда.

Мощи хладны, чирандо-выранто.

Чёрна лутошка стоит без коры,

Не нарушив закона.

Бел мой правило, как сахар,

А я-то нарушил закон.

Жил понапрасну, и в небо взлечу понапрасну.

Череп мой псы отнесут

В высокую конопель,

Ах, вы простите, поля,

Звери и добрые люди,

Что, не крещен, не прощен,

В смерти всегда пребывал,

Что не видал я того,

Кто в тихий свет облачен...»

Старчик ты, старчик,

Не знать тебе вод тех небесных.

Правую руку твою держит враг видим.

Левую руку твою — враг невидим.


Не для тебя он придет, Трисолнечный свет.

Не для тебя дня и ночи Владыка

Откроет себя.

Закроют твой разум, как черную книгу.

И вниз твоя тень полетит

В холод и мрак.

Завтра

Художник-глазник по глазам меня мажет,

Как мажет купейный цыпленок. И даже

Как мажут плакаты, как мажут котлеты,

Как мажут свинцово и страшно газеты.

Но — завтра.

Оно наступает, как я на осколок бутылки.

Но — завтра.

Безвидно и пусто.

Так подо льдом задыхаются окна.

На всех его хватит священного холода.

Чего же просить?

На снегу хризантему?

Чтоб правило ночью иное светило?

Ах, в небесах незнакомый плясун,

И у мурзилок соски обморожены.

Шестерочка

Железные глазоньки скрытой природы,

Две циферки сонных в лице у хохлатого ибиса:

Единица моя — соловейкова церковка,

И горбата шестерочка, падла, фетинья.

Как пойду без рук, без ног Богу молиться.

И горбата за мной колыбается.

И горбата за мной, падла, шатается.

Сама поскрипывает.

Сама подпрыгивает.

Сама песни поет.

Как пойду на двенадцать зверей за советом.

Как пойду на двенадцать светил за ответом.

И горбата за мной, вертлянская,

И краснится, будто зарянская.

И всю ночь вертится вертушечка,

Пока не закукует кукушечка.

Как пойду по дорожке меж глаз,

А навстречу всё мертвые в чертовых шапочках.

«Вы откуда, друзья?»

«Из шестой из губернии,

Из шестерки-деревни

На шестой на версте».

«А куда вы, друзья?»

«Игогоница, милый, поспела.

Нам пора ерохвоститься».

Эх, Господь, для каждой шестерки

Припаси пожирнее туза.

Петька Ящур

Петька Ящур готовился лопнуть, как будто сарделя.

Мертвым в сахаре быть он хотел, а не мертвым в дерьме.

Тихой праной страна наполнялась, непрочна, как флокс, и кончалась неделя.

Тихой раной влажнела страна. Пионеры готовы к зиме.

Как закружит, как спросит: «Откуда ты, парень, откуда?»

И небесны глисты запищат из кровавых ресниц.

Петька Ящур идет, и, должно быть, готовится чудо.

Его ждет хоровод сероватых горбатеньких сниц.

Как за плечи возьмет, как в глаза и как в щеки заплачет.

Как подаст ему крест замороженной черной рукой.

Петька Ящур идет, и, наверное, что-нибудь значит

Вечный ветер, и голубь, и вечный сплошной беспокой.

* * *

Получил поместье за шишиморство и шпионство.

Хорошее место для забав, прогулок, для ромашничества и шампиньонства.

Здесь происходит легкое и сердечное безо всяких уставов.

Грязь уходит из белого тела, из нутра, из костей и суставов.

Если даже в доме что-то повалится, упадет,

Если будет трещать и в углу диковаться,

Если даже со стола все чашки сметет,

Я буду на стуле сидеть и улыбаться…

* * *

Есть такие темы, которые в стихах поднимать неловко.

Одна из этих тем – аскорбиновая передозировка.

Друг мой Юра пил месяца три,

У него даже началось помутнение хрусталика.

Я пришёл к нему, а он и говорит: «Смотри,

Вот что не позволяет мне превратиться

в окончательного алика!»

И стал пригоршнями глотать витамин С,

В несколько раз превысив суточную дозу.

И улыбка засветилась на его лице,

Как крестик на эмали голубой светится по морозу.

И так это дивно и ласково-хорошо,

И так это просто и убедительно,

Что, когда я к себе домой пришёл,

То пригоршни две витамина С

на тарелку насыпал решительно.

Сначала я витамины глотал, запивал чаем,

улыбался и суетился.

А после словно в прорубь провалился.

Во тьме подлёдной ёршик в морду мне ткнулся.

«Там наверху передавай поклончик!» И улыбнулся.

* * *

За то, что я зомбировал одну девочку,

Меня перевели из школы № 25 в школу для дебилов.

Вот Марьпетровна про Достоевского,

а я рисую крокодилов.

Большие жирные крокодилы сожрут оч. скоро всех вас.

Уже май, уже продают в бочках питьевой квас.

И я за три копейки выпью кружечку.

А вокруг бесконечный тоталитаризм:

болота, нефтяные вышки, и опять болота.

И, кроме как рисовать крокодилов, ничего неохота

* * *

Что ж ты, Сергей Петрович, журналы смотришь, как крокодил?

Найдёшь бабу на картинке и тычешь пальцем, дескать, вот ей бы угодил!

А ты смотри журналы, как зайка Петя,

И поймёшь, что Россия всегда отличалась от иных стран непостижимой любовью к детям.

А ты смотри их, как смотрят северные олени,

И поймёшь, как формируется патриотическое сознание людей разных поколений.

А ты смотри на них, как рыба-прилипала,

А иначе и не врубишься в процесс выращивания конкурентоспособного человеческого капитала.

* * *

Вот когда я учился в 10-ом классе, купил в магазине «Реконструктор» какую-то бормотень.

словносумерекнаплылатень

Пошёл на берег Туры и сидел там с бутылкой весь день.

словносумерекнаплылатень

А рядом лежали сачок для ловли слов и мой духовный кетмень

словносумерекнаплылатень

* * *

В Ишиме пацаны танцевали,

как череда небесных светил.

А в Патрушеве танцевали-спали.

Но один воробьёнком ходил.

В Тюмени быстрое ведение бровями

отличает мастеров тюменского танца.

А в Тобольске дикое трясение грудями

изумляет зашедшего на танцы иностранца.

В Салехарде же, за Полярным кругом,

Уже не пляшут, а ходят важно друг за другом.

* * *

Батюшка даёт по десятке с утра всем мужикам,

чтоб не сдохли с похмелья.

Идут к магазину, а там уже кот пляшет в приступе сродного с бездной веселья.

Что ты, усатый, давай по пивку, хватит скакать, блин, садись на ступени.

Будем живыми, пока дышит день и движутся херувимские тени.

Про нас ещё снимут такое кино, сценарий к какому напишет Миндадзе.

Будет веселие, будет вино, светлая радость и улыбадзе.

Мы льву наваляем, а деве — пистон, и всех нас запишут

в полярны радисты.

Потомки, потомки, молитесь за нас, красивых,

как скейтбордисты…

* * *

В населённом пункте Тягыш

Протекает речка Соловьюшка.

На её берегу сидит малыш

И что-то шепчет цапелю в ушко.

А цапель: хы-хы! глядь-поглядь!

А цапель: ой-ёй-ёй-ёй-ёй!

Пойдём с тобой скоро гулять

Под всей приуральской землёй.

Средь мёрзлых корней и камней

мерцанье подземных планеток.

Средь мёрзлых корней и камней

мы купим подземных конфеток.

* * *

Весна, мой друг, не куль гороху. Её психических вибраций,

Неясных отдалённых гулов сегодня удалось набраться.

Котов, четвероногих братцев, в 15:30 попрошу собраться

Для выяснения того, кто гадит на веранде, для ловли птиц и хлопанья глазами,

Для шевеленья длинными усами, для поцелуев

на мохнатой морде,

И для псалмов царя Давида в Word’e.

Я карлика куплю, усну, уеду в небо (не эффект будет оптический, а действительно в небо уйду).

Всё лучшее с собою заберу в духовность. Тики-диги-ду. Тики-диги-ду.

* * *

Потерялся серый пушистый кот.

Он до этого бухал целый год.

Встанет в полночь выпить 100 грамм и съесть варёное яичко

И машет сломанными лапами, изображая небесное птичко.

А то сядет напротив и пристально-пристально смотрит в глаза.

Знаешь, говорит, меня больше не держат мои тормоза...

Потерялся серый пушистый кот.

Несмотря на статус участника боевых действий,

Он не имеет льгот.

Он мне как-то пожаловался, что совсем не знает отца.

Он просил мочегонное от отёков лап и лица.

А то говорит: сходи в больницу, выпиши для меня феназепам.

Никакого феназепама, гадёныш, я тебе не дам.

Ложись и спи, говорю, а то ты меня задолбал.

И вот наутро серенький котик пропал.

То ли пошёл на дым, то ли уехал в Надым.

* * *

Из квашеной капусты вылез кто-то, пучеглаз и прекрасен.

«Во взгляде на женщину я с графом Толстым не совсем согласен!»

Шарах его ложкой, назад полезай откуда вылез.

Нечего тут рассуждать, тоже мне нашёлся битлес.

А то тебе тут живенько дадут продраться.

Тут криминальное государство, и у него скверная репутация.

Вот года через два тут будет соборная экологическая держава.

Тогда приходи, и базарь, и гуляй по столу моложаво.

* * *

Я всю жизнь проработал битломаном

В маленьких степных казахских городках.

Я постоянно шнырял по карманам.

А деньги пропивал в алма-атинских кабаках.

Мы как-то играли ночью в Тогыз-Кумлак

И тут ворвались менты с пистолетами в руках.

И вот тогда под Землёю запели битлы

На акмолинском и кзылординском языках.

* * *

Вот раз Хемингуэй приехал в Ирбит.

Пошёл погулять на Воскресенскую площадь.

И видит там очень странную лошадь.

Площадь бугрилась балаганами да палатками.

Площадь ревела тысячью голосов.

А лошадь совсем низкорослая, мохнато-монгольская.

Может, думает, — это и не лошадь даже, а огромный кот.

Хемингуэй плохо понимал по-сибирски.

Сомнения его не разрешил ни один чалдон.

Тогда он вздохнул и пошёл в гостиницу пить виски и джин «Гордон».

* * *

Постепенно готовясь к жизни вечной,

Допил бутылку и вышел на конечной.

Во тьме попрятались все ледяные соловьи,

Но сердце уже раскололось от мощной непрекращающейся любви.

Совершенно один я бреду по заснеженной дорожке.

Некому мне оторвать его ручки и ножки.

А в XIX веке здесь, говорят, жил один Сибирский Котище.

И одиноких путников он употреблял себе в пищу.

А в XVIII веке здесь жил Медведь Пахом.

Поймает мента и ездит на нём верхом.

А, если посмотреть далее в глубь веков,

То здесь никого и не было, кроме земляных червяков.

* * *

Помню, в поезде Хабаровск — Москва

Я купил у немых колоду карт.

На одной нарисовано, как на попе Фома

Мчится по снегу без всяких нарт.

Ни волыны, ни денег и ни души.

Так намного легче, вы знаете?

Лишь снятся заледенелые малыши,

Что рукавичками машут в сторону Площади Памяти.

* * *

Надел я ветровку.

Засунул в карман поллитровку.

И на берег пошёл.

Туда, где шиповник растёт.

Где мелкий сентябрьский дождь идёт.

И каждый дождливый день нас ставит на полку.

Втетерил я раз — и другой,

Да только без толку.

Водка вкуса воды с пожухлой листвой.

Подошла собака —

Шлёпает губами, словно мурлыкает потихоньку.

Я понял — не нужно смотреть, кто сейчас завис над моей головой.

* * *

Купил в магазине кильку в томате,

Да и скушал её на автомате.

Купил в магазине водку Вертикаль,

Да и скушал её в месяц жерминаль.

Завтра поедем покупать городок Ишим,

А, кто не спрятался, того растребушим.

Будем гонять по орбите на спутниках Земли,

Пока они ни возьми, да и ни забарахли!

Тогда успокоимся навеки в болотных тех краях,

Куда не довозит растворимый кофе Московская Кофейня на Паях.

* * *

Хорошо бы, если б тихих алкоголиков забирали в рай.

Но, их уводят за тёмный сарай.

И начинается нескончаемый бестелесный автостоп

К неподвижной звезде на северо-восток.

Почему их глаза на старых фото приобретают молочные оттенки?

Это удивительно для страны, где у всех рябиновые щёчки и розовые зенки.

* * *

Я увидел это в фильме.

Как ветер играет занавеской на арфе.

И кровь по венам течёт спокойно, как ветер.

И книги сами заворачиваются в платки.

И листья сами прикрепляются к шапке ребёнка.

И у чиновника пятого ранга на халате проступает квадрат с медведем.

Избы сами врастают в землю и скрываются под землёй.

Так и святые один за одним заполняют каждую улицу.

* * *

Понесло ж меня сызмальства шестилетнего

Из посёлка Яя да в зелёное море тайги.

Там я устал, потерялся и без вести запропал.

А мальчонка был рассудительный, не боялся Бабы-Яги.

Но ночью по небу сухии молоньи и очень страшно, тут не до ги-ги-ги.

Хорошо хоть на голове был тёплый капелюг.

Один день, второй, третий я шёл, как оказалось, на юг.

Ягодок много, вот их и грызу.

На четвёртый день принесло грозу.

Потом-то и солнышко, и радуга, и весёлого воздуха благовидность…

А я, дурашка, до нитки промок.

Кончилась во мне даже моя первобытность.

Я превратился просто в дрожащий комок.

И вдруг из леса выходят трое, как пить, убежавшие зэки.

Очень пристально они на меня уставили совершенно белые зенки.

Ничего не сказали и мимо прошли.

А к вечеру меня какие-то бабы нашли.

Вот и стал я жить дальше и рос, как купырь.

А надо мною немели небеса, да вокруг молчала Сибирь.

* * *

И тогда сказал матрос,

Достав самую длинную из ленинградских папирос:

«Ембаевская теплица — вот где настоящий ад.

На полиэтиленовой крыше скапливается конденсат.

Духота и высокая влажность. Нет ни цветка.

Но приходящим уготован напиток из кипятка.

В теплице сонмы существ, практикующих злобу.

Там не можешь дышать и подобен становишься позорному анаэробу».

И ответил танкист: «Братишка, тебя не пойму!

Ембаевская теплица — субъективная сфера,

Погружение души в её собственну тьму».

* * *

Ловил я раков Божьим Словом

На озере Перевалово.

А братва смеялась над моим уловом:

Они ловили исключительно валово.

Поставят машину фарами к воде,

А сами беседуют о девках и прочей ерунде.

А раки, словно узрев сияющую субстанцию Ци,

Выходят из воды строем, как живые мертвецы.

Два часа ночи. Игорь шепечет в телефон:

«Это военная разведка, Чечня».

Отвечаю: «Это рачьи места, Русня».

Игорь вмазался розмарином и забрался в свой чёрный шкаф,

Ибо палево кругом, а он на шифрах.

А раки идут и идут,

Как строители Беломорканала.

Они когда-нибудь нас взорвут

При помощи своего донного аммонала.

* * *

Бесконечная жизнь в домах кисельного цвета.

Да бесконечная жизнь в домах горчичного цвета.

В посёлках, названья которых скоро забудутся.

Однажды выйдешь на перекрёсток дорог в одной рубашке.

И в голову не придёт, что нужно одеться потеплее, от ветра закутаться.

И вдруг увидишь, что висит над тобой неведомая планета,

На вид совсем не страшная, словно из жёлтого вельвета.

Вот тут понимаешь, что иссяк твой биопотенциал,

Что в холодном мозгу нет ни одного биотока.

Ничего, что на прощанье жаворонок в небе не станцевал.

Ты уже вырвался из этого осеннего потока.

* * *

Маленькая моя кошечка по имени Офелия

Катает по жёлтым листьям мёрзлый клубень картофелия.

Катает этого маленького урода,

Словно маленький юпитер, маленький шарик из водорода.

А сама улыбается, как счастливая невеста.

Этот мир для живущих слишком сложное место.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Клубничное время" повесть. Общее время звучания: 2 часа 30 минут.

Фото 93з Континент 77
"Континент" №77 - первая публикация повести "Клубничное время"
* * *
Зазвонил телефон, Зипер пошарил, не раскрывая глаз, и нашел трубку. Какой-то незнакомый голос прокричал: «Включай радио, соня!» - и раздались короткие гудки. Зипер проснулся, и не сразу понял, что звонили не ему, а отсутствующему хозяину квартиры. «Что там такое еще стряслось?» подумал Зипер, набрал номер приятеля и узнал о гекачепистах. Пошарив в холодильнике, в кухонных шкафах, он нашел спиртовую настойку шиповника, опохмелился, вышел на улицу и поехал на метро в центр, чтобы поучаствовать в происходящем.

Проезжие части центральных улиц и площадей, по которым бродил Зипер, обычно выметенные шинами мчащихся автомобилей, были заставлены шеренгами бронетранспортеров, запружены народом, усыпаны мусором. Пыль, натертая гусеницами, несла какой-то аллерген. Зипер начал чихать и никак не мог прочихаться, а жилистые, пронизанные варикозными венами, ноги сами несли его туда, где назревали главные события - к Белому дому. Еще не было баррикад, да и народу было немного, а Зипер уже шастал вокруг, и встретил приятеля со студии, который когда-то готовил батальные сцены в «Карателях», а сейчас набирал бойцов в оборону. Зипер обрадовался, записался, а вскоре ему досталась снайперская винтовка. Его поставили, вернее положили у одного из окон, и он стал оглядываться, осматривать окрестности через оптический прицел.

Не страх, а какой-то восторг возможной смерти пронизал его, когда в окнах здания СЭВ высмотрел он трех или четырех снайперов, которые, как ему показалось, метили прямо в него. Если бы началось, он, наверное, и стрелял бы, но не по цели, а так, для острастки. Умереть Зипер собрался твердо именно здесь, перед своим окном. Жрать и даже пить не очень хотелось, но курил он одну за другой. «И убьют по огоньку», - думал Зипер, но все равно курил - сигарет было вдоволь.

Ночью глубокой, когда его сменили, он не лег спать, а выбрался из здания, ходил от костра к костру, и радовался, видя столько сияющих, одухотворенных значимостью происходящего, лиц.
Зипер говорил не переставая, не слушал, что говорили ему - выговаривался за молчаливое дежурство. На вторую ночь он почти потерял голос. Спал он за все дни противостояния только один раз в кресле. Его будили, добудиться не смогли, и вместе с креслом перенесли за угол - по стратегии коридорной обороны мебель надо было передвинуть именно туда.

Когда путч закончился Валентин Иванович Мишавкин, по кличке Зипер, пошел в церковь в Коломенском, поставил свечку за два рубля и поблагодарил Иисуса Христа, что уберег его от погибели.



http://alikhanov.livejournal.com/36503.html - "Встретимся на Таити", "Счастливчик" - режиссер Валентин Мишаткин (прототип "Зипера"

http://alikhanov.livejournal.com/33718.html
"Игры в подкидного" - "Клубничное время" - судьба героев и исполнителей

3.

Москва набирала в больные легкие воздух свободы. Плохо одетые женщины, еще неделю назад послушно просиживающие положенные часы на открытых партийных собраниях, сейчас, продев руки сквозь бретельки пустых провизионных кошелок, вместе с мужчинами, которые положили на асфальт свои портфели и папки, образовали огромный живой круг по Старой площади, улице Разина и переулкам, оцепив весь огромный комплекс зданий ЦК.
И это было не простое стояние, это была боевая цепь, досматривающая всех выходящих и не пускающая никого внутрь.
Первые, вторые, третьи секретари, их помощники, первые, вторые, третьи инструкторы - по промышленности, по идеологии и пропаганде, по обороне, по образованию, по сельскому хозяйству, отделы кадров, работники первых (секретных) отделов, общие отделы, отдел партийного контроля, народный контроль, - все те, которые решали по всей стране и по всему ближнему зарубежью все политические, политические, финансовые, правовые, строительные, жилищные, информационные, кадровые вопросы, - эти легионы и легионы партфункционеров в одночасье, положив в кейсы памятные безделушки со своих столов, рассеялись, разошлись по домам.
И какой-нибудь инструктор, по одному звонку которого заводы во многих регионах начинали производить новую систему вооружения, подвергался личному досмотру домохозяйки, которая чуть ни плевала ему в глаза.
На Лубянской, в тот день еще Дзержинской, площади собирались оживленные молодые люди, чтобы к вечеру повергнуть символ организации, намедни представлявшей собой на земле силовой полюс зла.
В районных комитетах партии, в которых еще совсем недавно униженные старики и старухи сидели в залах для заседаний, заполняя листки с просьбами разрешить обмен допавловских крупных купюр, а потом часами ожидали вызова на спецкомиссию, в этих самых райкомах, которым по территориальному признаку подчинялись абсолютно все учреждения, расположенные в округе - университет, детская больница, мануфактура, рыбное министерство, консерватория и т.д., и ими же контролировались все жители каждого района, теперь торопливо уничтожали директивные документы.
Остались пустые, огромные опечатанные здания.
Осталась связь, пользуясь которой можно было из мчащегося по Калининскому проспекту автомобиля отдать боевой приказ подводной лодке в Ледовитом океане.
Остались противоводородные подземные бетонные норы с десятилетним запасом пищи, воды и воздуха.
Остались счета в банках Люксембурга, Лихтенштейна, Ганы, Швейцарии.
Осталась неизвестно кому теперь принадлежащая собственность - гостиницы, типографии, газеты, производства.
Осталась выпотрошенная, разоренная, растерянная Россия и обманутые, обозленные, обездоленные ее соседи.
Осталось население, не знающее, как себя прокормить, лишенное чувства ответственности, необязательное, неумелое.
Остались вытравленная почва, обмелевшие реки, высохшие моря...
У тех же людей, которые все эти темные десятилетия печатали, закладывая в каретку по семь-восемь листов бумаги - до слепого экземпляра, Платонова и Булгакова, Пастернака, Солженицына и Шаламова, размножали на ротапринтах подпольные газетки, переснимали и печатали книги Авторханова, Джиласа, Воронеля, у всех тех, кто сидел в лагерях и тюрьмах за манифест технократов или за прикнопленную на дверях агитпункта листовку, было ощущение, что все эти долгие годы они боролись с оборотнями...


* * *
Жора в междуцарствие, когда еще непонятно было, чья возьмет - горбачевская, ельциновская ли сторона, оправдал с лихвой вложенные в переворот семь миллионов. Он, да и партнеры его все телефоны, факсы пообрывали, дружкам своим брайтонским знать давая, мол, валите, не упустите момент. И ребята, конечно, откликнулись и поднажали - со складов тайваньских за доллар - в тогда он еще двадцать рублей стоил - весь лежалый товар - зонтики, курточки дождевые, косметику разовую, тапочки - закупили и обносившимся победителям за 300 рублей этот мусор толкнули, то есть за пятнадцать долларов, - прибыль с одного оборота 1500 процентов! Обалдели ребята от счастья - крутят и крутят операции эти, партию за партией самолетами, поездами, контейнеровозами. И этот рублево-долларовый тайфун, под запарку победную, завертелся, засосал и втянул в себя все денежки кровные наши и превратил их в труху.
А напоследок академики горбачевские, в юношестве своем экономику социализма изучавшие, смотрят, что же это такое деется, и думают: вот неплохая тема для аспирантов будущего набора. Невдомек было олухам, что времени-то у них самих уже не осталось.
Хоть бы Рая - уж на что ушлая баба - чего сообразила; так нет, и она все прошляпила.
И началась девальвация - пять, шесть, десять процентов в неделю. Жора чувствует, что он в рай попал. Берет 100 миллионов в кредит на месяц за ничтожный тогда процент, покупает тысячу вагонов все равно чего - не глядя, через месяц продает, кредит возвращает, а 100 000 000 на свой собственный счет кладет - глаза протрет, неужели эти циферки на бумаге - его бабки? Да! Да! Его! И опять крути их, крути, ах, красота какая...


"Клубничное время" - "его повесть А.И. читал и весьма одобрил" - записка Игоря Виноградова.
SAM_0018

Повесть висит на 140 тысячах сайтов - https://yandex.ru/search/?text=%D0%BA%D0%BB%D1%83%D0%B1%D0%BD%D0%B8%D1%87%D0%BD%D0%BE%D0%B5%20%D0%B2%D1%80%D0%B5%D0%BC%D1%8F%20%D1%81%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9%20%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2&lr=213

Сериал "Игры в подкидного" снятый по повести - на 100 тысячах сайтов -
https://yandex.ru/search/?text=%D0%B8%D0%B3%D1%80%D1%8B%20%D0%B2%20%D0%BF%D0%BE%D0%B4%D0%BA%D0%B8%D0%B4%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D1%81%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9%20%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2&lr=213

Виктор Проскурин, сыгравший главную роль Клубники -
SAM_0688

Диск с повестью "Клубничное время", вышедший тиражом 100 000 -
SAM_0006

Статья в газете "Известия" о повести "Клубничное время"
SAM_0015

В ред_Континента Виноградов  Алиханов
Фото В редакции "Континента" с главным редактором Игорем Ивановичем Виноградовым.

В журнале "Континент" были опубликованы:
"Клубничное время" - повесть, номер журнала 77.
"Свистишь-престиж" - повесть, номер журнала 93.
"Оленька, Живчик и туз" - роман, номер журнала 109.

Игорь Виноградов "Физиология Клубничного времени" http://alikhanov.livejournal.com/240242.html

"Клубничное время" - том избранной прозы в изд-ве "Терра" и гонорар за него -
http://alikhanov.livejournal.com/118730.html

История создания моих песен

СУФЛЕР


Прослушать или скачать Валерий Леонтьев Суфлер бесплатно на Простоплеер
Музыка Владимира Шаинского
Стихи Александра Жигарева, Сергея Алиханова

В 1986 году Валерий Леонтьев выпустил миньон-пластинку под названием «Суфлер».
"Сегодня в Кремле «тов. Брежнев» принял индийскую делегацию... за французскую" – подобными анекдотами в те годы полнилась Москва.
Страной правили склеротики, и песня «Суфлер» была мягким намеком на эти грубые обстоятельства. Сейчас этот намек уже не прочитывается, но текст получился забавный.

Раз шла на сцене свадьба, и кто б подумать мог
Замолк жених, замолкла и невеста.
Из всем известной пьесы забыли диалог,
Который знаю я с любого места
И хочется сказать мне в нелепой тишине
Когда актер вдруг стал немым как рыба:
Твоя плохая память дает работу мне
И всем вам за забывчивость – спасибо.

Припев.
Я к публике всегда спиной сижу
И зрители меня не замечают
Но что в суфлерской будке я шепотом скажу
На сцене в полный голос повторяют.

Актриса эта в жизни давно моя жена
На сцене выйдет замуж за другого
И на меня с надеждой оглянется она –
Я подскажу ей ласковое слово.
А если чуть промедлю - мне попадет вдвойне
От всех и от жены законной – ибо
Ее плохая память дает работу мне,
И всем вам за забывчивость – спасибо.

Пластинка Валерия Леонтьева 1986 года так и называлась "Суфлер" -
http://ru.wikipedia.org/wiki/%C4%E8%F1%EA%EE%E3%F0%E0%F4%E8%FF_%C2%E0%EB%E5%F0%E8%FF_%CB%E5%EE%ED%F2%FC%E5%E2%E0#.D0.A1.D1.83.D1.84.D0.BB.D1.91.D1.80_.281986.29

ЗВЕЗДА ЖЕЛАНИЯ
слова Сергея Алиханова
Музыка и исполнение Аркадия Укупника

К Аркадию Укупнику успех пришел поздно. Замечательный мелодист, он не мог пробить "худсоветы" на фирме "Мелодия" и на радио, на которых заседали тогда заносчивые музыкальные мэтры. А без худсовета записать песню на студии было невозможно. А профессиональных записывающих студий в стране было тогда меньше десятка.
Аркадий долгие годы работал бас-гитаристом в гастрольном коллективе Юрия Антонова, работал на "с Максимом Дунаевским, был аранжировщиком, но все на вторых ролях. Из-за крайней творческой неудовлетворенности Аркадий часто болел, и у него открывалась язва. Мы с ним дружили, и я навешал его в клинике на новом Арбате.
"Звезда желания" – первая песня Укупника, которую мне удалось тогда "пробить" через худсовет. Мелодия этой песни настолько проникновенная, что даже «сам Богословский» не решился ее зарубить. Надеюсь что, когда Аркадий Укупник будет выпускать свой ретро-альбом, он включит в него и эту песню.

ЗВЕЗДА ЖЕЛАНИЯ

Среди пленительный орбит
В ночи – от края и до края
Звезда желания летит,
Другие звезды затмевая.
И только мы одни с тобой
Гуляли в опустевшем парке
И видели над головой
Златоволосый прочерк яркий.

Припев:
Летит, летит звезда,
Сгорая без следа.
Продолжит путь ее
Желание твое.


Когда ты знаешь, что желать -
Звезда не даром пролетела.
Ты все успеешь загадать,
Пока она не догорела.
Пока еще летит звезда
Над вечереющей землею,
Ты пожелай, чтобы всегда
Мы были счастливы с тобою.


Прослушать или скачать Аркадий Укупник Летит звезда бесплатно на Простоплеер



ТЕЛЕФОННЫЙ РОМАН
Слова Сергея Алиханова
Музыка Игоря Пушкарева

Однажды, загорая на берегу одной из подмосковных речек, я услышал из динамиков рядом стоящего автомобиля эту свою песню в незнакомом исполнении. Оказалось, что на этот раз "Телефонный роман" исполняет "Петлюра", который, конечно, на обложке забыл указать авторов. Исполнял эту песню и "Ласковый май" и так же выдавал ее за свою. А песня эта впервые вышла в 1985 году на моем авторском диске «Фристайл». Диск был назван по одноименной песни Михаила Муромова.
За красотою в извечной погоне
вдруг человек совершает прыжок
И возникает на солнечном склоне
Снежный цветок…
Название этой песни вскоре взяла себе группа «Фристайл». Да и сама песня «Телефонный роман» перестала исполняться пиратами, только когда на телефонных аппаратах исчезли наборные диски, появились кнопки, и технические привязки устарели. Но, как говорится, плохое не украдут. А песня «Телефонный роман» родилась из жизни: я ошибся в наборе цифр и познакомился с девушкой, которой эта песня и была посвящена.

Мы сидим по домам
И никто не с кем не знаком
Телефонный роман
Пусть начнется вот этим звонком
В одинокой стране,
Посреди несуразного дня,
Ты звонила не мне,
Но я знаю – искала меня.

Припев:

Накрутишь ты номер любой,
Реле ошибется как надо,
И влюблюсь я в голос твой
С первого звука, как с первого взгляда.


И пойдешь ты на риск,
Слыша голос, в зная в лицо.
Пусть же крутится диск,
Как фортуны моей колесо.
Не поможет никто,
Если сам не поможешь себе.
В телефонном лото
Номер мой выпадает тебе.

Поет Игорь Пушкарев - автор музыки с пластинки "Фристайл"
http://alikhanov.livejournal.com/875260.html


Прослушать или скачать Ласковый Май Телефонный роман бесплатно на Простоплеер

ЖИЗНЬ – ЭТО БАЛ

После концерта в костюмерной зала "Россия" я прочел Эдите Пьехе текст песни "Жизнь – это бал" Это была подтекстовка моя песни Северина Краевского. Эдита Пьеха записала мой телефон, но позвонила мне только года через три, когда я уже давно перестал надеялся, что она будет исполнять эту песню с моими словами. Я привез ей текст – опять в костюмерную ГЦКЗ "Россия".
- Почему Вы мне сразу не позвонили? – удивился я.
- Я только сейчас решила исполнять эту песню, – объяснила мне Пьеха.

Профессионалы никогда и ничего не забывают.

ЖИЗНЬ – ЭТО БАЛ

Сколько пленительных танцев на свете –
Фанданго, фокстрот, болеро.
Кружимся мы на зеркальном паркета
Льется свечей серебро.
Снова под сводами музыка грянет,
Люстр затрепещет хрусталь.
Если же сердце однажды устанет -
Бал покидать будет жаль.
Мы и сейчас как на свадебном снимке,
Каждый доволен и рад.
И конфетти, а быть может снежинки
Плавно на плечи летят.
Бьется душа, словно птица в полете.
И пока час не настал
В танцах веселых, в упорной работе
Жизни продолжится бал.

Припев:

Жизнь – это бал
На который лишь раз приглашают.
Ты станцевал, но опять музыканты играют.
Сотни зеркал отражают счастливые лица
Жизнь – это бал и закончится бал, как ни длится.


Много в буфете напитков и снеди –
Только всего не купить.
Много чудес небывалых на свете,
Стран, где б хотелось пожить.
В платьях вечерних проносимся мимо
Или в сорочках простых,
Музыка времени неповторимо
Вечно звучит для живых.

О, ГАВАЙИ!..
Слова Сергея Алиханова
Музыка Петра Подгородецкого, Сергея Алиханова

В 1986 году я работал в кооперативе по производству "корнетиков" – трубочек-конусов из латуни, через которые выдавливают крем и украшают торты.
Эта работа – не сахар.
Надо нарезать листы латуни, нащелкать ножницами по металлу зубчики, загнуть трубочки киянками (деревянными молотками) на стальных конусах, запаять трубочки, зачистить каждый "корнетик" напильником и потом отполировать. Комплект из десяти корнетиков стоил тогда двенадцать рублей оптом.
Работая по 14 часов в день, за три месяца я изготавливал 200 комплектов.

Но тут «товарищ Горбачев», брал разгон перед своей "перестройкой", и выпустил один из первых своих "мудрых" указов, запрещающий частнопредпринимательскую деятельность.

Нагрянула милиция, разгромила кооператив, отняла листы латуни, напильники, паяльники, конфисковала олово, вылила кислоту в туалет. А по телевизору как раз показывали, как «Горби» со своей Раей красовались по всему миру, и кажется, даже загорали в то лето на Гавайях.

Так родилась песенка, которую Петр Подгородецкий в составе "Машины времени" пел на стадионах. Когда к Петру Подгородецкому – к певцу и композитору подходили представители местных "органов" и строго спрашивали:
"Ты хоть понимаешь,что ты поешь?"
Подгородецкий остроумно отвечал им:
- Все поют, и я пою.
И действительно в тот год стадионы в один голос пели:
"Наша Рая на Гавайях загорая, всем нам шлет коммунистический привет…"

Любопытно, что текст песни родился у меня вместе с нехитрой мелодией – я напевал ее, стуча киянкой и загибая трубочки для крема.

Когда Подгородецкий взял эту песню в программу «Машины времени» – то я напел ему и мелодию, и попросил Петра, что если он не напишет другой мелодии, то мне бы хотелось, чтобы он взял бы меня в соавторы по музыке.

Самое удивительное, что когда много лет спустя, я проверил рапортички в Российском авторском обществе – оказалось, что Петр Подгородецкий так и сделал!

Так я стал соавтором (!) самого Петра Подгородецкого по музыке.



О, ГАВАЙИ!…

Там пол года лето
А пол года весна.
Где это где это? -
Не своди меня с ума.
Там растут кокосы
И чего там только нет.
И на все вопросы
Найден правильный ответ.

Припев:

О, Гавайи, уголок земного рая,
О, Гавайи – лучше места в мире нет.
Наша Рая
на Гавайях загорая
Шлет нам всем коммунистический привет.


Небо голубое.
Темно-синий океан.
Солнце, шум прибоя
И свобода как дурман…


Прослушать или скачать Наша Рая На Гаваях Отдыхает бесплатно на Простоплеер

Дмитрий Плахов - в "Новых Известиях"



Часто давая названия стихов по латыни, Дмитрий Плахов как бы подчеркивает, что со времен Древнего Рима и суть вещей, и сущность человеческих взаимоотношений кардинально не изменились. Чего не скажешь о форме...
Сергей Алиханов

Дмитрий Плахов родился во Львове в 1972 году. Окончил Московский педагогический государственный университет.

Стихи публиковались в журналах: «Арион», «Современная поэзия», «Litera_Dnepr», «Сибирские огни», «Урал», в журнале «Лиterraтура» и во многих других Интернет-изданиях.

Автор поэтических сборников: «Черношвейка», «Tibi et igni», «Вымирание видов».

Творчество отмечено: Волошинской премией, премией имени Николая Гумилева «Заблудившийся трамвай», лауреат «Премии 12».

Член Союза писателей Москвы.

На поэтической «Премии 12», которая отличается особой тщательностью работы жюри, выставляющего оценки по трехзначной шкале, Дмитрий Плахов занял четвертое место среди почти тысячи поэтов! — сразу после наших авторов. — Михаила Свищева, Нади Делаланд и Даны Курской ( слайд-шоу https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10220565224863583/).

Просодия Плахова так и искрится ложными противопоставлениями, антитезами, подметающими фальшь. Приливы и отливы — литораль — на прибрежном «клочке» житейского море-океана, аналог времени, стирающего по Бродскому «собственные следы». Смыслоутверждающий пафос, порой еще столь милый нашему пусть и меркнущему социалистическому сознанию, вчистую побежден в его стихах абсурдностью.

Колокол, который, вроде совсем еще недавно по ком-то звонил, сменился трелями залихватского колокольчика. Разлюли-малиновый веселенький звон знаменует только ухарское, навсегда разбитное катание:

и не то чтобы дело а так пустячок

ямщиковая песнь оседлав облучок

ту что в младости зычно орали

чем ты жив человече бобовый стручок

да пожухлый початок да тухлый рачок

на пустынном клочке литорали…

в эти годы командовал кто-то полком

или перья вострил раскаленным штыком

а теперь что обманутый дольщик

ты висишь между плинтусом и потолком

о гражданка судья подскажите по ком

заливается ваш колокольчик


Collapse )

Андрей Высокосов: "...И смерть была б убита в живот из автомата" - в "Новых Известиях"



Культура, пост-культура, сакральное ли профанное искусство, гипер-поэзия — как ни назови, все равно чувствуешь, ощущаешь — через стихи Андрея Высокосова — свою сопричастность и происходившему, и происходящему.
Сергей Алиханов

Андрей Высокосов родился в Москве в 1966 году. Окончил Литературный институт имени М. Горького. Автор стихотворных сборников: «Автопортрет с распростёртыми объятиями. Девяносто одно стихотворение в стихах» и «Нам песня стоит ли жить помогает», вышедших в издательстве «Стеклограф». Работает корректором.

Недавно поэтический подвижник и просветитель Москвы, главный редактор издательства «Стеклограф» Дана Курская, прекраснейший поэт и наш автор, разослала приглашение: «Приходите завтра в Фонд «Нового мира» в 19.00 на презентацию сборников одного из моих любимейших поэтов - Андрея Высокосова! Издательство «Стеклограф» представляет нечто невероятное - этот замечательный поэт с первых строк пленил мое сердце. Его нет в социальных сетях, и его имя не встретить на афишах литературных мероприятий. У меня есть возможность познакомить вас всех с по-настоящему крутым автором. Отчаянно рекомендую!!!»

И действительно, стихов Андрея Высокосова я не нашел в Сети, и даже на портале «Стихи.ру» - страница удалена автором!

В высшей степени заинтригованный, я поспешил на Творческий вечер, где повстречался со многими московскими поэтами. Презентация получилась трогательной, слайд-шоу: https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10220812843213887/

Когда-то, перелетев через Атлантический океан, и оказавшись на другой стороне Земли, Иосиф Бродский написал: «номера телефонов прежней и бегущей жизни, слившись, дают цифирь астрономической масти». Крылатый конь Пегас — символ поэзии, летит над пространством и океанами, но главное — летит над временем. Наша краткая эпоха вместила смену социальной формации, кардинальные изменения общественной среды, породила существенные ментальные и языковые метаморфозы, которые тоже можно назвать «астрономическими».

Жизнь поэта в эпоху перемен, и его творчество порождает связи в текстах, организуемые с помощью внутренних лирических гиперссылок, невольно всплывающих в памяти, и наслаивающихся на эсхатологические перемены. Лирика Андрея Высокосова — своеобразная внутренняя интертекстуальность, порожденная языковыми реминисценциями на подсознательном уровне:

за бесцельно прожитые годы

лично мне мучительно приятно

вот прошла собака без породы

а потом она прошла обратно

Даже суровая фразеология тоже лирическая гиперссылка:

ни души в глубине души

все ушли на холодный фронт

да и были все алкаши

ладно утром начну ремонт...

или

…а когда трава подрастёт

и созреет в глазу бревно

из ночных узнаю газёт

что везёт мне причем давно

В строфы поэта, словно примочки, внедряются тексты лозунгов, агитаторских шаблонов соцразлива. Порой не разобрать — впрочем это и не важно, какой текст первоначальный, а какой поясняющий. Тексты разных эпох утратили связь, потому что слились в один - цезуры заменили швы:

что ты спешишь что у тебя нет время

нет воздуха нет дома нет семьи

что у тебя лесной родник где темя

и что ты должен строго до семи

вернуться в эту чёртову казарму

где ангелы ночуют взаперти

и духи жрут во сне по килограмму

конфеток шоколадных ассорти

Культура, пост-культура, сакральное ли профанное искусство, гипер-поэзия — как ни назови, все равно чувствуешь, ощущаешь — через стихи Андрея Высокосова — свою сопричастность и происходившему, и происходящему:

слушаю тяжёлый рок

чтоб наслушаться им впрок

попадёшь случайно в рай

серафимы то и знай

будут сладко так дудеть

до скончания и впредь

лучше бы конечно в ад

из окна под сталинград

но и там одна нетленка

лещенко или шульженко…


Collapse )

Екатерина Полянская: "И разглядим вечность внутри мгновенья"


Выворачивая бытие на изнанку, Полянская, тем не менее, остается интровертом — озарения ей являются внезапно и свыше, кажется, что в этом суть и тайна ее творчества.
Сергей Алиханов

Екатерина Полянская родилась в Санкт-Петербурге. Окончила Санкт-Петербургский Медицинский государственный Университет имени И. П. Павлова. Автор поэтический сборников: «Бубенцы», «Жизни неотбеленная нить», «Геометрия свободы», «Сопротивление», «Воин в поле одинокий», «На горбатом мосту», «Метроном».

Екатериан Полянская - лауреат Конкурса «Пушкинская лира» (Нью-Йорк 2001), лауреат Премий: Н. Гумилёва 2004, А.А. Ахматовой 2005, М.Ю. Лермонтова 2009, «Литературная Вена» 2012, П.П. Бажова 2013, Бориса Корнилова 2015.

Член Союза писателей России.

Творческий вечер Екатерины Полянской недавно прошел в Музее-квартире Алексея Толстого и был посвящен выходу сборника стихов «Метроном» - слайд-шоу -

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2699487090107612&id=100001390421856

С новым сборником Екатерина Полянская старается познакомить всех своих читателей. В середине ноября прошлого года ее Вечер прошел в Минска - видео выступление, прекрасно снятое Валентином Маслюковым:

https://vimeo.com/373459087/506ed6410a?fbclid=IwAR24TGLVtvDtNXRsUib3HCQHLgJMhyANSO2nV82beNPcHop_tPKpHJea-Fw

Просодии Полянской свойственна восходящая градация смыслов — строфы рождаются и, кажется, сами собой выстраиваются в порядке усиливающихся значений:

Странный шум за стеной сырою –

Словно бы в обреченную Трою

Вкатывают коня.

Даже не соблюдая приличий

Мир меняет своё обличье

И вытесняет меня...

Резкий удар о ладонь ладони,

Медленно погружается, тонет

В бесконечности взгляд.

Воздух ещё меж нами трепещет,

Но за спиною теснятся вещи,

Путь преграждая назад.

Я не вернусь. Моё время сжалось.

Кровь двойника с моею смешалась.

Я закрываю счёт.

Звон стекла, фейерверк осколков...

Первый шаг – больно. Второй шаг – колко.

Третий – уже полёт…

Выворачивая бытие на изнанку, Полянская, тем не менее, остается интровертом — озарения ей являются внезапно и свыше, кажется, что в этом суть и тайна ее творчества. Но душу — и тут уже в полной самоосознанности! — «спрячь подальше». Необходимость выжить, оставаясь творцом, важнее всего. Чтобы, наперекор трагедийности судьбы, поделиться сокровенным опытом:

Осторожнее! Ведь и сейчас, может быть,

Жестом, взглядом ты выдаёшь невольно

То, что ты действительно можешь любить,

То, что тебе в самом деле бывает больно.

Вещи твои перетряхивают, спеша.

Что тебе нужно? – Ботинки, штаны, рубаха...

Это вот спрячь подальше – это душа,

Даже когда она сжата в комок от страха.

Мне как читателю, порой кажется, что стихи Полянской воспринимаются мной не через бумажный или электронный носитель. Строфы рождаются непосредственно в момент прочтения — сливаясь через зрительное восприятие в единый поток уже моей собственной читательской речи. Внутренний диалог с автором настолько захватывает, что пронзительный текст кажется собственным пережитым опытом, и таким парадоксальным образом теряет авторство, и может быть, это единственный путь к полному единению.

Екатерина Полянская любезно ответила на несколько вопросов нашей редакции:

- Между санкт-петербургской и московской поэзией существует общепризнанное различие. Наш автор Евгений Рейн — учитель Бродского, вот уже пол века живет в Москве. В далеком 1973 году я приходил к Рейну в гости, в Раскольничий мужской монастырь, в Сокольниках, который в двадцатые «пустили под жилье», и где он жил тогда в бывшей келье. Но Евгений Рейн, несомненно, был и остался поэтом санкт-петербургской школы. А в чём тут дело?

- Санкт-Петербургская (ленинградская) поэтическая школа, действительно, имеет свои отличия. Конечно же, лучше и полнее всего об этих отличиях знают литературоведы, поэтому от себя я тут могу добавить только весьма высокую требовательность к форме и стройности стиха, строгость и даже некоторую его «графичность», избегание «рваных страстей» и чрезмерной «душевности» (но не духовности!) в стихе. Почему человек, переехавший из Санкт-Петербурга, остаётся петербургским поэтом? Я лично думаю, что это связано с очень своеобразным genius loci (гением места) этого города, его духом, энергетикой, даже, я бы сказала — мистикой. Здесь всё - своеобразные природные условия, абсолютная феноменальная архитектурная гармония, неоглядные водные просторы Невы и Финского залива, и трагическая, героическая история. Все это влияет на чуткого человека, на поэта, и навсегда накладывает отпечаток на его творчество. И куда бы поэт потом ни переехал, всё остаётся в его душе, неразделимо с его стихами (о чём бы они ни были написаны). Изгладиться это может только тогда, когда исчезнут сами стихи.

- Вы врач по профессии. Врачами были Антон Павлович Чехов и Михаил Афанасьевич Булгаков. Григорий Горин, Аркадий Арканов прекраснейшие писатели, когда-то мои партнеры по бильярду тоже работали в скорой помощи, и были врачами. Какой отпечаток накладывает Ваша профессия на Ваше творчество?

- Действительно, многие писатели были изначально врачами. Почему так? Думаю, потому что эта специальность позволяет видеть очень много разных человеческих судеб, постоянно сталкиваться с человеческой болью. Это — очень серьёзный жизненный опыт. Чужие судьбы и чужая боль постоянно вступают с неравнодушным человеком в резонанс, отзываются в нём, и, если у него есть «писательская жилка», скрытый талант, этот талант проявляется и заставляет в итоге человека начать писать прозу или стихи.

- Сейчас в мире много гендерных и феминистских проблем. В то же время в поэзии, если не знаешь заранее, по стихам зачастую не сразу и определишь, кто же автор стихов — мужчина или женщина. Под началом Риммы Казаковой я работал референтом. Она была очень жестким и строгим руководителем, но в то же время ее поэзия была чисто женская. Белла Ахмадулина – моя первая поэтическая любовь - в Переделкино много общалась с моей матерью. Белла была поэтессой. А сейчас даже слово это не принято произносить. Как так получилось?

- Вы знаете, я очень далека от гендерных проблем (в силу наличия других — более серьёзных для меня), и почти никогда об этом не задумываюсь. Но я знаю, что, действительно, многие пишущие женщины не любят, когда о них говорят «поэтесса». Меня, кстати, это слово нисколько не задевает — мне всё равно, как называют меня по принципу - «хоть горшком назови, только в печку не ставь». Но, видимо, причины для негативного отношения к этому слову, всё-таки, есть. Во-первых, это чисто фонетическая причина. Если слово «поэт» звучит очень лаконично и просто, то «поэтесса», пожалуй, и правда — несколько вычурно (недаром единственное подобное словообразование — «метресса»). И, возможно, именно эта некоторая претенциозность звучания, заставляет относиться к слову настороженно. Во-вторых, есть ещё причина, которая создана не женщинами — поэтессами, а мужчинами — поэтами. Потому что именно мужчины — поэты (как правило, склонные к некоторому снобизму) внесли в это слово тот иронический, даже уничижительный оттенок, из-за которого теперь многие пишущие женщины и стесняются этим словом называться. И начало это происходить как раз где-то в 80-е годы, а сейчас просто укрепилось. Я лично знала нескольких весьма уважаемых мужчин-филологов (один из них работал редактором толстого журнала), которые так и говорили: «если настоящие стихи — поэт, а если «дамское рукоделье» — поэтесса». Думаю, что вот поэтому так и произошло.

Творчеству Екатерины Полянской посвящено множество статей.

Наталья Савушкина, писатель и критик: «... стихи, словно насквозь пронизанные «городским неуютом» и в то же время продуваемые вольными степными ветрами. Два образа, две ипостаси земного бытия лирической героини – каменный город, принуждающий разделить тяготы суетной жизни, и вольный простор, степь, на худой конец «просто сад», – находят «точку пересечения», общую ноту, свой единственный компромисс в образе ветра. Ветер – повсюду, точнее, повсюду его ищет лирическая героиня, как точку отсчёта, словно настраивая по нему свой внутренний камертон. Ветер «незряче» расшвыривает листья, как судьбы. И наоборот.

Стихи эти кажутся горькими, как лекарство. Но их не назовёшь лекарством от меланхолии, скорее именно она служит лекарством от других душевных недугов: корысти, неискренности... эгоцентризма...

Окружающий мир неуютен, холоден, колюч. Невозможность найти гармонию с миром внешним побуждает лирическую героиню к усиленному внутреннему поиску. Некая приговоренность, фатальность, сродни безысходности, сквозит вместе с холодным ветром в строках...».

Марина Котова поэт и критик, поделилась в журнале «Москва»: «Поэзия Екатерины Полянской похожа на питерские улицы в щемяще-тоскливую пору ноября с сырым промозглым ветром, с желтой липкой грязью на тротуарах. Питер дышит в ее стихах, город в развалинах, с уцелевшими величественными фасадами, за которыми скрывается нищета настоящего. Питер Полянской — это город полупризрачный, с нежитью-шишигой под горбатым мостом и одновременно реальный. Кажется, поэзия Полянской вобрала в себя всю тоску современного человека, все болезненные рефлексии, страхи, всю неуверенность его в будущем…

Свет в ее стихах «неверный», «сизовато-рябой, голубиный», «тихий», «призрачный». Обилие полутонов создает ощущение некоей зыбкости мира, неустроенности. Чувство бесприютности, потерянности, зябкости не оставляет лирическую героиню Екатерины Полянской, стоящей на сквозняке бытия.

Для Полянской характерен интерес к простой, несуетно текущей мимо жизни, к павшим, к пьяницам, отжившим свой век старухам, спорящим «хрипящей изнанкой наружу» больным старикам. Возможно потому, что тема памяти важнее для автора, чем настоящее…

Расширение поэтического мира и своеобразное сжатие времени в поэзии Полянской происходит за счет использования мифических образов…

Обилие реминисценций, явных и скрытых, расширяет художественное пространство, выводя автора на новые уровни понимания мира и места человека в этом мире...».

Дмитрий Артис поэт, драматург и театральный деятель, несколько парадоксальным образом, выразил тонкую мысль: «Стихи необычайно настоящие, вернее, по-настоящему обычайны. Скорее всего, мое определение прозвучит глупо, ибо я буду говорить о них, как о живом человеке, но удержаться не могу: стихи Екатерины Полянской в себе неуверенны и одновременно с этим верны себе — почти как путники, которые, несмотря на то, что жизненные силы на исходе, продолжают свое бесцельное движение, остаются преданными непонятно для чего и зачем когда-то выбранному пути, стремлению — в никуда, поскольку «никуда» — это и есть их неясная нам вечность...».

Чтение — это и есть момент вечности для стихов:

***

«…так ведь меня могут спутать с теми, кто пишет о розах

и бабочках…»

высказывание в сети.

Да, я буду писать о бабочках и цветах

Всем смертям и войнам назло – обязательно буду,

Потому что мне не пройти через боль и страх,

Если не пронесу их в себе повсюду.

Да, я буду писать о них, потому что они – хрупки,

Потому, что их мужество много больше, чем наше…

Лёгкие крылышки, тонкие лепестки –

Целый мир, что мудрее людей и старше.

Буду писать, потому что без нас без всех

Жизнь обойдётся, а вот без них - едва ли.

Попросту треснут, расколются, как орех

Планы, амбиции, прочие «трали-вали».

Потому, что когда не станет «своих» и «чужих»,

И сквозь горький стыд и недоуменье

Мы возвратимся, то снова увидим их.

И разглядим вечность внутри мгновенья.


Collapse )

Екатерина Полянская: "И разглядим вечность внутри мгновенья" - окончание

***

Подари мне ещё десять лет,

Десять лет,

Да в степи,

Да в седле

В. Соснора «Обращение».

Всё спокойней, ровнее и тише

Дышит полдень, и, солнцем прошит,

Сизоватый бурьян Прииртышья

Под копытами сухо шуршит.

А каких я кровей – так ли важно

Раскалённой степной синеве…

Голос резок, а песня – протяжна,

И кузнечик стрекочет в траве.

Ни друзей, ни далёкого дома –

Только стрекот, да шорох, да зной.

Без дорог за черту окоёма

Седока унесёт вороной.

Бросить повод, и руки раскинуть,

И лететь, и лететь в никуда –

Затеряться, без имени сгинуть,

Чтоб – ни эха, и чтоб – ни следа.

Вот я, Господи, - малая точка

На возлюбленной горькой земле,

И дана мне всего лишь отсрочка –

Десять жизней – в степи и в седле.


Collapse )