August 27th, 2021

Мария Голованивская: "Мне несметных твоих никогда не заполнить смет"



Марии Голованивской удалось превратить чтение стихов в «интимный до обнаженности разговор между двумя то ли любовниками, то ли друзьями, то ли людьми, которые случайно столкнулись душами в этом мире.
Сергей Алиханов

Мария Голованивская родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ. Печаталась в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Родник», «Золотой век» и других. Стихи опубликованы на персональном сайте, неоднократно озвучены на многочисленных ресурсах Сети. Вышли книги и романы «Пангея», «Нора Баржес», «Cостояние», «Противоречие по сути», «Двадцать писем Господу Богу», «Знакомство. Частная коллекция». «Числа одиннадцатого месяца». Опубликованы сборники стихов: «Лотреамон», «Азбучные истины», «Зной».

Работала и публиковалась в газетах и журналах: «Русский телеграф», «Власть», «Коммерсантъ», «Деньги», «Vogue» - русская версия, рубрика «По-моему». На канале ТВ-6 была редактором и автором программы «Дачники», получившей несколько премий ТЭФИ.

Доктор филологических наук, профессор Кафедры региональных исследований факультета иностранных языков и регионоведения МГУ. Докторская диссертация была защищена по монографии «Ментальность в зеркале языка», эта книга и сейчас научный бестселлер. Лауреат премии МГУ имени И. И. Шувалова.

Мария ведет колоссальную просветительскую и образовательную деятельность по культурному возрождению на базе портала и школы литературного мастерства «Хороший текст». Под ее руководством в этой школе ведут семинары и читают лекции выдающиеся деятели отечественной культуры, Виктория Токарева, Любила Петрашевская, Борис Акунин, Виктор Голышев, Алена Долецкая, наши авторы Сергей Гандлевский, Татьяна Щербина и многие другие.

Недавно в замечательном «Культурном Центре Андрея Вознесенского», который вот уже полтора года работает на Большой Ордынке, и посвящен жизни и творчеству великого поэта, а также всей плеяде и истории шестидесятников, прошел Творческий вечер Марии Голованивской - презентация ее нового сборника стихов «Зной».

Семантический настрой - собственная, авторская трактовка значения слов в динамике текстов Марии Голованивской определяет общую, узнаваемую тональность и энергетику. Гармония и эстетические идеалы, гуманизации пространственных и исторических аспектов удивительным образом становятся просодией стиха. Благодаря проникновенной настроенности масштаб лирического охвата поэта совершенно бескраен - от утренней уличной встречи, до звезд ночного небосвода. При этом выразительность поэтической речи остается естественной, и всегда ориентирована отнюдь ни на развлекательные потребности читателя, а на глубинные, подчас уже забытые, внутренние, может быть, еще школьные идеалы.

Сама атмосфера «Центра Вознесенского» поразительна, слайд шоу:https://web.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10220136295460616/

Но на меня и экспонаты, и сама такая живая, но уже музейная обстановка, действует ностальгически... Андрей Вознесенский «заметил» меня весной 1968 года, прочел мои первые опусы и сделал совершенно бесценный подарок «Ахиллесово сердце» - https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/posts/10220281443569228

Помню, однажды перед Новым годом, уже в восьмидесятых, Андрей Андреевич обмолвился в ЦДЛ, что никак не может «достать» Новогоднюю елку.

- В котором часу Вам завтра принести елку? - спросил я.

- Часов в 5-ть тебе удобно будет?

- Да-да! конечно!

Ровно в пять часов я нажал на дверной звонок квартиры в высотке на Котельнической, и мне открыл сам Вознесенский.

По-быстрому я обрезал, затесал, поставил елку.

Андрей Андреевич тут же ее украсил, бросив на еще влажные ветки кусок темно-бордовой ваты, и сказал:

- Спасибо!

Окрыленный, я ушел... в жизнь.

Мария Голованивская продолжает верить, а главное работать и писать! - способствуя эмоциональному пробуждению, и духовному возрождению читателей. Именно благодаря доверительной интонации ее стихи так хорошо воспринимаются на слух. Звуковая дорожка была опубликована на Сетевой версии журнала «Эсквайер», читают Алена Долецкая и Дмитрий Воденников. Сборник «Зной» представлен в аудио формате - https://esquire.ru/letters/109452-video-alena-doleckaya-chitaet-stihi-poetessy-marii-golovanivskoy/

Мария Голованивская о своем сборнике заметила: «Это стихи, написанные мною с сентября по май 2018 года... Да, в сборнике секс, кровь, разговоры с любимыми, Богом, чертом, судьбой — все то, что и правда меня волнует. Это стихи по существу. В этих стихах для меня главное то, что в них написана правда. Моя правда».

Поэта всегда начинаешь искренне любить с одного какого-нибудь стихотворения, и потом читаешь, и ищешь встречи с ним. Для меня таким стихотворением стало:

Любить красавицу, что у окна скучает

Руками опершись о подоконник?

Как скучно это, как неинтересно

Все кончилось духовно и телесно.

Но что же остается? Ждать убого

Конца нелепого, шарахаться от тени

И разлюбить. Хотя б на грамм, немного,

Любить страшнее праздности и лени.


Collapse )

Илья Плохих: "Хоть куда, меня опричь, пролетай, тяжёл кирпич"


Поэт, для которого собственный кот «друг утешительный и вдохновитель», действительно знает, как пробуждать в людях добрые чувства.
Сергей Алиханов

Илья Плохих родился в 1965 году в Екатеринбурге (Свердловск). Окончил Челябинский политехнический институт и Литературный институт имени А.М. Горького. Работал инженером-наладчиком в Магнитогорске, электромонтёром в Челябинске. Его стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», висят на многочисленных ресурсах в Сети. Автор поэтического сборника: «Черная с серебром». Живёт в Подмосковье.

Недавно в библиотеке имени Юрия Трифонова прошло представление «Поэтического календаря», на листах которого каждый месяц года предваряют стихи двух поэтов. Тираж пробный, небольшой, и пожелаем, чтобы это замечательное начинание стало успешным проектом, и со стихотворений со знаком Плюс начинался каждый новый день!

Слайд-шоу этого вечера здесь - https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/posts/10220113427048920

Январь в этом «Поэтическом календаре» отмечен трогательным стихотворением Ильи Плохих, вызывающим невольную улыбку:

Кот прав, хотя и виноват.

Коснись его – как шерсть согрета.

На кухонном столе квадрат

ненаступающего лета.

Таких бы тапкой по спине:

там – можно спать,

здесь – спать нельзя им.

Но кот спит в солнечном пятне.

Пятну я точно не хозяин.


Collapse )

Светлана Размыслович: "Не дойдёт до Божьей воли очередь твоя..."




Стихам Размыслович свойственны дальние ассоциативные связи, усиливающие выразительность художественной речи.
Сергей Алиханов

Светлана Размыслович родилась в Великих Луках Псковской области. Училась в «Великолукской государственной сельскохозяйственной Академии». Мать троих детей.

Автор поэтических сборников «Вам», «Тебе, мой край…», «Состояние расстояния».

Творчество отмечено премиями: «Словенское поле-2016» (Изборск), «Осиянная Русь 2016» - диплом «Надежда России», «Проба пера», «Новые имена», «Мгинские мосты» без границ – 2017», «ЯЛОС-2017», «Под небом Рязанским», «Славянские традиции-2017», «Пражская муза-2017», Сочинского фестиваля ЛИФФТ-2018 - «Поэзия. Традиции серебряного века», «Словенское Поле-2018» - 1 место, «На земле обетованной» - 2-е место в номинации «Израиль для меня», «Осиянная Русь 2019» - 1 место в номинации «Интернет-поэзия». На сайте «стихи.ру» - 20 тысяч читателей.

Член Союза Писателей России.

Накануне дня рождения Сергея Есенина, в Москве, в Есенинском центре, наградили лауреатов Международной литературной премии «О Русь, взмахни крылами!..», слайд-шоу: https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10220055994373139/

Светлана Размыслович стала лауреатом в номинации «Интернет-поэзия».

Стихам Размыслович свойственны дальние ассоциативные связи, усиливающие выразительность художественной речи. Воспринимая опыт, - и свой, и чужой! - поэт всё преобразует в собственную пространственно-временную картину мира, благодаря естественной, и чрезвычайно звучной поэтической инструментовке:

Каков безрадостный приезд,

Каков уюта звон печальный

В последний час исповедальный

Последним воскликом окрест.

Семи ветрам - по вольну дню,

Поруке - соль. Скажи на милость,

Она ничуть не изменилась -

Такой и в мыслях сохраню

Её тревожащую стать,

С округлым почерком - тетрадку.

Сравнимо только с распорядком -

Желание перелетать...

Collapse )

Светлана Размыслович: "Не дойдёт до Божьей воли очередь твоя..." - окончание

****

Наточи ты для меня меч,

Чтобы голову мою - с плеч.

Чтобы истиной прямой - в лоб,

На колени мне упасть чтоб.

Я ведь грешницей была - смех,

Ленты-косы расплела - вспех.

Задыхалась от чего - вдруг -

Мне чужих не отвести рук?

И своих не расцепить - вой -

Пальцы тонкие. В аду зной.

Воздух бел и тишиной густ -

Окольцованных костей хруст.

Гласы шалые орут - край,

Мне ли - точно не попасть в рай.

Мне ли - ангелы взлетят с плеч.

Наточи ты для меня меч...

****

Признаться, уже игра

Окончена. Вянут клёны.

Ты мне говорил вчера:

«С тебя бы писать иконы».

С меня бы - сдирать быльё

И чувства, да вместе с кожей.

Чтоб стало нутро моё

Намного меня моложе.

Мне б день изогнуть дугой,

Мне б святцы на сердце выжечь.

Чтоб стать для тебя такой,

Как прочие сотни тысяч.

И долго смотреть во след

Листве, обнажившей кроны.

За тяжесть мирских сует

С меня не писать иконы.

****

Сгорбиться, чтобы выдюжить,

Тиной залечь на дно.

Что я смогу не выдержать -

Знать не тебе дано.

В берег забьётся волнами

Горечь моя. И новь.

Там, где руками голыми

С дна доставал любовь.

Там, где однажды вечером,

О глубине скорбя,

Стану последней женщиной,

Знавшей чужим тебя.

****

Да нет же, Господи, не мне

Он отдавал себя по строчке.

Сегодня тени на стене -

Как будто от часов песочных -

Уже тонки. На волосок

От шага в ночь и грусти в лицах,

Уходит вера сквозь песок

И оседает на страницах

Ещё невысказанной, но

Отринувшей от всех известий.

Но тьма, застившая окно,

Меж образами тонкий крестик

Внезапно отразит в стекле.

И тень, делённая надвое,

Последней каплей на земле

Исчезнет следом за тоскою.

Не мне писал он о любви,

Бумагу смяв и кинув в осень.

Он только мне сказал: «Живи»,

Сживу и это, если просит...

Тишина

Из слов твоих декабрьская тоска

Роняет снег на улицы и крыши.

Но тишина нетронуто-легка,

Как будто кто-то третий не услышал

Последнего аккорда тонкий звук.

Стихающий на клавишах планиды,

Когда качнёт сознание вокруг

В согласии моём неясный выдох.

В лесу - покой. Ему ли до хлопот,

Которыми рутину полнит время.

Но бесконечность северных широт,

Сиянием вдоль облачности тлея,

Не отразит восторга до конца -

Живя свой срок, мы сопричастны веку.

И Млечный Путь в созвездии Стрельца

Разгадкой тишины предстанет некой.

И тают, тают в воздухе кружась,

Слова твои снежинками. А впрочем,

Я, подмастерьем времени служа,

Пойму, что просто стали дни короче.

Моя Москва

Шесть часов, четыре остановки.

Снег, местами - морось,

Теплый чай.

На двоих - дорога. Я с ночёвкой...

Ты меня сегодня не встречай

У метро, где сумерки жестоки,

И гуляют гулко сквозняки.

Я сама, сквозь толпы, толки, сроки

Прибегу. Мне слишком велики

Прошлых дней немыслимые стужи -

Ни забыть, ни вспомнить. Не принять

С небосводом смерзшиеся лужи -

Неродных краёв родную пядь,

О которой, ведомо ли, странно -

Загрущу в немыслимой дали.

И, запущен поздно или рано,

Закручусь, как спутник у земли.

И когда нечитаную книжку

Брошу в стол, как старую тетрадь,

Этот старый памятник на Рижской

Обо мне всю правду будет знать.

Станет день по окнам жёлтым светом

Оседать под вечер.

Гул речей

Разольется негой.

До рассвета,

На моём устроившись плече,

Ты смолчишь о главном.

Как воровка,

У Москвы стремлюсь тебя украсть...

Шесть часов, четыре остановки.

Прибываем. Тушинская. Пять.

Ждала такого...

Ждала такого - непременного,

Непрожитого.

Одного.

До мелочей - обыкновенного,

Как будто друга своего.

Ждала спокойствия и ужинов,

Признаний нежную пастель, -

Как будто стелет лёгким кружевом

В фонарном отблеске метель.

Судьбу, свободную от памяти,

И память, скрытую от зла.

Пробелов кратких в дольней грамоте,

И пальцев, сжатых добела,

Когда займётся притяжением,

О прошлой дружбе не скорбя,

В глубинах взгляда - отражение.

А ты пришёл и - нет тебя...

Моя держава

Не о признании и славе,

Не о смятенье и борьбе -

Я мыслю лишь о той державе,

Что мне заключена в тебе.

Той, что в тугие годы свита,

И чья история - моя.

Пусть в ней тревог - переизбыток,

Дней мирных мало в ней, но я

Одно лишь чту - отсюда родом

Моя любовь. В её брегах

Ты мне - и царь, и воевода,

И норов резкий, и слуга.

Ты мне - и Родина, и слава,

И весь мой грешный путь земной.

Моя страна, моя держава,

Мой гений и заступник мой.

Пришел сводить меня с ума...

Пришёл сводить меня с ума,

А смотришь - сам не свой.

В какие б ни входил дома,

Но этот - только мой.

Тебе ли, знамому, не знать,

О том, что на пути

Сама себе - и боль, и рать,

И ангел во плоти.

Кручину нынче со двора

Не время торопить.

Ведь знала же - придёт пора,

Приедешь погостить.

Недаром шторы не свиты,

И не закрыта дверь.

Одним тобой мои черты

Не дрогнутся, поверь.

Не от сомнений я нема,

Ты в оторопь - чужой.

В какие б ни входил дома,

Но этот - только мой!

Бабулин узелок...

Собери на смерть, бабуля,

Лёгкий узелок.

Я б того, чего хлебнула,

Пережить не смог.

Как плясала накануне -

Любо пареньку.

Как завыла в том июне

С бабами тоску.

То, как вздрогнул от разрухи

Мир прифронтовой.

То, как с дивной молодухи

Стала вмиг вдовой.

Как малого под подушкой

Прятала от зла.

Как последнюю горбушку

Фронту отдала.

Как потом клепала хату

Вместе со страной.

На троих - четыре брата

Не пришли домой.

Как серпом пшеницу жала,

Усталь схороня.

В бороне по пашне талой

Шла замест коня.

Как подрос сынок удалый,

Да и был таков.

Вновь в деревне не осталось

Дюжих мужиков.

Как, изведав все напасти,

Обжился народ.

Вдруг случился, не к несчастью ль,

Девяностый год.

Потеряла, что копила,

Много ль, мало ль, всяк.

Не успел урвать по силам,

Стало быть - дурак.

Как теперь нема ни доли,

Ни житья-бытья.

Не дойдёт до Божьей воли

Очередь твоя.

Как артроз скрутил за сутки,

Прострелив насквозь.

Как в сегодняшней маршрутке

Места не нашлось.

Собери на смерть, бабуля,

Лёгкий узелок.

- Что? Выходишь? Отступлю я.

Ой, глуха, сынок...

Всё качу коляску

Я качу коляску

По дороге.

Слева -

Птичьим переливом -

Майские напевы.

Справа - тонкий месяц ночи правит стремя.

Я качу коляску. А в коляске - время.

Далека дорога, долы да курганы,

По утрам-округам зори да туманы.

По годам и весям - прихоти да страсти...

Я качу коляску. А в коляске - счастье.

Отцветут зарницы, отозреют годы.

Вдаль, за горизонты, отойдут невзгоды.

Материнской долью сердце не остынет.

Я качу коляску. А в коляске - сын мой.

Встанет-обернётся молодцем удалым,

Выйдет в путь-дорогу вслед за солнцем алым.

Заберёт с собою всю любовь да ласку.

Я шепчу молитву. И качу коляску...

Станут небосклоны к горизонту ближе,

Я у поворота любый стан завижу.

Не беда, что листья золотом повисли...

Всё качу коляску. А в коляске - смысл.

Великие Луки-Псков-Изборск

«Словенскому Полю» посвящается

Рассветы с видом на Великую,

Закаты с видом на Пскову.

Простор, пропахший земляникою,

К полудню клонится в листву.

Июльским зноем дни увенчаны,

К дождю взывая без притворств.

А я - простая и беспечная -

Спешу из города в Изборск.

Дорога прячется оврагами,

На склонах - далей перебор

Звучит мне музыкой. Ватагами,

Лихой предчувствуя задор,

Стихи бегут в края уездные,

Как солнце тянется в зенит.

В родных полях звучит поэзия,

В Словенском же - она звенит.

Тебя по имени окликну я

И вновь с собою позову

В рассветы с видом на Великую,

В закаты с видом на Пскову...

Вечность в несколько улиц

И невстреченный - встречный,

И незваный - до сулиц.

Здесь незримая вечность

Свита в несколько улиц.

От растресканных летиц

К торжеству виадука

Восемь с лишним столетий

На эмблеме - три лука.

Лихолетья - крещеньем,

Да отрадою - плаха.

Под стреху возвращеньем

Окольцована птаха.

И далёкий здесь - близкий,

И усталый - родимый.

А дороги - то ль склизки,

То ли непроходимы.

И чужой - нерадивый,

И свояк - незнакомый.

То мой край нелюдимый

Клонит ивы у дома.

Золотит зверобоем,

Дышит смурью в ненастье.

Милосердный - до горя,

Нерастраченный - счастьем.

Вдаль смотри - не узнаешь,

Век живи - не рассудишь.

Здесь мне чаша земная

Стала лучшей из судеб.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Санджар Янышев: "Мы высоки в своем земном плебействе"



Санджар Янышев соединяет в себе языковую и духовную культуру Востока и Запада. Для него процесс создания литературного произведения – действо мистериальное, в котором важны мельчайшие детали.
Сергей Алиханов

Санджар Янышев родился в Ташкенте в 1972 году. Окончил факультет русской филологии Ташкентского университета. С 1995 года живет в Москве. Его стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Арион», «Дружба народов», «Новая Юность», «Звезда Востока», «Книголюб», «Интерпоэзия», альманахах и антологиях: «Малый шёлковый путь», «10/30», «Contemporary Russian poetry», «Анор/Гранат», на многих Сетевых ресурсах.

Автор поэтических сборников: «Червь», «Офорты Орфея», «Регулярный сад», «Природа», «Стихотворения», «УМР».

Основатель объединения «Ташкентская поэтическая школа», Ташкентского открытого фестиваля поэзии и альманаха «Малый шёлковый путь». Составитель двуязычной антологии современной поэзии Узбекистана «Анор/Гранат».

На Вечере, недавно проведенном «Чеховским культурным центром», вместе с нашим автором Сергеем Золотарёвым, поэтом из Казани Нури Бурнашем, читал свои стихи и Санджар Янышев.( Вечер поэзии в Чеховской библиотеке - слайд-шоу: https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10219960792553153/)

Застав конец социалистической утопии, Санджар Янышев в своем творчестве поэтически противится и антиутопии, показывая, что история вовсе не прошедшее, а действенное настоящее, когда оно воссоздается и существует в ткани стиха. В его поэзии минувшее оказывается порой и грядущим. И ростки поэтических строк, пронизывая насквозь - до глубины читательской души! – действительность, удивительным образом - посредством просодии - оказывая влияние на саму жизни.

Пафос сожаления вдруг рождает присказку, чуть ли ни прибаутку «И мыши заведут себе кота» - от которой проходит мороз по коже! Вроде тонкий, чуть ироничный намек, а на самом деле поэт с горечью провидит, что будет в мире уже «БЕЗ НАС», когда начало отрицательной эволюции оттягивается и ограничивается только временем подлета:

…И словари, и пышные стада

рунических письмен – как это жалко

оставить здесь, но старая служанка

задраивает ставни – навсегда.

Соседям презентует птиц, горшки

с землей; уже никто не будет с хриплым

почтеньем к мертвецам и манускриптам

сосущей трубкой гладить корешки.

…………………………………………

Пространство развернет, как зев часов,

материю бумажного запаса,

и перепонки вырастут на пальцах

у некоторых из его чтецов.

И ноты сами зазвучат с листа,

..........................................................

И мыши заведут себе кота…


Collapse )

Санджар Янышев: "Мы высоки в своем земном плебействе" - окончание.



АБИ

1.

Почему свист в ушах как летит мое время? –

говорил пред смертью поэт.

Почему воздух севера вреден? –

мне, южанину – вот и ответ.

Ты меня еще помнишь, Аби? – вот начало

единения жизни и не…

Отчего мое будущее, что гречанка

за шитьем, и у ней

под рукой не растет, а как век, убывает

полотно?.. Отчего мочи нет

как грустна эта женщина, что считает

на затылке моем белый цвет?..

А другая ласкает меня, как когда-то

мне приснилось (ты видишь?..), – слюна

между нами повисла: то сладкая вата

из другого, недетского, сна…

Ты ко многому там, в своем НЕ прикоснулась

кожей, родинкой на носу…

…Отчего этот миг неприступен, и сырость

держит нас на весу?

Эта женщина непостижима, как память.

Значит, помнить – не значит иметь?

Расскажи мне, Аби, отчего это падать

для нее означает – лететь?..

Будто пчелка (ты помнишь?..) застряла в прическе

в нашем общем замедленном сне –

где доныне по петельке, по крючочку

распускается свитер на мне…

2.

Ты единственная, кто вязала

для меня в этой жизни носки

из верблюда и хлопка, из катышков солнечной пыли

под кроватью. И не было мягче

половицей скрипеть для ноги

по ночам на балкон мимо елки – в дому, где мы жили.

А потом, когда падала хвоя –

приходили цветы и шмели, –

Главный Угол в дому пустовал; ты бросала вязанье…

Если ж куклы, собачки и мишки

в этот угол зачем-то не шли,

ты охотно сама становилась туда «в наказанье».

Ты стоишь. Я молчу. Ком творожный

я глотаю. А следом еще…

Дай-ка я расчешу, дай обдую с волос твоих зиму –

я плести их уже научился…

И покуда ступням горячо,

посмотри: может, я еще жив, не пускай меня в землю.

АПОЛОГИЯ ПОЭТА

Е.Р.

1.

В Ангарской деревне, у самого края,

Где крепь Аввакумова сторожевая:

Как два медведя, сокупленьем грозя,

Растут — так она разувает глаза;

И что она видит: у самого края,

Закат и скольжение перемогая,

Танцует поэт — и келейник, и наг,

И цезарь, и шутарь, и чёрт, и моряк.

Он не человек. Он танцует, как пишет.

Скоромная снедь и нейтронная пища

Прогнозов, анализов, снов и легенд —

Он слова объект и музыки агент.

Дрожащая тварь или право имеет,

Он чушь, он и порет, и чешет, и мелет,

Бормочет, камлает — о том, потому,

Что все человечное чуждо ему.

Он не одинок: под ним кости и кости

Сосет и ласкает густеющий Коцит,

Полощет различной своей глубиной,

Из душ не запамятовший ни одной.

Но кости живого его — это в горле

Двуногих царапина, в коже двугорбых

Прокол, на плече двуязыких ожог.

Он не одинок. О, как не одинок!

Да здравствует сон! И да царствует разум!

Поэт убивает двух демонов разом,

Когда начинает свой танец немой,

Природе бросающий вызов самой.

Во-первых, он память меняет на то, что

Не свет и не звук, но точнее и тоньше;

И тьма с тишиною, и жизнь неживая

Тогда отступают — у самого края.

…А в третьих: закат и круги на воде.

В медвежьей дыре. Или Бог знает где.

2.

Пока не требует поэта…

Таково всеприятье, таково удивленье…

Что чужие романы — заразное веянье.

Что нале, что напра — необъятен и щур,

я, продукт отчужденья, движенья, броженья,

я — великая шельма,

я — чур меня, чур!

Я наверно без запаха, шороха, чувств…

Я — не я, меня нет.

Новой жизни скелет,

я подобным лечусь.

Любодей и отшельник.

Мастер щелок и шеек.

Собиратель ресниц, потребитель медуз.

Таково положение, что пораженье —

мне наверно единственное утешенье.

Что высокая грусть и глубокая жуть

одновре- и единопространственны суть.

Что мне — чей ни будь суд?!

Но в кремневой ловитве,

Но в светящейся битве

за единоутробное сну и молитве

существо — назови его бог или сло-

во — туточки я, как на грех, как на зло,

уязвим, потому заострен до предела;

тут аз есмь, потому содержанье и тело

неразлучно друг в друге решают свой путь.

Се — великая тайна и страшная чудь.

Слово видимо смертно, и — вот его тема.

Что глядишь: обознался?

Ничуть.

БАНДАЛИК *

А., Б.

…И ровно в полдень мы тронулись в путь.

На мне было стеганое атласное одеяло,

Напомнившее чапан, в котором я когда-то женился,

И, словно в дополнение к этой синей памяти,

Два пушистых зверька с белыми животами —

Я и моя жена — сопровождали процессию до поворота,

Где начался встречный поток автомобилей,

Где начался встречный поток жизни.

Незнакомые люди забывали, куда шли до встречи со мной,

Они выходили из машин,

Они говорили детям: «Ты иди, я догоню»,

Они пристраивались спереди —

В единственную на земле очередь,

Начинавшуюся не с хвоста, а с головы, —

Чтоб хотя бы метр пронести мои носилки,

Чтоб хотя бы на минуту приобщиться к шествию.

Мы двигались вдоль пустынных трамвайных путей,

Которые через месяц разберут:

Уже теперь они напоминали йодистую сетку

На спине вчерашнего пневматика,

Однако ни один из моей свиты

Не пересек границу мелкого гравия.

Через час мы прибыли на место

И возблагодарили Бога, что путь окончен,

И возблагодарили Бога, что путь — был.

Никогда еще мы не были такими зрячими, такими чуткими.

И хотя я не мог приложить ладони к своим ушам,

Я видел, как это сделали все до единого

Мои попутчики, мои советники, мои незнакомцы.

Потом подходили к крану и полоскали руки.

И не было полотенца. И стряхивали капли,

Пробуждая мириады чертей, бесенят,

Которые — кому могли повредить?

Наконец, меня поднесли к моей келье (землянке),

И человек — кажется, мой сын, кажется, мой старший сын —

Помог мне в нее спуститься.

Он придерживал мое почти невесомое тело,

Покуда оно занимало место в выложенной кирпичом нише,

Он бережно меня посадил, приобняв напоследок,

Он сказал: «До свидания, папа»

И оставил меня с моей мыслью — один на один.

А еще он сказал: «Бандалик» — или это была моя мысль?

Бандалик, дорогой мой.

Бандалик, мой самый счастливый день.

Бандалик, мое пешее солнце.

На-най, на-най,

Бандалик!

* Слово соболезнования, сочувствия, сопричастия (узб.).

БЛИЗОСТЬ

— Я думать хочу: как слюна набегает

на риф, и откуда берется…

Бывает, когда

во мне подготавливается среда,

и всё, что запомнено — ветер ли, солнце —

становится… кем? И уходит за ним,

который с нуля

любовь запускает, как тот механизм

внутри корабля:

его называют машиной, когда обращаются «стоп!»;

а если вот-вот

завертится, что до сих пор не вертелось,

его зовут — тело.

— Крути, нажимай, я хочу посмотреть,

как он поплывет;

как будет гореть, перемалывать лёд,

крушить звукоряд…

Вот пара зрачков на крылатой машине,

а вот результат

того, что твои

на меня только шире

(как будто пред ними сгущается тьма);

мои

на тебя только у

же.

И тут, надо думать… нет, думай сама.

Ты вновь не моя, словно вера немая,

О, женщина, ч у

же!.. Чужая земля.

Вопрос: за кого ты меня принимаешь?

Ответ: за себя.

* * *

Организм закрытых пор,

вещь-в-себе: зрачок и вид;

снег — и черный nevermore

(у дерев — тромбофлебит);

сам себе — благая весть,

друг и недруг, да и нет;

сам себе — тревога; весь —

явь и тайна, ночь и свет.

Сам мишень себе курок.

Сам — лиса и воротник.

Сам белок себе желток.

Слово — сам, и сам — язык.

Тромбы черные ворон…

В добрый путь, молчун и враль!

Корни в руки, Старый Клён —

сам себе февраль.

ОСЕНЬ

Ветер пинает баклажку, словно

собаку гонят с насиженного места, —

всё дальше и дальше, и горлышко сломано,

или пробка проткнута — или вместе.

Пустота пустотой отвечает

пустоте. И вдруг — рождается тема:

вот бы тару собственного тела

обменять на рислинг зеленого чая;

а после залечь у реки таким молчаливым

чертополохом и сквозь отверстие

наблюдать детишек, ковыряющих соты — либо

сосущих мёд из ногтей, по версии

Отца, что стоит на пороге,

ухмыляясь, жуя зубочистку (а дело — к ночи)…

Вот за ним бы, за ним, таким родным и строгим,

пока он видит нас, сосущих ногти,

наблюдать — одним на всём белом свете!

Пусть опять поругает: мол, в голове моей каша.

Потому что потом всё равно будет ветер

по дорогам стукать дырявой баклажкой.

Офорты Орфея

1. Затакт

Можжевеловое, хрупкое, травяное –

из каких пришло таких недр и чар?..

Впрочем, ожидал ли я что иное,

приподняв покрывало июньских чадр,

углядеть в опасной близи от треска

прямокрылых, от шепоти нарезной...

Вот и ты притянута хной окрестной,

начиная с родинки – всей собой.

2. Павловский

Как зачин «Страстей по Иоанну»,

Как я обживаю нотный лист,

Так твое видение по плану

Жизнь мою раздало вверх и вниз.

Так и есть: ты праздник мне приснила;

Чтобы буквы в ступе не тереть,

Ты навек все это упразднила –

Азбуковник и самое речь.

Слух и голос щелк – и разминулись

В антипастернаковой строфе...

«Что теперь Итака, новый Улисс?..

Можжевельник – вот и весь трофей.

В нем – ты чуешь? – дух древесный зреет.

Его срез – начало тайных глосс,

Нитеводный план. Забудь о зренье:

Нос держи по ветру – только нос».

3. Посад

Если мне ребячество позволит

Кольчатый понюхать этот срез –

Бог не выдаст, каланча не взвоет,

Сад не рухнет, саранча не съест...

Вот и ты навек туда вселилась.

Твой прописан в нем воздушный код.

И в какую б сторону ни длились

Время и пространство – мне легко

Повернуть их вспять таким нехитрым

Образом; и сколько бы я впредь

Ни любил – всё тем же хвойным спиртом

Будет воздух меж колец гореть.

И твоя в нем верная, как верба,

Часть – у обонятельных вершин.

Ты во мне так много опровергла.

Только он и неопровержим.

4. Сон «Тебя там не было!»

С полгода как огородили

квартал. Сегодня я бродил кругами в поисках

последнего приюта этим

сверчкам, запястьям, травам, корешкам –

по шиферным обломкам, пластиковым челюстям,

фломастерным каракулям, непарным

конькам с просроченными стельками и без шнурков,

клочкам просмоленного картона...

Зачем-то были перебиты стекла

во многих окнах. Зато в других синели

обугленные потолки – как видно, уезжая,

бывшие владельцы сжигали в том числе и эти

подмостки.

Я вошел в подъезд

и вверх – туда,

где висело на балконе полотенце

(квартиры не нуждались больше в ключах,

брелоках, номерах, «глазках», цепочках...).

На пятом этаже в одном из блоков

обои с корабликами развевались, как

оборванные ноздри.

На сношенном пружинном диване

лежал старик – застывший, соляной,

местами облупившийся, разутый,

с отколотым или подъятым левым веком...

И только я ступил к нему, чтоб это

гнездо слепое, слепневое надавить, –

как вдруг одна из стен, вздохнув, пропала

и показалось щупальце машины –

тяжелое, скрипучее в суставах,

оно черпало космос этажами,

но вот что я успел понять, когда в обнимку

со стариком летел в струе из шлангов:

ТЕБЯ ТАМ НЕ БЫЛО.

6. Цвета. Рыжий

Мне нужно выговориться – вот что.

По направленью к красному. Осени, октябрю.

Причем любому – в Ташкенте, Болдине, Вокше.

Ведь цвет важней, чем то, что я говорю.

Мне нет пути к пылающим мачтам, крышам

Лиссабона, кошенильной Флоренции, облакам

черепичной Праги – и днем не упиться рыжим,

не выжать с волос, не выстлать к твоим ногам.

Но есть (клянусь!) в тебе самой это чудо;

точнее, его предчувство – шиповник и склон

в разломах магмы... К примеру, внутри ночуя

у Вяза, не листьями дышишь – корой, как и он

сжимался тому лет... в детстве. И через кожу

гранатовый мозг сочится (или рассвет?)...

Так вот, а теперь зажмурься сумняся ничтоже –

ты это дерево.

Внутри тебя этот цвет.

9. Цвета. Каштановый

Моя кармина, песня со усохи

да в ключ. Я без тебя умру не весь.

Сперва глаза останутся без соли.

Затем душа переселится в вещь.

А с нею – запах, цвет и сердцевина

звучанья неживого, как азот...

И вещь, темна, тепла и яйцевидна,

тебя как песнь до дна перепоет.

И ничего-то более не сдюжу.

И ничего-то более не есть,

как близорукую лепную душу

сквозь тело и формингу к свету несть.

А песня непременно ли начаться

как свет ее – вослед тебе должна?

Скажу, чтобы уже не возвращаться:

сначала – ты, и лишь потом – она.

10. Край ночи

Сегодня любая малость, любой пустяк

узнаёт во мне своего Гомера.

Но вчера – ты слышала? – в новостях

передавали: два самолета столкнулись в воздухе, погибли дети –

их посадили не на тот рейс;

часом раньше вылетел «Ту»

и благополучно приземлился в Барселоне –

мы были на нем (?)

Я в который раз задаю вопрос – почему

обязательно следует расплата, чья-то гибель?..

Или боги и вправду завидуют человекам,

когда те друг за друга готовы принять

огонь, турникет, вальгаллу?

...Ты вернулась домой и занялась уборкой;

ты трогала вещи, и боль через них уходила,

как по чувствительным проводникам – в землю,

в мировой океан. Я тем временем

топился в Вохне (порезал ногу);

слушал «Страсти по Матфею»; потом, сидя в ванне,

теребил подбородок электробритвой,

что служила еще моему деду –

вплоть до его смерти в 1977-м (то-то он за четверть века

оброс!). Кроме того, говорил с двумя прабабками,

умолял их замолвить там словечко:

чтобы это не кончалось – моя боль,

Иоганн Себастьян, твои волосы и родимые пятна...

Затем собрался и отправился на станцию,

но не уехал – ни к тебе, ни к праотцам,

а лишь смотрел в лицо звездам, соображая,

каков он – Один, Иегова, Аллах,

что вот – по-прежнему бесценная чужая

жизнь на ветру, как будущего злак,

летит впотьмах, проносится стремглав,

округе свет нездешний сообщая...

11. Сад-Эрмитаж. Двойное дерево

Ты думаешь, я мог бы перебить

твой вкус другим, какой-нибудь мареной

обыкновенной... Но куда девать

настой дремучий, что в стихотворенье

уже всочился, надышав с изнанки, –

уравновесил боль и торжество?..

Шаг в сторону – и рыжей венецьянкой

небытие балет покажет свой;

и запахнёт мне выдохшимся сыром,

стоячей жижей, рыбьей малафьей...

Ну, а покуда стереоэфиром

стрекочет сад окрест – я твой...

И мы лежим под деревом – так ближе

его вершина (ниже не бери!),

и кажется: я будущее вижу,

что у него закручено внутри.

Его иголки ввек не опадут.

Ведь даже мы когда-то были тверды,

что это мертвый город – он не мертвый,

что это вот арча, а это – дуб.

12. Кладбище в Переделкине. Твой голос

«Боюсь, что ты ни в жизнь

уже не перестанешь

любить скворчащий свет

на плитах, милый прах –

до времени, как ветр,

залегший в ожиданьи

Поэта в обжитых

поэтами холмах.

Их коммунальный косм,

их густонаселенный

покой сродни тому

Кашмиру из суи-

цидальных комаров

планктона и паслена –

короче говоря,

из песен и сюит,

что у тебя в душе,

как анемос, роится,

готовый сделать «ах»

в подручные мехи...

Я лишь боюсь, чтоб он

в тебе журчать и биться

не раньше перестал,

чем кончатся стихи».

14. Июль

Ни влагу, ни сквозняк

из спального квартала

день не принес. Итак:

ТЕБЯ МНЕ НЕ ХВАТАЛО.

Затем пришла гроза

и тишину обстала.

Из зеркала креза

(тебя мне не хватало)

обрызгала чело

песком и целовала.

Но всё бы ничего –

тебя мне не хватало.

Ты рядом не спала,

ты родинки считала;

на том конце весла –

тебя мне не хватало –

ты, чтоб не расплескать,

как мёд меня черпала

до гальки, до песка...

Тебя мне не хватало.

...Потом, уткнувшись в брег,

ты юбкой подвязала

мой голос, этот бред

(тебя мне не хватало?),

и унесла туда,

где смерть переживала

тебя, меня – когда

тебя мне не хватало;

где взмыленный, как лук,

шашлычник из мангала

обугленный мой слух

поддел (мне не хватало

тебя!) витым ногтем.

И слышно во все стало

концы (перед дождем?):

Тебя. Мне. Не. Хватало.

Ты этот слух что стих

вдыхала и глодала;

я наконец постиг:

тебя – мне не хватало.

Ты жизнь мою, как сон

во сне, припоминала.

Мы спали в унисон.

Тебя – мне – не хватало.

И сколько бы, любя,

ты мной ни прорастала –

с тобой, в тебе, тебя

мне мало.

17. Одно-единственное лето

Мы не проснемся на веранде летней

в испарине дождин; в столбе из пыли

мы не взлетим на лепестках календул –

затем, что это с нами уже было.

Один пучок не можно съесть редиса

вторично. Ты – Линор, не Лорелея.

Затем, что не хочу иных традиций,

кроме традиции неповторенья.

Смотри: плывут драконы-облаканы,

красны, как речь об это время суток.

Нет в их чертах ни Замысла, ни Плана –

как это видно нам отсюда.

Когда слегка иначе повернется

навстречу каплям лист, чем ныне-присно;

когда вспорхнут, как монгольфьеры, гнезда

и луч забрезжит в горле у хориста;

когда луна взойдет над этой кроной

чуть-чуть правей, и ты сгоришь без пепла...

Любую смерть приму как меру, кроме

традиции неспешного успенья.

Не так ужасна месть вещей и метров,

как лишняя графа в господней смете.

Без гражданства, очков и документов –

я так же, как и ты, внезапно смертен.

Но, веришь ли, я удержусь на том же

пупке земли – без дужек и одышек, –

когда нога свой след не подытожит

и пуговица петлю не отыщет.

Не веришь. Значит, вон из поднебесья –

в семью, в любовь (надежду, память, веру)?..

Мы высоки в своем земном плебействе.

Как это очевидно сверху.

18. Ода симметрии

Помнишь, я маятник пел, постигал?..

Время струиться – и время треножиться.

К этим матрешкам, картам, стихам

ты уже, кажется, не относишься.

Тайные счетоводы земли

волос исчислили, голос измерили.

Из дирижаблевых недр извлекли

корень симметрии.

Мир равновесием сбит, укреплен,

словно плотина бобровым цветением.

Руки и ноги, как стержни времен,

равно от солнечного сплетения

удалены; и в количестве двух –

трон лицезрения, дерн лицемерия.

Эта строфа, ее буква и дух –

имя симметрии.

Что ж, и твой берег (прости и спаси!),

беличье, самочье в хвое и цинне,

власть бурых крапин в царстве росы –

тоже на попечение Цифре?..

Поздно. В мой разочарованный Сад

вышло бесформенное, бессмертное

небо – отверстое тысячью крат

эхо симметрии.

19. Из Москвы. Солнце – оно сокрыто

Он происходит из земли, как мел.

Он происходит из земли, как мёд.

И поры не закупорены снегом.

Я слышал, мне старик Иламен пел:

когда он меж стволами так встает –

слепые тени ходят среди зрячих.

Они дышать умеют через жи.

Они дышать умеют через вот,

уязвленный их душным непокоем.

И как вода отталкивает жир –

мертвящий свет и умертвленный плод,

зажмурясь, меж собой границы ищут.

А между ними зелень, кровь и дым.

А между ними зелень, кров и мы,

днесь утепленные – но скоро, скоро

не сверху сера, пепел и перо,

а изнутри – косматое ядро:

и мёд, и свет, и нас – и всё

остудит.

20. «Узри мя!» (Сошествие)

Как же так: все наши шепоты-сады

Пролетая, проплывая Летою,

Слышу за спиною: ты, не ты –

А тебя, оказывается... нету?..

Церква на Нерли теряет глаз.

Я один – зрачок на белой нити.

Мне, мне в дымный шепелявый час

Небо, как сучок, из легких – выньте...

То есть, вот он – я, а вот он... я?

Ни пресуществления, ни бреши...

Мне же, ноздри, сердце ли скрепя,

Сон и память выманить у речи б.

То есть – поднесли к окну свечу,

А всего-то нацедили времени:

Напоследок хриплое «Летю-ю-ю!!!»

Вымолить у воздуха – у зренья.

...А тебя, оказывается, не было.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Татьяна Вольтская: "А я всегда хотела – замужем по тихой улице идти..."



Поэзия Татьяны Вольтской чрезвычайно насыщена живой и многозначной разноголосицей. После живительного прочтения, строки вдруг проявляются и начинают звучать в собственной памяти, а потом вдруг оказывается, что без всякого заучивания, стихи с тобой навсегда.
Сергей Алиханов

Татьяна Вольтская родилась в Санкт-Петербурге. Окончила Санкт-Петербургский Государственный институт культуры. Стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Звезда», «Нева», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Этажи», «Новый берег» , «ШО», во многих Сетевых изданиях. Автор стихотворных сборников: «Стрела», «Тень», «Цикада», «Cicada», «Trostdroppar», «Письмо Татьяны», «Из варяг в греки», «Угол Невского и Крещатика», «В лёгком огне», «Крылатый санитар». Лауреат Пушкинской стипендии. Творчество отмечено Премиями журналов «Звезда» и «Интерпоэзия», Волошинского конкурса.

Работает корреспондентом радио «Свобода/Свободная Европа», ведущим передачи «Свободный Петербург».

Мне часто доводится слушать Татьяну, жительницу Санкт- Петербурга, на московских поэтических вечерах, и у меня создалось стойкое впечатление, что и физически, и духовно она живет на два города. Насыщенное лирическое бытование заполнено историческими, мифологическими, литературными образами Санкт-Петербурга, которые естественно и самобытно сочетаются с реалиями и события, происходящими с автором в Москве. Даже оставленные нам в наследство социалистические символы, вдруг странным и прекрасным образом облагораживаются изысканностью поэтический речи:

В ВДНХ со своего плеча

Меня укутай, в соболя бульваров, –

От зеркала отпряну, лепеча –

Лицо ошпарив,

Вдруг увидав – все эти миражи,

Серпы, орлы, валы бетонной бури –

Как на служанке – платья госпожи,

Нелепы на моей фигуре.

....

У поезда весь этот балаган,

Чтоб в вытертую невскую рогожу –

Волшебную, как классик полагал –

Нырнуть, как в собственную кожу.

У Вольтской поэтическое дыхание всегда остается и глубже, и шире - и смысла, и контекста. Лирический герой, «лучший адресат» Вольтской в высшей степени современен, - поступки его спонтанны, логика и упорядоченность действий почти отсутствует. Но парадоксальным образом, именно благодаря всем этим трудностям, в лирическом поле стиха происходит катарсис - сокровенное чувство вдруг обретает вербальное выражение! Возвращение лирическому герою души через искусство спасает и поэта, и его читателя. В этом, собственно, и суть и апофеоз творчества Татьяны Вольтской.

На прошедшей неделе событием в Москве стала презентация в Музее «Серебряного века» сборника «Крылатый санитар». Слайд-шоу:

https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10219980430604092/

Главным призом для Татьяны Вольтской, которая победила на Волошинском конкурсе стало издание сборника, презентации которого посвящен видеофильм:

https://youtu.be/70JfPHr89Ps

Каждый новый сборник поэта порождает многочисленные и живые отклики.

Александр Карпенко поэт, телеведущий, участник Афганской войны пишет: «Татьяна Вольтская человек глубокий и смелый... Радость бытия – и ужас от осознания его хрупкости. Чем больше жизненной силы в человеке, тем сильнее в нём страх смерти. В людях вялых и слабых сильные чувства не живут. В лице Татьяны Вольтской мы имеем дело с автором, который... пришёл всерьёз и надолго... У Татьяны Вольтской богатейший язык и изысканная просодия... поэт – сам себе награда, и может вылечить депрессию звуком собственного стиха...

Я хожу с книгой Татьяны Вольтской – и не могу с ней расстаться. В ней присутствуют объём бытия, глубина и вариативность. Татьяне одинаково хорошо удаются и пронзительно-лирические стихи, и философские, и социально-политические.

Татьяна Вольтская – нонконформист. Мне кажется, «самостояние» поэта – вещь очень важная, особенно в России. Патриотизм у Татьяны – лермонтовский. «Люблю Отчизну я, но странною любовью…».

Вольтская – плоть от плоти своего родного города. «Небесный Петербург» Татьяны Вольтской, блоковская ветвь русской поэзии...».

Поэт, прозаик и редактор Яна-Мария Курмангалина поражается: «... человек - единственное существо, полноценно живущее сразу в двух мирах, внутреннем и внешнем... поэты существуют именно так... Когда я читаю стихи Татьяны Вольтской меня не покидает ощущение некоего пограничья, когда, при, в общем-то, узнаваемых приметах реального места и времени, ты проваливаешься в метафизические кроличьи норы, как керолловская Алиса. Летишь, приземляешься, открываешь ключиком дверцу, и вот перед тобой совершенно иной мир, до этого прикрытый лишь зыбкой тканью реальности. Стоило лишь вглядеться, вслушаться, и.… в тебе струится музыка тончайшей лирики, распускаются цветы истинной – без новомодных выкрутасов – поэзии, где традиция всего лишь прием, где важнее, то, что обычным взглядом человека, зрящего только из мира вещей, не увидеть...».

Поэт Владимир Гандельсман восхищен: «поэзия Татьяны Вольтской пронизана светом Петербурга, в ней есть необычайное соответствие городу... Прекрасная архитектура: каждую строку держит тот же гранит...

Смысл и звук слились воедино, и это лучшее, что может произойти в поэзии... Нева, с которой началось течение этой книги, впадает не только в Финский залив. Она впадает в культуру и историю разных времён. Тут, в этом Бытии... мелькают и античные битвы при Саламине и Фарсале, и Бородино, и Аушвиц, и Косово поле, и Гефсиманский сад, и как мастерски и ёмко создается стихотворная ткань, как удачно цепляется слово за слово, с какой умной изобретательностью!

Стихи Татьяны Вольтской обладают ясной силой, у них открытое лицо, прямой и чистый взгляд, они заряжены чувственной энергией... живописно-портретной, гражданской… С первой строки читатель словно бы знает, что удача неминуема, потому что в ней проглядывает целиком стихотворение. А с последней строки начинается обратная перспектива, и стихотворение, окончательно проявленное и сбывшееся, видится чётче чёткого. Всё в фокусе...

Петербург переживет и сегодняшний день, не лучший в его истории. Потому что душа Петербурга – в замечательных стихах Татьяны Вольтской...».

Прочувствовать все это предстоит и нашему читателю:

* * *

Уходя по капле, как кровь из моих ночей,

Превращаешь их землю в песок. Никакой казначей

Не подсчитает убытка.

Исчезая из этих остывших дней,

Превращаешь их влажные листья в следы камней.

Но когда тебя нет, я вижу тебя ясней,

Небеса над твоей головой синей,

Звонче шаги, громче поет калитка.

И когда тебя нет, я говорю с тобой,

Боясь не успеть, как будто отбой

Не прохрипел. По дороге ровной

Льется свет, за тебя отвечает мне лес, рябой

От рябины, туман вздымается, как прибой,

И к губам прижимается лист бескровный.

* * *

Предать настоящее - это еще полбеды,

Оно и само за себя постоит: беззащитно,

Ты прав, только прошлое - дыры, заплаты, мосты

Горящие, губы, колени, поляны, кусты,

Объятья - тряхнешь наизнанку - узора не видно.

Ни тихого смеха, ни вкуса медовой слюны,

Ни капель на яркой траве и на солнечной коже,

Ни пальцев скользящих, - узлы и прорехи видны,

И там, где летели, как древние всадники, сны,

Пригнувшись от ветра к звенящим уздечкам, - там тоже

Уродливый шов - вместо россыпи круглых копыт

Под веком дрожащим, когда головою на теплом

Затекшем плече твоем… Нет, огорченный не спит,

И мозг его временем - топливом чистым - залит,

Гудит, пожирая пространство,

сияющим соплом.

Что ж, выверни прошлое, дерни за ниточку слов,

Любуясь их бедным исподом, который не глаже,

Не чище земли. Только ветер подует - покров

Взметнется, шитьем ослепляя. Порежешься - кровь

Все та же под солнечной кожей, мой милый, все та же.

* * *

Все то, что ты хочешь разрушить, все то, что ты хочешь

Стереть, как пятно с пиджака, - затененных урочищ

Замшелую сырость, и скользкую скоропись тропки,

И шорох на полке забытой конфетной коробки,

И скатерть, что я расстилала, и старую почту,

Откуда звонила - когда ты приедешь? - все то, что

Ты хочешь, сначала испачкав, забросить подальше -

Чтоб не было жалко, - все это как будто на марше -

Идет за тобой по пятам, - и сухие, как порох,

Осенние травы, и рыхлого облака творог,

Щелястый чердак со скрипучей кроватью, с пружиной,

Ревнивой к объятью, и угол, куда мы сложили

Пустую одежду, - все то, что ты хочешь разрушить, -

И небо, и землю - от сломанной ветки до лужи,

От горки в цветах над железнодорожною будкой

До голых коленей, до тьмою обглоданных, будто

Огнем, тополей, от сирени в открытом окошке

До запаха кожи, - я все подбираю - до крошки,

А ты это снова сметаешь, как ливень по крышам:

Не нужно быть Богом, чтоб бывшее сделать небывшим.

* * *

Настоящая нежность - когда невозможно обнять -

Уж какие там плечи, какие меха -

Только ели, как черные вдовы, кивают, и вспять

Проплывает ольха

Вдоль железной дороги, платформы, веранды, окна

С голубой занавеской, прозрачной руки,

Проскользнувшей вдоль тела, заплывая во все времена,

Омуты, уголки.

Настоящая нежность - когда поцелуй - налету -

В наготу перекрестка облекшись, как в рубище, в свет

И движенье, и привкус такой остается во рту,

Что подкосятся ноги вот-вот, ощутив пустоту,

Когда, словно рисуя углем между нами черту,

Выдыхаешь - привет!

ИЗ ГОРОДА

Дождь. Текут между пальцев растаявшие дворцы.

Раскатились огни по дороге - давленой вишней.

Половинки моста - надкусившие небо резцы -

Расшатались. Если сквозь тучи меня Всевышний

И услышит - сквозь вязкие, словно опара, кусты,

Вскисший берег, забродившие дрожжи пространства, -

Это будет намокшая соль, заклинание «ты»,

Без которого пресен побег, возвращенье напрасно,

Без которого гроздья огней, не созрев, в перегной

Превращаются заполночь вместо райского сада.

Как бесплотные духи, несутся поля сквозь окно,

И за ними летит тополей кавалькада.

Город каплей на заднем стекле исчезает, разлит,

Как стакан, опрокинут. Да услышит Всевышний

«Ты», ломящее зубы, - кратчайшую из молитв,

Без которой любая другая покажется лишней.

* * *

Живы ли мы с тобою, плывем ли меж берегов,

Где кивает огненный лютик, сводчатый болиголов?

Где бледноликий донник, домик, бревном подперт,

Рухнувшие ворота. Кто разлюбил - тот мертв:

Он проплывает по тропке, как по заросшей реке,

Душу свою сжимая, словно птенца в кулаке.

Елка ему кивает в черном своем платке.

В светлом стеклянном небе тает месяц, как лед.

Кто разлюбил, тот умер, - дрозд на ветке поет.

* * *

Ты выпил без меня, ты выпил

Все то, что нам предназначалось вместе.

Листок после дождя дрожит, как вымпел,

И лютики стоят в стеклянном блеске,

И каждая травинка полевая

Под тяжестью желанья изогнулась.

Ты на меня не поглядел, вставая:

Смешок, щека небритая, сутулость.

Как призрак, нависает белый бражник,

И холодно хрустит колючий гравий.

Ты мне в ночи звенящей и порожней

Неужто впрямь ни капли не оставил?

* * *

Год за годом нам прошлое снится,

Снится, даже когда мы не спим.

В дождевых перепутанных нитях,

Из-за каменных сомкнутых спин

То ли родичей, то ли соседей,

Одноклассников – смутно видна

Оплетённая мокрою сетью

Исчезающая страна:

В крепдешиновом платьице мама,

Доходящий от голода дед,

И несёт из рассохшейся рамы

Трупным запахом бед и побед.

Все смешалось в дымящейся яме –

Вонь барака и невский гранит,

И телячьих вагонов качанье,

И Катюша, и Пушкин убит,

И ногою пиная булыжник,

По стене оседая в углу,

Тихо воешь во тьму: «Ненавижу!»

Отзывается эхо: «Люблю!»

* * *

Что-то сердце защемило –

Город там или двойник

Мягкой тьмой из кашемира

К шее ласково приник?

Что-то зренье помутилось –

Вместо строчек на листы

Пятнами ложится сырость

И бессвязные следы.

Что-то голос – незнакомый,

С непривычной хрипотцой,

Словно в горле сбились комом

Двор, парадная, крыльцо,

Горстка воробьиных перьев,

Фонарей дрожащих нить,

Жизнь, застывшая у двери,

Не решаясь позвонить.

* * *

Мы будем точкой с запятой на зимней мостовой,

А снег летит, как Дух святой, над нашей головой,

Не спрашивая имени, у века на краю.

Люби меня, прости меня за песенку мою.

Сквозь пригороды страшные вези меня в такси,

Вон шарфик твой оранжевый – заклятье от тоски,

От свирепеющей чумы и от лица земли,

Куда глядеть обречены, пока не замели

Сугробы нас или менты и прочие кранты,

Всегда под боком у беды, что прячется в кусты.

Ночь растворяется в снегу, как кофе в молоке,

Касается замёрзших губ и гладит по щеке,

Но вдруг отступит на шажок, на два шажка всего:

На теле у меня ожог от тела твоего,

И на столе пестреет снедь, и кажется нежна

Возлюбленная жизнь

и смерть – законная жена.

* * *

Одень меня в нарядную Москву,

Как в долгую лоснящуюся шубу,

Как в золото – в бесстыжую молву,

Накинь платок цветного шума.

В ВДНХ со своего плеча

Меня укутай, в соболя бульваров, –

От зеркала отпряну, лепеча –

Лицо ошпарив,

Вдруг увидав – все эти миражи,

Серпы, орлы, валы бетонной бури –

Как на служанке – платья госпожи,

Нелепы на моей фигуре.

И, улыбаясь, медленно с тобой

Хрустящею, как яблоко, порошей

Пройду к метро танцующей стопой

И с облегченьем сброшу

У поезда весь этот балаган,

Чтоб в вытертую невскую рогожу –

Волшебную, как классик полагал –

Нырнуть, как в собственную кожу.

* * *

Ничего без тебя бы не было –

Ни деревьев, ни света белого,

Ни белёного потолка,

Ни растаявшего «пока»

В складках ситцевого Литейного –

Словно крестика след

нательного

С мелкой крапинкой голубой,

Поцелованного тобой.

Ничего без тебя бы не было –

Ни на лавочке пьяных дембелей,

Ни кустов в снеговых чехлах,

Ни пятнадцатого числа.

Ничего и нет. Кухня вымыта.

Из-под рук вырывается имя твоё –

Словно пламени язычок.

И становится горячо.

* * *

Вот ты и пришёл ко мне, обнял, поцеловал –

В доме, которого больше нет.

«Вот же, вот же!» – вспыхивают слова,

И я бросаюсь разогревать обед.

Ты стоишь у окна, запрокидываешь мне лицо,

Газовая горелка гудит, как шмель,

И воздух за окном, как моё старое пальтецо,

Распахивается. Нет, как шинель.

Вчерашняя картошка на сковородке, лук.

Холодильник – что новобранец, гол.

«Я бы съел яичницу», – ты говоришь, – и звук

Пробегает по телу, как алкоголь.

«Я бы съел яичницу», – отдыхает Бах,

Вместе с Моцартом курит в углу.

Свет играет на твоих губах,

Я в игру вступаю, беру иглу,

Зашиваю тебе дырявый карман,

Скользкую подкладку, боюсь не успеть.

Музыка приходит не в награду, а задарма,

И двери ей открывает смерть.

* * *

Снег лежит, как убитый царевич.

Двор зарёван. Старуха в окне.

И деревья, как жаждущий зрелищ

Тёмный люд, собрались в стороне.

Город мрачен, как будто в опале –

Там труба из траншеи торчит,

Тут куски штукатурки упали

Прямо в лужу – клочками парчи.

У парадной повалится пьяный,

Помигает кортеж, матерок

Обгоняя, и – руки в карманы –

Захромает блатной ветерок:

Что-то зреет в душе его мутной,

Что-то светит – кому-то казна,

Самозваное счастье, кому-то –

Разоренье и смута. Весна.

* * *

Первые птичьи посвисты,

Серые ветки в дымке,

Месяц хрустящий, пористый,

Тает прозрачной льдинкой.

Снег, подобрав последнее, –

Между сырыми дачами,

Бочками и поленьями

Жмётся, как раскулаченный.

Сердце блуждает чащами,

Ветра полно и гула.

Свечку, внутри горящую,

Только бы не задуло.

* * *

Зрелое лето. Ряска в канаве. Умирающая трава.

Серая ящерица, выходящая на охоту

После дождя. Засохшее дерево - как слова,

Замершие на твоих губах. Радужное болото,

Выпускающее по двое своих куликов,

Неизвестный военный объект за колючей

Проволокой, пьяный сосед, не жалеющий кулаков

Субботним вечером. Про несчастный случай

С кем-то, когда-то, не то зимою, не вчера -

Взахлеб рассказывающая соседка.

Над остывающим полем висящая мошкара

И похожая на рыбачью, сетка

Облаков. Гроза отползающая, с трудом

Выплюнув сгусток солнца - тягучий, алый,

И туман - такого же цвета, как над твоим ртом,

Когда, уходя, закуриваешь устало.

* * *

А знаешь, всё-таки спасибо,

Что май, что облако, что ты,

Что горло сжалось и осипло

От налетевшей пустоты,

Что дерево плывёт украдкой,

И лучше бы не пить до дна –

Чтоб не кривиться от осадка –

Ни поцелуя, ни вина,

И что не прибрана квартира,

И что в окошке провода,

И что тебе меня хватило,

И что не хватит никогда,

Что из углов повылезали

Все призраки –

как из чащоб,

Что жизнь кончается слезами –

А чем ещё?

* * *

Едем мы рука в руке, а когда расстанемся,

Почеркушками в песке сдует наши таинства,

Что не значатся нигде – ни на земле не н а небе,

А на ракитовом кусте, на ничейном знамени.

Где лежал в тарелке хлеб, где блестели рюмки,

Капли, разверзая хлябь, чокаются громко,

Где сидели мы, теперь вырос клевер розовый,

Где была наша постель – зарябило озеро.

Слово, гревшее нас, до утра остынет.

За границею глаз – смертная пустыня,

За границей руки, частого дыханья –

Ненасытной тоски жёлтые барханы.

По ним кружит ветерок – как по житу:

Как ступлю за порог – семеро держите.

Ты-то пойдёшь к жене, я-то пойду к себе.

Тебе хорошо и так, мне хорошо – никак.

Цена-то всему – пятак.

* * *

Не спишь? Не спи. За окном – ни зги.

Осыпаются голоса лепестки.

Каждый – поймать и прижать к губам,

Только мешает ночной туман.

Не спишь? Не спи. Это и есть

Седьмое небо, благая весть,

Как будто стоим, от озноба н е мы,

У реки, глядим на зигзаги чаячьи.

Каждая любовь – лестница в небо,

И эта – веревочная, легчайшая.

* * *

Льётся с неба вода, как живое стекло,

Ходят потного леса худые бока,

Дышит клён, будто скачущий конь, тяжело,

Голос твой пробивается сквозь облака –

Вспышки, точки, зигзаги, зарницы – пока!

Слоги рвутся, свисают с забора, с куста,

День помехами полон, трещит и шипит,

Мелкой рябью идёт – ты, наверно, устал, –

Рассыпается веером мелкой щепы

Возле печки, не падает чудом, застыв

На крыльце покосившемся, цепко держась

То за кончики фраз, то за эти кусты,

Обрывается связь, продолжается джаз

Ожиданья. От влаги разбухло окно.

День – себе на уме, с хитрецой и ленцой:

Голос падает в рыхлую землю – зерном,

Лёгкой пеной черемухи брызжет в лицо.

* * *

Детство лета – совсем коротенькое,

Не успеешь оглянуться – оно уже взрослое,

Идёт, мелькает грачами-родинками,

Тугую воду щекочет вёслами.

Вот только что – фланелевые платьица

Одуванчиков, младенческий лепет,

И вот уже липа-невеста сейчас расплачется,

Проплывает облака белый лебедь,

И блестящие лаковые лютики

Раскрываются, как шкатулки,

А внутри написано – я люблю тебя,

И осень входит без стука.

* * *

Не до жимолости – хоть бы жалости –

Всем, кто в горести и усталости,

Всем, кто в сырости и во тьме,

Всем, кто в сирости и в тюрьме.

Не до жимолости – хоть бы милости –

Всякой малости, всякой живности,

И утопленному щенку,

И избитому пареньку.

Только милости – Бог с ней, с жимолостью –

Как же сделались мы прижимисты:

Набегающую слезу

Зарываем, как клад в лесу.

Нет нам жалости, нет нам милости –

Нашей стылости, нашей вшивости.

Нам поставят железные койки,

Чтобы плакал и молод, и стар,

Лишь в небесном приёмном покое,

Где крылатый не спит санитар.

* * *

Будем любить друг друга — и сейчас, и потом, без тел,

Будем любить друг друга, как нам Катулл велел.

Это ведь репетиция — периодами Уитмена,

Перелётными птицами будешь любить меня.

Это ведь черновик — строчкою Веневитинова,

Скорописью кривых веток буду любить тебя.

Будем влетать друг в друга ласточкою, стрижом,

Вологдою, Калугой, двенадцатым этажом,

То холодком по спинам, то солнечным куражом,

Расклёванною рябиной в сквере за гаражом,

Грозы шелковистой кожей, бледным узором её.

Воздух висит в прихожей, поблескивая, как ружьё.

* * *

А я всегда хотела – замужем

По тихой улице идти,

При детях и в костюме замшевом,

Цепочка шею холодит.

Она, цепочка-то, холодная,

Стекает с шеи ручеек,

Да вот любовь-то подколодная

Стучится в ребра – чок-чок-чок.

Я не хотела это яблоко,

К тому же, кислое оно –

Да по Неве плывут кораблики,

Течет по палубе вино.

Живем от пристани до пристани,

За нами дверка – щелк да щелк,

Встает рассвет бессонный, пристальный,

И катится Нева со щек.

* * *

Еще одно заброшенное поле,

Блуждают иван-чая огоньки.

Как человек, уставший быть собою, –

Ни снов, ни сожаленья, ни тоски.

Над ним летают медленные осы,

И вереницами издалека,

Как женщины, темны, простоволосы,

Проходят дождевые облака.

И сразу же, с туманом перемешаны,

Сквозь влажную густую лебеду

Идут рядами конные и пешие,

И красные, и белые идут.

Идут лишенцы, спецпереселенцы,

На сгорбленных подводах кулаки,

В сырых кульках беззвучные младенцы,

Плывут в шинелях русские и немцы,

В сквозных лучах угрюмые полки –

Наискосок от Гатчины до Луги,

К невидимому глазом рубежу.

В задымленное стеклышко разлуки

Я, как на солнце, на тебя гляжу.

Но сквозь тебя плывут, как через поле,

То беженцы, скользящие из рук,

То детский плач, то отголоски боя,

То три солдатки, впрягшиеся в плуг,

И корка хлеба, и головка лука,

На поздний ужин – кипяток и жмых.

Сквозь поле незасеянное

руки

Тяну к тебе, но обнимаю – их.

* * *

Надо же, старая перечница, смотри-ка,

Ты еще хочешь жить, любить,

Продаешь квартиру, полную окостенелых криков

Страсти, горя, ненависти – любых.

Вот она, жизнь, откалывается кусками

Ладожского льда, уплывая с шорохом по Неве,

Крутясь под мостами, обещая вернуться – песенка городская,

Застрявшая в ухе, горло царапающая. Не верь!

Ах, ты не хочешь сидеть, перебирая прошлое,

В мамином кресле, сливаясь с обоями, но пока

Ты спишь, будущее – железной горошиной

Под дырявой периной толкает тебя в бока.

Неужели ты думаешь заклясть это каменное болото,

Обойти со спины извивающуюся страну,

Все ее скользкие шеи, ядовитые зубы, вышедший из моды

Пыточный реквизит? Ну-ну.

Ты думаешь, новые стены не будут к тебе суровы,

Из соседних окон на тебя не нахлынет мгла?

Здесь на каждой стене – непросохшие пятна крови,

Запомни, куда бы ты ни пришла.

Этот город пропитан смертью – не до идиллий,

А сестренка любовь – попрошайка, дворничиха, швея:

Разрывая объятья, из каждой комнаты кого-нибудь уводили.

Кто знает, чья теперь очередь. Может быть, и твоя.

* * *

Бог появляется между сном и явью.

Ни сотрясенья телесного, ни сиянья,

Просто внутри души возникает полость,

В полости – эхо. Бог – это просто голос.

Раннее утро, шорох в кустах малины,

Влажное слово. Это и есть молитва.

На языке воды говорящий слитно

Тополь. Калина. Звякнувшая калитка.

Красный огонь печной, и тропа лесная,

Вьющаяся в душе. Никогда не знаешь,

Где отделяется – каплей от мокрой ветки –

Слово от музыки – тьма от света.

***

С каждым днем, с каждым сном все короче,

Все прямее оставшийся путь.

Только не торопи меня, Отче,

Дай отравленный воздух глотнуть,

Дай поежиться – холодно, братцы! —

Проходя по дрожащим мостам,

Дай мне досыта нацеловаться

С сыновьями Адама – а там —

Как листва в ноябре, отпылаю,

Упаду, как неслышное «ах!»,

Только имя Твое сохраняя

На рассыпавшихся губах.

***

Ну, что, дружок, пожалуй, осень —

Слиняли аисты и цапли,

Осталось долбануться оземь

И в перьях спрятаться, не так ли, —

В чужой судьбе, в чужой личине,

В любви, что светит, но не греет.

При желтой ветке – при лучине

И ночь темней, и боль острее

От синевы небес нетяжких,

Молочной дымки на болоте

И в длинных золотых рубашках

Берез, почти лишенных плоти.

В озябших пальцах все быстрее

Рассветы чиркают, как спички,

Вокруг остывшей батареи

Разбросанные, как кавычки —

Вкруг ветхих слов, оконной рамы

Рассевшейся, кофейной гущи,

Расплесканной в борьбе неравной

И с холодом, и с тьмой грядущей.

Так тихо, что вдали яснее

Бряцанье льдов, снегов раскаты:

Зима на горизонте, с нею —

Ее веселые солдаты,

Ее седые мародеры,

До золота и тела падки.

Ну, что, дружок, ты видишь, скоро

Здесь будут новые порядки,

Полезут друг на друга рати —

И братья, и отцы – войною,

И легковесные объятья

Навряд ли будут нам стеною.

Ну а пока стоит над нами

В тиши полей, в сердечном громе

Седьмое небо – словно знанье

О нашем настоящем доме.

Горят его пустые башни,

И обещая, и пугая.

Береза сбросила рубашку —

И встала перед ним, нагая.

* * *

Занесённые снегом сараи,

Плечи маленького городка.

Еду-еду, горю — не сгораю,

Тьма прозрачна, и тяжесть легка.

Огоньки, красно-белый шлагбаум,

Шпалы, шпалы, и снова огни.

Что мы нынешней встречей добавим

К звёздной карте? Усни. Обними.

Этой ночью с завёрнутым краем

Стылой жизни, с подтаявшим льдом

Мы друг друга найдём, потеряем,

Потеряем и снова найдём.

И какая нам разница, где мы —

Не вини. Не печалься. Налей.

Зимний ветер, летящий, как демон,

И пустые глазницы полей.

* * *

Хорошо здесь было коровам,

Ребятишкам. Ворона, кыш!

Стынут чёрные волны брёвен,

Перевёрнуты лодки крыш.

Ни поддатого гармониста,

Ни мальчонки — айда в лапту!

Лишь осинового мониста

Звон — мурашками по хребту.

Заколочены окна. Влево,

Вправо глянь — облаков клочки.

Молча яблоня тычет в небо

Яблок твёрдые кулачки.

* * *

Давай вернёмся напоследок

Туда, где слышен

Сорочий говорок соседок —

Как будто с ближней

Ольхи, где двор засыпан щебнем,

И где вознёсся

Под потолок — горой волшебной

Буфет. Вернёмся.

Нам выйдет улица навстречу,

Как мы хотели,

Накинув наскоро на плечи

Платок метели

И нас почти не узнавая —

И заметая.

Пустой аквариум трамвая,

Скамья пустая.

Следы, как маленькие рыбы

У твёрдой лужи.

Ты мой платок развяжешь либо

Завяжешь туже, —

Ну, да, поток, в который дважды —

Чего уж горше:

Дотронешься — а он бумажный,

К рукам примёрзший.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Александр Кушнер: "...И душа, как этот конькобежец, подалась всем корпусом вперед"



Взаимодействие стихов с культурной средой, непрерывный - длящийся вот уже шесть десятилетий! - творческий поиск новых форм. И стремление возвратить художественному слову изначальный смысл — вот глубинные истоки, присущие современному классику Александру Кушнеру.
Александр Кушнер родился в 1936 году в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Окончил Российский государственный педагогическом университет им. А. И. Герцена.

Стихи публиковались во всех толстых журналах и на многих Сетевых ресурсах.

Вышли поэтические сборники: «Первое впечатление», «Ночной дозор», «Приметы», «Письмо», Прямая речь», «Голос», «Таврический сад», «Дневные сны», «Живая изгородь», «Память», «Флейтист», «Ночная музыка», «На сумрачной звезде», «Избранное», «Тысячелистник», «Летучая гряда», «Пятая стихия», «Кустарник», «Холодный май», «Аполлон в траве», «В новом веке», «Облака выбирают анапест», «Мелом и углём», «По эту сторону таинственной черты», «Вечерний свет», «Античные мотивы», «Земное притяжение», «Меж Фонтанкой и Мойкой...», «Испытание счастьем», «Над обрывом». Всего около 50 книг стихов, в том числе книги для детей.

Творчество отмечено Государственной премией Российской Федерации, премией «Северная Пальмира», премией журнала «Новый мир», Пушкинской премией фонда А. Тепфера, Пушкинской премией Российской Федерации, Царскосельской художественной премией, премией «Поэт», премией имени Корнея Чуковского «За плодотворную деятельность», премией Московской международной книжной выставки-ярмарки «Книга года» в номинации «Поэзия», Международной премией «Балтийская звезда», Китайской литературной премией «Золотая тибетская антилопа».

Член Союза Писателей СССР с 1965 года, Русского ПЕН-центра с 1987 года. Главный редактор «Библиотеки поэта» с 1995 г.— «Новой библиотеки поэта».

Его поэзия притягивает - кажется, что у поэта наконец-то появилась возможность посредством слова изменить несовершенства современной действительности. Читая его стихи, веришь, что за счет читательского сострадания и сопереживания - мир стал изменяться. Начинаешь испытывать просветление и даже внутренне очищение - катарсис!

Особенно поражает легкость восприятия сложной просодии - кажется, что поэт чарующе лепечет, выговаривая чуть ли ни вместе с тобой! - парящие строфы. Невозможно представить, сколько труда положено, чтобы не осталось следов работы над словом, над строкой, над собственным дыханием, - и при чтении возникает ощущение первозданности. Каждое стихотворение хочется рассматривать через пушкинский «магический кристалл»,

чтобы осознать всю глубину произведения, постичь и замысел, и значение.

Многие строки Александра Кушнера стали названиями книг, эпиграфами, ушли в разговорную речь. Когда слова поэта читатель произносит от своего имени, текст как бы утрачивает авторство, и это единственный путь создания бессмертного поэтического имени:

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять.

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять.

Ты себя в счастливцы прочишь,

А при Грозном жить не хочешь?

Не мечтаешь о чуме

Флорентийской и проказе?

Хочешь ехать в первом классе,

А не в трюме, в полутьме?

Что ни век, то век железный.

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; обниму

Век мой, рок мой на прощанье.

Время — это испытанье.

Не завидуй никому...

Collapse )

Александр Кушнер: "...И душа, как этот конькобежец, подалась всем корпусом вперед" - 2 часть

* * *

Всё гудел этот шмель, всё висел у земли на краю,

Улетать не хотел, рыжеватый, ко мне прицепился,

Как полковник на пляже, всю жизнь рассказавший свою

За двенадцать минут; впрочем, я бы и в три уложился.

Немигающий зной и волны жутковатый оскал.

При безветрии полном такие прыжки и накаты!

Он в писательский дом по горящей путевке попал

И скучал в нем, и шмель к простыне прилипал полосатой.

О Москве. О жене. Почему-то еще Иссык-Куль

Раза три вспоминал, как бинокль потерял на турбазе.

Захоти о себе рассказать я, не знаю, смогу ль,

Никогда не умел, закруглялся на первой же фразе.

Ну, лети, и пыльцы на руке моей, кажется, нет.

Одиночество в райских приморских краях нестерпимо.

Два-три горьких признанья да несколько точных замет —

Вот и всё, да струя голубого табачного дыма.

Биография, что это? Яркого моря лоскут?

Заблудившийся шмель? Или памяти старой запасы?

Что сказать мне ему? Потерпи, не печалься, вернут,

Пыль стерев рукавом, твой военный бинокль синеглазый.

* * *

А то, что было не для взора

Чужого, что, на ветерке

Плеща, от сада скрыла штора,

Когда, на шелковом шнурке

Скользнув, упала без зазора,

Дыша, как парус на реке, —

Не блажью было, не позора

Утайкой (им, щекой к щеке

Припавшим, было не до хора

Птиц, щебетавших в лозняке) —

А продолженьем разговора

На новом, лучшем языке!

* * *

Вот счастье — с тобой говорить, говорить, говорить

Вот радость — весь вечер, и вкрадчивой ночью, и ночью.

О, как она тянется, звездная тонкая нить,

Прошив эту тьму, эту яму волшебную, волчью!

До ближней звезды и за год не доедешь! Вдвоем

В медвежьем углу глуховатой Вселенной очнуться

В заставленной комнате с креслом и круглым столом.

О жизни. О смерти. О том, что могли разминуться.

Могли зазеваться. Подумаешь, век или два!

Могли б заглядеться на что-нибудь, попросту сбиться

С заветного счета. О, радость, ты здесь, ты жива.

О, нацеловаться! А главное, наговориться!

За тысячи лет золотого молчанья, за весь

Дожизненный опыт, пока нас держали во мраке.

Цветочки на скатерти — вот что мне нравится здесь.

О Тютчевской неге. О дивной полуденной влаге.

О вилле, ты помнишь, как двое порог перешли

В стихах его римских, спугнув вековую истому?

О стуже. О корке заснеженной бедной земли,

Которую любим, ревнуя к небесному дому.

* * *

Морем с двенадцатого этажа,

Как со скалы, любоваться пустынным

Можно, громадой его дорожа,

Синим, зеленым, лиловым, полынным,

Розовым, блеклым, молочным, льняным,

Шелковым, вкрадчивым, пасмурным, грубым,

Я не найдусь, — ты подскажешь, каким,

Гипсовым, ржавым, лепным, белозубым,

Мраморным. Видишь, я рад перерыть,

Перетряхнуть наш словарь, выбирая

Определения. Господи, быть

Точным и пристальным — радость какая!

Что за текучий, трепещущий свет!

Как хорошо на летящем балконе!

Видишь ли, я не считаю, что нет

Слов, я и счастья без слов бы не понял.

* * *

Низкорослой рюмочки пузатой

Помнят пальцы тяжесть и объем

И вдали от скатерти измятой,

Синеватым залитой вином.

У нее такое утолщенье,

Центр стеклянной тяжести внизу.

Как люблю я пристальное зренье

С ощущеньем точности в глазу!

И еще тот призвук истеричный,

Если палец съедет по стеклу!

И еще тот хаос пограничный,

Абажур, подтянутый к столу.

Боже мой, какие там химеры

За спиной склубились в темноте!

И какие страшные примеры

Нам молва приносит на хвосте!

И нельзя сказать, что я любитель,

Проводящий время в столбняке,

А скорее, слушатель и зритель

И вращатель рюмочки в руке.

Убыстритель рюмочки, качатель,

Рассмотритель блещущей — на свет,

Замедлитель гибели, пытатель,

Упредитель, сдерживатель бед.

* * *

Тарелку мыл под быстрою струей

И всё отмыть с нее хотел цветочек,

Приняв его за крошку, за сырой

Клочок еды, — одной из проволочек

В ряду заминок эта тень была

Рассеянности, жизнь одолевавшей...

Смыть, смыть, стереть, добраться до бела,

До сути, нам сквозь сумрак просиявшей.

Но выяснилось: желто-голубой

Цветочек неделим и несмываем.

Ты ж просто недоволен сам собой,

Поэтому и мгла стоит за краем

Тоски, за срезом дней, за ободком,

Под пальцами приподнято-волнистым...

Поэзия, следи за пустяком,

Сперва за пустяком, потом за смыслом.

* * *

Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон...

Сам собой этот перечень лег в стихотворную строчку.

О, какой безобразный, какой соблазнительный сон!

Поиграй, поверти, подержи на руке, как цепочку.

Ни порвать, ни разбить, ни местами нельзя поменять.

Выходили из сумрака именно в этом порядке,

Словно лишь для того, чтобы лучше улечься в тетрадь,

Волосок к волоску и лепные волнистые складки.

Вот теперь наконец я запомню их всех наизусть.

Я диван обогнул, я к столу прикоснулся и стулу.

На таком расстоянье и я никого не боюсь.

Ни навету меня не достать, ни хуле, ни посулу.

Преимущество наше огромно, в две тысячи лет.

Чем его заслужил я, — никто мне не скажет, не знаю.

Словно мир предо мной развернул свой узор, свой сюжет,

И я пальцем веду по нему и вперед забегаю.

* * *

Перевалив через Альпы, варварский городок

Проезжал захолустный, бревна да глина.

Кто-то сказал с усмешкой, из фляги отпив глоток,

Кто это был, неважно, Пизон или Цинна:

«О, неужели здесь тоже борьба за власть

Есть, хоть трибунов нет, консулов и легатов?»

Он придержал коня, к той же фляжке решив припасть,

И, вернув ее, отвечал хрипловато

И, во всяком случае, с полной серьезностью: «Быть

Предпочел бы первым здесь, чем вторым или третьим в Риме ...»

Сколько веков прошло, эту фразу пора б забыть!

Миллиона четыре в городе, шесть — с окрестностями заводскими.

И, повернувшись к тому, кто на заднем сиденье спит —

Укачало его, — спрошу: «Как ты думаешь, изменился

Человек или он всё тот же, словно пиния и самшит»"

Ничего не ответит, решив, что вопрос мой ему приснился.

* * *

Представь себе: еще кентавры и сирены,

Помимо женщин и мужчин...

Какие были б тягостные сцены!

Прибавилось бы вздора, и причин

Для ревности, и поводов для гнева.

Всё б страшно так переплелось!

Не развести бы ржанья и напева

С членораздельной речью — врозь.

И пело бы чудовище нам с ветки,

И конь стучал копытом, и добро

И зло совсем к другой тогда отметке

Вздымались бы, и в воздухе перо

Кружилось... Как могли б нас опорочить,

Какой навлечь позор!

Взять хоть Улисса, так он, между прочим,

И жил, — как упростилось всё с тех пор!

* * *

За дачным столиком, за столиком дощатым,

В саду за столиком, за вкопанным, сырым,

За ветхим столиком я столько раз объятым

Был светом солнечным, вечерним и дневным!

За старым столиком... слова свое значенье

Теряют, если их раз десять повторить.

В саду за столиком... почти развоплощенье...

С каким-то Толиком, и смысл не уловить.

В саду за столиком... А дело в том, что слишком

Душа привязчива... и ей в щелях стола

Все иглы дороги, и льнет к еловым шишкам,

И склонна всё отдать за толику тепла.

* * *

В объятьях августа, увы, на склоне лета

В тени так холодно, на солнце так тепло!

Как в узел, стянуты два разных края света:

Обдало холодом и зноем обожгло.

Весь день колышутся еловые макушки.

Нам лень завещана, не только вечный труд.

Я счастлив, Дельвиг, был, я спал на раскладушке

Средь века хвойного и темнокрылых смут,

Как будто по двору меня на ней таскали:

То я на солнце был, то я лежал в тени,

С сухими иглами на жестком одеяле.

То ели хмурились, то снились наши дни.

Казалось вызовом, казалось то лежанье

Безмерной смелостью, и ветер низовой

Как бы подхватывал дремотное дыханье,

К нему примешивая вздох тяжелый свой.

* * *

«В лазурные глядятся озера...»

Ф.И. Тютчев

В лазурные глядятся озера

Швейцарские вершины, — ударенье

Смещенное нам дорого, игра

Споткнувшегося слуха, упоенье

Внушает нам и то, что мгла лежит

На холмах дикой Грузии, холмится

Строка так чудно, Грузия простит,

С ума спрыгнуть, так словно шевелится.

Пока еще язык не затвердел,

В нем резвятся, уча пенью и вздохам.

Резеда и жасмин... Я б не хотел

Исправить всё, что собрано по крохам

И ластится к душе, как облачко,

Из племени духов, — ее смутивший

Рассеется призрак, — и так легко

Внимательной, обмолвку полюбившей!..

И В СКВЕРИКЕ ПОД ВЯЗОМ...

Бог, если хочешь знать, не в церкви грубой той

С подсвеченным ее резным иконостасом,

А там, где ты о нем подумал, — над строкой

Любимого стиха, и в скверике под вязом,

И в море под звездой, тем более -- в тени

Клинических палат с их бредом и бинтами.

И может быть, ему милее наши дни,

Чем пыл священный тот, — ведь он менялся с нами.

Бог — это то, что мы подумали о нем,

С чем кинулись к нему, о чем его спросили.

Он в лед ввергает нас, и держит над огнем,

И быстрой рад езде в ночном автомобиле,

И может быть, живет он нашей добротой

И гибнет в нашем зле, по-прежнему кромешном.

Мелькнула, вся в огнях, — не в церкви грубой той,

Не только в церкви той, хотя и в ней, конечно.

Старуха, что во тьме поклоны бьет ему,

Пускай к себе домой вернется в умиленье.

Но пусть и я строку заветную прижму

К груди, пусть и меня заденет шелестенье

Листвы, да обрету покой на полчаса

И в грозный образ тот, что вылеплен во мраке,

Внесу две-три черты, которым небеса,

Быть может, как теплу сочувствуют и влаге.

* * *

Ты не права — тем хуже для меня.

Чем лучше женщина, тем ссора с ней громадней.

Что удивительно: ни ум, как бы родня

Мужскому, прочному, ни искренность, без задней

Подпольной мысли злой, — ничто не в помощь ей.

Неутолимое страданье

В глазах и логика, чем четче и стройней,

Что вся построена на ложном основанье.

Постройка шаткая возведена тоской

И болью, — высится, бесслезная громада.

Прижмись щекой

К ней, уступи во всём, проси забыть, — так надо.

Лишь поцелуями, нет, собственной вины,

Несуществующей, признанием — добиться

Прощенья можем мы. О, дщери и сыны

Ветхозаветные, сейчас могла б страница

Помочь волшебная, всё знающая, — жаль,

Что нет заветной под рукою.

Не плачь. Мы справимся. Люблю тебя я. Вдаль

Смотрю. Люблю тебя. С печалью вековою.

* * *

Как писал Катулл, пропадает голос,

Отлетает слух, изменяет зренье

Рядом с той, чья речь и волшебный образ

Так и этак тешат нас в отдаленье.

Помню, помню томление это, склонность

Видеть всё в искаженном, слепящем свете.

Не любовь, Катулл, это, а влюбленность.

Наш поэт даже книгу назвал так: «Сети».

Лет до тридцати пяти повторяем формы

Головастиков-греков и римлян-рыбок.

Помню, помню, из рук получаем корм мы,

Примеряем к себе беглый блеск улыбок.

Ненавидим и любим. Как это больно!

И прекрасных чудовищ в уме рисуем.

О, дожить до любви! Видеть всё. Невольно

Слышать всё, мешая речь с поцелуем.

«Звон и шум, — писал ты, — в ушах заглохших,

И затмились очи ночною тенью...»

О, дожить до любви! До великих новшеств!

Пищу слуху давать и работу — зренью.

* * *

Ну, музыка, счастливая сестра

Поэзии, как сладкий дух сирени,

До сердца пробираешь, до нутра,

Сквозь сумерки и через все ступени.

Везде цветешь, на лучшем говоришь

Разнежившемся языке всемирном,

Любой пустырь тобой украшен, лишь

Пахнет из окон рокотом клавирным.

И мне в тени, и мне в беде моей,

Средь луж дворовых, непереводимой,

Не чающей добраться до зыбей

Иных и круч и лишь в земле любимой

Надеющейся обрести привет

Сочувственный и заслужить вниманье,

Ты, музыка, и подаешь нет-нет

Живую мысль и новое дыханье.

* * *

Грубый запах садовой крапивы.

Обожглись? Ничего. Терпеливы

Все мы в северном нашем краю.

Как султаны ее прихотливы!

Как колышутся в пешем строю!

Помню садик тенистый, лицейский,

Сладкий запах как будто летейский,

Неужели крапива? Увы.

Острый, жгучий, горячий, злодейский,

Пыльный дух подзаборной травы.

Вот она, наша память и слава.

Не хотите ее? Вам — направо,

Нам — налево. Ползучий налет,

Непролазная боль и отрава.

Лавр, простите, у нас не растет.

Непреклонна, угрюма, пушиста.

Что там розы у ног лицеиста?

Принесли их — они и лежат...

Как труба за спиною флейтиста:

Гуще, жарче ее аромат.

* * *

Не так ли мы стихов не чувствуем порой,

Как запаха цветов не чувствуем? Сознанье

Притуплено у нас полдневною жарой,

Заботами... Мы спим... В нас дремлет обонянье...

Мы бодрствуем... Увы, оно заслонено

То спешкой деловой, то новостью, то зреньем.

Нам прозу подавай: всё просто в ней, умно,

Лишь скована душа каким-то сожаленьем.

Но вдруг... как будто в сад распахнуто окно, —

А это Бог вошел к нам со стихотвореньем!

* * *

Как ночью берегом крутым

Ступая робко каменистым.

Шаг, еще шаг... За кем? За ним.

За спотыкающимся смыслом.

Густая ночь и лунный дым.

Как за слепым контрабандистом.

Раскинув руки, над обрывом,

И камешек то там, то тут

Несется с шорохом счастливым

Вниз: не пугайся! Темный труд

Оправдан будничным мотивом.

Я не отдам тебя, печаль,

Тебя, судьба, тебя, обида,

Я тоже вслушиваюсь в даль,

Товар — в узле, всё шито-крыто.

Я тоже чернь, я тоже шваль,

Мне ночь — подмога и защита.

Не стал бы жить в чужой стране

Не потому, что жить в ней странно,

А потому, что снится мне

Сюжет из старого романа:

Прогулка в лодке при луне,

Улыбка, полная обмана.

Где жизнь? прокралась, не догнать.

Забудет нас, расставшись с нами.

Не плачь, как мальчик. Ей под стать

Пространство с черными волнами.

С земли не станем поднимать

Монетку, помнишь, как в Тамани?

* * *

Мне весело: ты платье примеряешь,

Примериваешь, в скользкое — ныряешь,

В блестящее — уходишь с головой.


Ты тонешь, западаешь в нем, как клавиш,

Томишь, тебя мгновенье нет со мной.

Потерянно смотрю я, сиротливо.

Ты ласточкой летишь в него с обрыва.

Легко воспеть закат или зарю,

Никто в стихах не трогал это диво:

"Мне нравится", — я твердо говорю.

И вырез на спине, и эти складки.

Ты в зеркале, ты трудные загадки

Решаешь, мне не ясные. Но вот

Со дна его всплываешь: всё в порядке.

Смотрю: оно, как жизнь, тебе идет.

* * *

Сторожить молоко я поставлен тобой,

Потому что оно норовит убежать.

Умерев, как бы рад я минуте такой

Был: воскреснуть на миг, пригодиться опять.

Не зевай! Белой пеночке рыхлой служи,

В надувных, золотых пузырьках пустяку.

А глаголы, глаголы-то как хороши:

Сторожить, убежать, — относясь к молоку!

Эта жизнь, эта смерть, эта смертная грусть,

Прихотливая речь, сколько помню себя...

Не сердись: я задумаюсь — и спохвачусь.

Я из тех, кто был точен и зорок, любя.

Надувается, сердится, как же! пропасть

Так легко... столько всхлипов, и гневных гримас,

И припухлостей... пенная, белая страсть;

Как морская волна, окатившая нас.

Тоже, видимо, кто-то тогда начеку

Был... О, чудное это, слепое "чуть-чуть",

Вскипятить, отпустить, удержать на бегу,

Захватить, погасить, перед этим — подуть.

* * *

Говорю тебе: этот пиджак

Будет так через тысячу лет

Драгоценен, как тога, как стяг

Крестоносца, утративший цвет.

Говорю тебе: эти очки.

Говорю тебе: этот сарай...

Синеокого смысла пучки,

Чудо, лезущее через край.

Ты сидишь, улыбаешься мне

Над заставленным тесно столом,

Разве Бога в сегодняшнем дне

Меньше, чем во вчерашнем, былом?

Помнишь, нас разлучили с тобой?

В этот раз я тебя не отдам.

Незабудочек шелк голубой

По тенистым разбросан местам.

И посланница мглы вековой,

К нам в окно залетает пчела,

Что, быть может, тяжелой рукой

Артаксеркс отгонял от чела.

АПОЛЛОН В ТРАВЕ

В траве лежи. Чем гуще травы,

Тем незаметней белый торс,

Тем дальнобойный взгляд державы

Беспомощней; тем меньше славы,

Чем больше бабочек и ос.

Тем слово жарче и чудесней,

Чем тише произнесено.

Чем меньше стать мечтает песней,

Тем ближе к музыке оно;

Тем горячей, чем бесполезней.

Чем реже мрачно напоказ,

Тем безупречней, тем печальней,

Не поощряя громких фраз

О той давильне, наковальне,

Где задыхалось столько раз.

Любовь трагична, жизнь страшна.

Тем ярче белый на зеленом.

Не знаю, в чем моя вина.

Тем крепче дружба с Аполлоном,

Чем безотрадней времена.

Тем больше места для души,

Чем меньше мыслей об удаче.

Пронзи меня, вооружи

Пчелиной радостью горячей!

Как крупный град в траве лежи.

Александр Кушнер: "...И душа, как этот конькобежец, подалась всем корпусом вперед" - окончание


* * *

Запиши на всякий случай

Телефонный номер Блока:

Шесть — двенадцать — два нуля.

Тьма ль подступит грозной тучей,

Сердцу ль станет одиноко,

Злой покажется земля.

Хорошо — и слава богу,

И хватает утешений

Дружеских и стиховых,

И стареем понемногу

Мы, ценители мгновений

Чудных, странных, никаких.

Пусть мелькают страны, лица,

Нас и Фет вполне устроить

Может, лиственная тень,

Но... кто знает, что случится?

Зря не будем беспокоить.

Так сказать, на черный день.

* * *

Я не ценю балет и не люблю парад,

Их крепостной сюжет, самодержавный лад.

Пусть ножка ножку бьет, под козырек берут, —

Подозреваю гнет и подневольный труд.

А я люблю, когда по комнате, мой друг,

Смеясь, балдой балда, ты закружишься вдруг.

И я люблю стихов неотразимый строй,

Что умереть готов, как полк, за нас с тобой.

ТРОЯ

Т. Венцлове

— Поверишь ли, вся Троя — с этот скверик, —

Сказал приятель, — с детский этот садик,

Поэтому когда Ахилл-истерик

Три раза обежал ее, затратил

Не так уж много сил он, догоняя

Обидчика... — Я маленькую Трою

Представил, как пылится, зарастая

Кустарничком, — и я притих, не скрою.

Поверишь ли, вся Троя — с этот дворик,

Вся Троя — с эту детскую площадку...

Не знаю, что сказал бы нам историк,

Но весело мне высказать догадку

О том, что всё великое скорее

Соизмеримо с сердцем, чем громадно, —

При Гекторе так было, Одиссее,

И нынче точно так же, вероятно.

САХАРНИЦА

Памяти Л.Я. Гинзбург

Как вещь живет без вас, скучает ли? Нисколько!

Среди иных людей, во времени ином,

Я видел, что она, как пушкинская Ольга,

Умершим не верна, родной забыла дом.

Иначе было б жаль ее невыносимо.

На ножках четырех подогнутых, с брюшком

Серебряным, — но нет, она и здесь ценима,

Не хочет ничего, не помнит ни о ком.

И украшает стол, и если разговоры

Не те, что были там, — попроще, победней, —

Все так же вензеля сверкают и узоры,

И как бы ангелок припаян сбоку к ней.

Я все-таки ее взял в руки на мгновенье,

Тяжелую, как сон. Вернул, и взгляд отвел.

А что бы я хотел? Чтоб выдала волненье?

Заплакала? Песок просыпала на стол?

* * *

Памяти И. Бродского

Я смотрел на поэта и думал: счастье,

Что он пишет стихи, а не правит Римом,

Потому что и то и другое властью

Называется, и под его нажимом

Мы б и года не прожили — всех бы в строфы

Заключил он железные, с анжамбманом

Жизни в сторону славы и катастрофы,

И, тиранам грозя, он и был тираном,

А уж мне б головы не сносить подавно

За лирический дар и любовь к предметам,

Безразличным успехам его державным

И согретым решительно-мягким светом.

А в стихах его власть, с ястребиным криком

И презреньем к двуногим, ревнуя к звездам,

Забиралась мне в сердце счастливым мигом,

Недоступным Калигулам или Грозным,

Ослепляла меня, поднимая выше

Облаков, до которых и сам охотник,

Я просил его все-таки: тише! тише!

Мою комнату, кресло и подлокотник

Отдавай, — и любил меня, и тиранил:

Мне-то нравятся ласточки с голубою

Тканью в ножницах, быстро стригущих дальний

Край небес. Целовал меня: Бог с тобою!

* * *

М. Петрову

Когда страна из наших рук

Большая выскользнула вдруг

И разлетелась на куски,

Рыдал державинский басок

И проходил наискосок

Шрам через пушкинский висок

И вниз, вдоль тютчевской щеки.

Я понял, что произошло:

За весь обман ее и зло,

За слезы, капавшие в суп,

За всё, что мучило и жгло...

Но был же заячий тулуп,

Тулупчик, тайное тепло!

Но то была моя страна,

То был мой дом, то был мой сон,

Возлюбленная тишина,

Глагол времен, металла звон,

Святая ночь и небосклон,

И ты, в Элизиум вагон

Летящий в злые времена,

И в огороде бузина,

И дядька в Киеве, и он!

* * *

Ох, я открыл окно, открыл окно, открыл

На даче, белое, и палочки подставил,

Чтоб не захлопнулось, и воздух заходил,

Как Петр, наверное, по комнате и Павел

В своем на радости настоенном краю

И сладкой вечности, вздымая занавеску,

Как бы запахнуты в нее, как бы свою

Припомнив молодость и получив повестку.

Ох, я открыл окно, открыл окно, открыл

И, что вы думаете, лег лицом в подушку!

Такое смутное томленье, — нету сил

Перенести его, и сну попал в ловушку,

Дождем расставленную, и дневным теплом,

И слабым шелестом, и пасмурным дыханьем,

И спал, и счастлив был, как бы в саду ином.

С невнятным, вкрадчивым и неземным названьем.

* * *

А. Штейнбергу

Греческую мифологию

Больше библии люблю,

Детскость, дерзость, демагогию,

Верность морю, кораблю.

И стесняться многобожия

Ни к чему: что есть, то есть.

Лес дубовый у подножия

Приглашает в гору лезть.

Но и боги сходят запросто

Вниз по ласковой тропе,

Так что можно не карабкаться —

Сами спустятся к тебе.

О, какую ношу сладкую

Перенес через ручей!

Ветвь пробьется под лопаткою,

Плющ прижмется горячей.

И насколько ж ближе внятная

Страсть влюбленного стиха,

Чем идея неопрятная

Первородного греха.

* * *

Сначала ввязаться в сраженье, ввязаться в сраженье!

А там поглядим, — говорил молодой Бонапарт.

Но пишется так же примерно и стихотворенье,

Когда вдохновенье ведет нас и, значит, азарт!

А долгие подступы, сборы, рекогносцировка, —

Позволь мне без них обойтись, отмахнуться позволь:

Так скучно, по пунктам, что даже представить неловко,

Пускай диспозицию Бенигсен пишет и Толь.

Шумите, кусты! Хорошо превратить недостаток

В достоинство. Мчитесь как можно быстрей, облака!

Короче, — твержу я себе. И всегда был я краток.

Тоска обжигала. И радость была велика.

* * *

Так быстро ветер перелистывает

Роман, лежащий на окне,

Как будто фабулу неистовую

Пересказать мечтает мне,

Так быстро, ветрено, мечтательно,

Такая нега, благодать,

Что и читать необязательно,

Достаточно перелистать.

Ну вот, счастливое мгновение,

И без стараний, без труда!

Все говорят, что скоро чтение

Уйдет из мира навсегда,

Что дети будут так воспитаны, —

Исчезнут вымыслы и сны...

Но тополя у нас начитаны

И ветры в книги влюблены!

* * *

Верю я в Бога или не верю в бога,

Знает об этом вырицкая дорога,

Знает об этом ночная волна в Крыму,

Был я открыт или был я закрыт ему.

А с прописной я пишу или строчной буквы

Имя его, если бы спохватились вдруг вы,

Вам это важно, Ему это все равно.

Знает звезда, залетающая в окно.

Книга раскрытая знает, журнальный столик.

Не огорчайся, дружок, не грусти, соколик.

Кое-что произошло за пять тысяч лет.

Поизносился вопрос, и поблёк ответ.

И вообще это частное дело, точно.

И не стоячей воде, а воде проточной

Душу бы я уподобил: бежит вода,

Нет, — говорит в тени, а на солнце — да!

* * *

Это песенка Шуберта, — ты сказала.

Я всегда ее пел, но не знал, откуда.

С нею, кажется, можно начать сначала

Жизнь, уж очень похожа она на чудо!

Что-то про соловья и унылый в роще

Звук, немецкая роща — и звук унылый.

Песня тем нам милей, чем слова в ней проще,

А без слов еще лучше, — с нездешней силой!

Я всегда ее пел, обходясь без смысла

И слова безнадежно перевирая.

Тьма ночная немецкая в ней нависла,

А печаль в ней воистину неземная.

А потом забывал ее лет на десять.

А потом вновь откуда-то возникала,

Умудряясь дубовую тень развесить

Надо мной, соблазняя начать сначала.

ПРОЩАНИЕ С ВЕКОМ

А. Арьеву

Уходя, уходи, — это веку

Было сказано, как человеку:

Слишком сумрачен был и тяжел.

В нишу. В справочник. В библиотеку.

Потоптался чуть-чуть — и ушел.

Мы расстались спокойно и сухо.

Так, как будто ни слуха, ни духа

От него нам не надо: зачем?

Ожила прошлогодняя муха

И летает, довольная всем.

Девятнадцатый был благосклонным

К кабинетным мечтам полусонным

И менял, как перчатки, мечты.

Восемнадцатый был просвещенным,

Верил в разум хотя бы, а ты?

Посмотри на себя, на плохого,

Коммуниста, фашиста сплошного,

В лучшем случае — авангардист.

Разве мама любила такого?

Прошлогодний, коричневый лист

Все же мне его жаль, с его шагом

Твердокаменным, светом и мраком.

Разве я в нем не жил, не любил?

Разве он не явился под знаком

Огнедышащих версий и сил?

С Шостаковичем и Пастернаком

И припухлостью братских могил...

* * *

В декабре я приехал проведать дачу.

Никого. Тишина. Потоптался в доме.

Наши тени застал я с тоской в придачу

На диване, в какой-то глухой истоме.

Я сейчас заплачу.

Словно вечность в нездешнем нашел альбоме.

Эти двое избегли сентябрьской склоки

И октябрьской обиды, ноябрьской драмы;

Отменяются подлости и наскоки,

Господа веселеют, добреют дамы,

И дождя потоки

Не с таким озлоблением лижут рамы.

Дверь тихонько прикрыл, а входную запер

И спустился во двор, пламеневший ало:

Это зимний закат в дождевом накрапе

Обреченно стоял во дворе, устало.

Сел за столик дощатый в суконной шляпе,

Шляпу снял — и ворона меня узнала.

* * *

Сегодня странно мы утешены:

Среди февральской тишины

Стволы древесные заснежены

С одной волшебной стороны.

С одной — все, все, без исключения.

Как будто в этой стороне

Чему-то придают значение,

Что нам понятно не вполне.

Но мы, влиянию подвержены,

Глядим, чуть-чуть удивлены,

Так хорошо они заснежены

С одной волшебной стороны.

Гадаем: с южной или западной?

Без солнца не определить.

День не морозный и не слякотный,

Во сне такой и должен быть.

Но мы не спим, — в полузабвении

По снежной улице идем

С тобой в волшебном направлении,

Как будто, правда, спим вдвоем.

* * *

Приглушенный, бесцветный, одной октавой

Обходящийся голос, всегда в миноре,

Ни за счастьем не рвущийся, ни за славой,

Вообще ни за чем, побеждает в споре,

Не приняв во вниманье ни блеск наружный

За окном, ни дубовую в зале мебель,

Потому что ему ничего не нужно

На земле, а прислушаться — и на небе,

Это самая верная установка,

И позиции выигрышнее нету.

И за голос свой делается неловко:

В интонацию он не влезает эту,

Как же без вопросительной фразы строить

Речь, условное вычеркнуть наклоненье?

Так и вычеркнуть. Просят не беспокоить.

Смолкни, музыка. Стихни, стихотворенье.

* * *

Считай, что я живу в Константинополе,

Куда бежать с семьею Карамзин

Хотел, когда б цензуру вдруг ухлопали

В стране родных мерзавцев и осин.

Мы так ее пинали, ненавидели,

Была позором нашим и стыдом,

Но вот смели — и что же мы увидели?

Хлев, балаган, сортир, публичный дом.

Топорный критик с космами патлатыми,

Сосущий кровь поэзии упырь,

С безумными, как у гиены, взглядами

Сует под нос свой желтый нашатырь.

И нету лжи, которую б не приняли,

И клеветы, которую б на щит

Не вознесли. Скажи, тебе что в имени

Моем? Оно тоскует и болит.

Куда вы мчитесь, Николай Михайлович,

Детей с женой в карету посадив?

На юг, тайком, без слуг, в Одессу, за полночь

И на корабль! — взбешен, чадолюбив.

Гуляют турки, и, как изваяние,

Клубясь, стоит густой шашлычный дым...

Там, под Айя-Софией, нам свидание

Назначил он — и я увижусь с ним.

* * *

Станешь складывать зонт — не дается.

Так и этак начнешь приминать,

Расправлять и ерошить уродца,

Раскрывать и опять закрывать.

Перетряхивать черные фалды,

Ленту с кнопкой искать среди них.

Сколько складок таких перебрал ты,

Сколько мыслей забыл проходных!

А на что эти жесткие спицы

Так похожи, не спрашивай: кто ж

Не узнает в них тютчевской птицы

Перебитые крылья и дрожь?

А еще эта, видимо, старость,

Эта жалкая, в общем, возня

Вызывают досаду и ярость

У того, кто глядит на меня.

Он оставил бы сбитыми складки

И распорки: сойдет, мол, и так…

Не в порядке, а в миропорядке

Дело! Шел бы ты мимо, дурак.

* * *

В каком-нибудь Торжке, домишко проезжая

Приземистый, с окном светящимся (чужая

Жизнь кажется и впрямь загадочней своей),

Подумаю: была бы жизнь дана другая –

Жил здесь бы, тише всех, разумней и скромней.

Не знаю, с кем бы жил, что делал бы, — неважно.

Сидел бы за столом, листва шумела б влажно,

Машина, осветив окраинный квартал,

Промчалась бы, а я в Клину бы жил отважно

И смыслом, может быть, счастливым обладал.

В каком-нибудь Клину, как на другой планете.

И если б в руки мне стихи попались эти,

Боюсь, хотел бы их понять я — и не мог:

Как тихи вечера, как чудно жить на свете!

Обиделся бы я за Клин или Торжок.

* * *

Это чудо, что все расцвели,

Все воспрянули разом, воскресли,

Отогрелись и встали с земли,

Улыбнулись друг другу все вместе,

И в душе ни обиды, ни зла,

Ни отчаянья не затаили:

Смерть была, но, как видишь, прошла.

Видишь: Лазаря нету в могиле.

Снова в трубочку дует нарцисс

И прозрачна на нем пелерина.

Как не славить тебя, Дионис?

Не молиться тебе, Прозерпина?

Одуванчик и мал, да удал,

Он и в поле всех ярче и в сквере.

Если б ты каждый год умирал,

Ты бы тоже в бессмертие верил.

* * *

Я дырочку прожег на брюках над коленом

И думал, что носить не стану этих брюк,

Потом махнул рукой и начал постепенно

Опять их надевать, и вряд ли кто вокруг

Заметил что-нибудь: кому какое дело?

Зачем другим на нас внимательно смотреть?

А дело было так: Венеция блестела,

Как влажная, на жизнь наброшенная сеть,

Мы сели у моста Риальто, выбрав столик

Под тентом, на виду, и выпили вина;

Казалось, это нам прокручивают ролик

Из старого кино, из призрачного сна,

Как тут не закурить? Но веющий с Канала,

Нарочно, может быть, поднялся ветерок –

И крошка табака горящего упала

На брюки мне, чтоб я тот миг забыть не мог.

* * *

Пунктуация — радость моя!

Как мне жить без тебя, запятая?

Препинание — честь соловья

И потребность его золотая.

Звук записан в стихах дорогих.

Что точней безоглядного пенья?

Нету нескольких способов их

Понимания или прочтенья.

Нас не видят за тесной толпой,

Но пригладить торопятся челку, –

Я к тире прибегал с запятой,

Чтобы связь подчеркнуть и размолвку.

Огорчай меня, постмодернист,

Но подумай, рассевшись во мраке:

Согласились бы Моцарт и Лист

Упразднить музыкальные знаки?

Наподобие век без ресниц,

Упростились стихи, подурнели,

Все равно что деревья без птиц:

Их спугнули — они улетели.

* * *

С парохода сойти современности

Хорошо самому до того,

Как по глупости или из ревности

Тебя мальчики сбросят с него.

Что их ждет еще, вспыльчивых мальчиков?

Чем грозит им судьба вдалеке?

Хорошо, говорю, с чемоданчиком

Вниз по сходням сойти налегке.

На канатах, на бочках, на ящиках

Тени вечера чудно лежат,

И прощальная жалость щемящая

Подтолкнет оглянуться назад.

Пароход-то огромный, трехпалубный,

Есть на нем биллиард и буфет,

А гудок его смутный и жалобный:

Ни Толстого, ни Пушкина нет.

Торопливые, неблагодарные?

Пустяки это всё, дребедень.

В неземные края заполярные

Полуздешняя тянется тень.

* * *

Хотел бы я поверить в час ночной,

Когда во всех домах погашен свет,

Что среди звезд случайной ни одной,

Напрасной ни одной и праздной нет,

Что все они недаром зажжены,

И даже те, что умерли давно,

Влияют и на судьбы, и на сны,

И в погребе на старое вино.

Хотел бы я в разумный небосвод

Поверить, в предначертанность орбит,

Хотел бы я поверить, что живет

Душа и там, где наших нет обид,

Что хаос — заготовка вещества,

Строительный несметный матерьял,

Подручная основа волшебства,

Чудесная возможность всех начал.

* * *

И стол, и стул, и шкаф — свидетели,

И на столе — листок бумаги.

Они всё поняли, заметили –

И пусть приводят их к присяге.

Они расскажут всё, что видели,

И посрамят любого Холмса,

И там, в заоблачной обители

Мы их свидетельством спасемся.

И куст, и ель, и дуб — свидетели,

И пышный плющ на жестком ложе.

Они всё поняли, заметили –

И ветвь на Библию положат.

Нас чайка видела на палубе:

У нас в глазах стояли слезы,

И это будет наше алиби,

Прямой ответ на все вопросы.

* * *

Отнимать у Бога столько времени,

Каждый день, во всех церквях, — зачем?

И, придя домой, в вечерней темени,

Не спросив: А вдруг я надоем?

Боже мой, как мне, лентяю, хочется,

Чтобы Ты немного отдохнул,

Посмотрел, как сад во мраке топчется,

На веранду вынес старый стул!

Почитал кого-нибудь, хоть Тютчева,

Как его сейчас читаю я…

Неужели ничего нет лучшего

Чем молитва бедная моя?

* * *

И. Роднянской

Когда на жизнь смотрю чужую,

Такую страшную, такую

Однообразную, когда

К себе примериваю злую

Смерть в тридцать лет, когда впустую

Уходит время, как вода,

Когда лишь множатся потери,

Утраты в ней, когда живут

До девяноста, в пыльном сквере

Сидят, когда детей пасут,

Когда один идет под суд,

Другой на лестнице расстрелян,

Когда с цветами на премьере

К любимцу публики бегут –

И важен он, самоуверен,

Когда въезжает в Рим Тиберий,

Томлюсь и в Бога я не верю –

Печальный смысл, напрасный труд.

Когда на жизнь смотрю свою,

На этот коврик у порога,

На тех, кого хотя б немного

Любил, на ту, кого люблю,

На эти строки, на скамью

Над морем: шатка, колченога,

На ту лесную колею,

На смерть, что в очи глянет строго,

На всю тщету и толчею,

Судьбу, — бедна она, убога,

Но в ней узор распознаю

Поверх печального итога

И вижу смысл, и верю в Бога,

Молчу, скрываюсь и таю.

* * *

Облака выбирают анапест,

Им трёхстопная мера мила.

Я послушен их воле, покладист,

Хорошо мне сидеть у стола.

Небосвод по-весеннему вымыт,

И на синем клубятся они.

Их никто у меня не отнимет.

Я присвоил их все, извини.

Ключевое, опорное слово

Отвечает за нужный мотив.

Хаотично летят, бестолково,

Дым фабричный с собой прихватив.

Я прибрал их к рукам на минуту,

Уподобил садовым цветам,

Но лаза отведу — и забуду

И легко их другому отдам.

Я и метки на них не оставил,

И, в руках подержав, не измял.

Нет для них ни законов, ни правил,

И возможен любой интервал!

* * *

Боже мой, ни облачка на небе

И, смотри, ни тучки на душе.

На коньках во всем великолепье

Стайер так идет на вираже.

Он летит, выбрасывая руку,

Ногу ставит за ногу, кренясь,

Презирая горе и разлуку,

Обрывая с этим миром связь.

Только лед и только чудный скрежет,

Только чудный скрежет, только лед.

И душа, как этот конькобежец,

Подалась всем корпусом вперед.

Пробегая скользкою межою,

Отражаясь в матовом стекле,

Видишь, тело может стать душою,

Прислониться к небу на земле.

Я люблю евангельские притчи

С обращеньем к данности земной,

Преломленье это полуптичье

Длинных рук, лежащих за спиной.

Неужели выдохнется нега,

Спустят с верхней палубы нас в трюм?

Неужели он после забега

Тоже будет мрачен и угрюм?

* * *

На фотоснимке с тенями сквозными

Два гондольера и я между ними,

Ты попросила их сняться со мной,

Веет прохладой и вечной весной.

Майки в полоску и круглые шляпы.

Я вроде дедушки им или папы,

Впрочем, неплохо смотрюсь, моложав, –

Мне помогает отходчивый нрав.

Я и на жизнь посержусь — и забуду,

Я и твою выполняю причуду:

Скажешь, чтоб встал с гондольерами в ряд, –

Встану, согласен на рай и на ад.

* * *

В кепи букмекер и девушка в фетровой шляпе.

Умный игрок не допьет, а жокей не доест.

Знает ли конь, что участвует он в гандикапе?

Может быть, слово попроще он знает: заезд?

Солнце, слепя, разлеглось на подстриженной травке,

Флаг на флагштоке картавой трещоткой трещит.

Знает ли Прима, что крупные сделаны ставки,

И понимает ли Гектор, что он фаворит?

Господи, как холодит ветерка дуновенье,

Как горячат передвижки в забеге толпу!

Обожествление случая, благоговенье

Перед приметой и тайная вера в судьбу.

* * *

Хороши рябины и березы,

Словно это блещут чьи-то слезы.

Легок мелколиственный их шум.

Вот уж ни величия, ни позы,

Никаких больших и гордых дум.

Ни речей о будущем России.

Девочки, скорей, они босые,

Пятки их мелькают и ступни.

Далеко до Рима, Византии.

Глупости да нежности одни.

Клен другое дело меднолистый,

Общеевропейский друг тенистый,

Или дуб с полночною душой, –

Рыцари, философы, солисты.

Или бук, чуть-чуть для нас чужой.

ДЕТСКИЙ КРИК НА ЛУЖАЙКЕ

Детский крик на лужайке, собака,

Меж детей разомлевшая там

И довольная жизнью ломака,

Забияка, гуляка, дворняга.

Скоро их разведут по домам.

Вот он, рай на земле, эти мошки

В предвечернем, закатном огне,

Эти прозвища, вспышки, подножки,

Достаются мне жалкие крошки

Со стола их, как счастье во сне.

Эти девочки — запросто сдачи

Мальчик может от них получить.

Этот лай неуёмный, собачий,

За деревьями — ближние дачи,

Алый вереск и белая сныть.

Это вечность и есть, и бессмертье,

И любовь — и границы ее

Обозначили длинные жерди

И канава, как в твердом конверте

Приглашенье на пир, в забытьё.

* * *

Меж двумя дождями, в перерыве,

Улучив блаженных полчаса,

Я в тумана розовом наплыве

Тернера припомнил паруса.

Солнце в этом дымчатом массиве

Не смотрело, желтое, в глаза.

И такою свежестью дышали,

На дорогу свесившись, кусты,

И стояли, будто на причале,

Дачи, как буксиры и плоты,

Словно живопись была в начале,

А потом всё то, что любишь ты.

* * *

Как захотелось мне тот летний день в стихи,

Чтоб не забыть его, сырой и мглистый, спрятать!

Был мокр березы ствол и потен лист ольхи,

Но капли медлили и не хотели падать.

И влажность мягкая и мглистость иногда

Бывают яркости желаннее и зноя.

Не так уж дачные усердны поезда

И быстры: что для них минуты три простоя?

Росла болотная трава у полотна,

Почти лишенная в своем унынье цвета.

Приподнимается вагонного окна

Лишь створка верхняя, — спасибо и за это!

Такою влажностью от всех кустов и трав

Пахнуло, так они вздымались и дымились,

Что друг на друга мы взглянули, не сказав

Ни слова. Господи, неужто помирились?

* * *

Обрываются связи,

Я живу в тишине.

«Ода к греческой вазе»

Вспоминается мне.

Там, подобно метели,

Шелестит хоровод,

Распевают свирели,

Куст жасмина цветет.

Это музыка вышла

На дорогу, она

Хоть ее и не слышно,

Слаще той, что слышна.

Виноград созревает,

Разгорается мак.

Это Китс утешает

В глухоте меня так.

АФРОДИТА

Ты из пены вышла, Афродита,

Сразу взрослой стала и пошла,

Розами и травами увита,

А ребенком так и не была.

Расставляешь гибельные сети

И ловушки там, где их не ждут,

И не знаешь, как смеются дети,

Обижаясь, горько слезы льют.

Как бывает девочка проворней

И смелее мальчика в игре!

Без любви счастливей и просторней

Жизнь и больше знанье о добре.

А дразнилки, шутки-прибаутки,

А скакалки, ролики-коньки?

Постепенно набухают грудки,

Первые секреты, пустяки.

Сколько солнца в тех дубах и вязах

И прогулках дальних по жаре…

И любовь нуждается в рассказах

О начальной, утренней поре.

* * *

Даже и в мыслях своих не злословь царя,

Даже и в комнате спальной уста замкни:

Птица небесная, слова не говоря,

Речь передаст твою — так в былые дни

Было, а нынче неужто не передаст?

Вот прошмыгнула под пологом облаков.

Это не я говорю, а Экклезиаст.

Я бы добавил: чужих не ругай стихов.

Ибо проверено: пишущие стихи

Знают, кто высмеял их, — и обиды злей

Трудно сыскать, и любые простят грехи,

Только не этот. Ах, нехорошо друзей

Подозревать, ведь не птицы они, — друзья,

Ведь не летают — сидят за столом с тобой.

А вообще мне не нравится то, что я

Здесь говорю. Проповедник, мне рот закрой.

* * *

Люблю невзрачные сады

На скучных улицах убогих,

Их запыленные кусты,

Их беспризорные чертоги,

Где отпрыск царственных кровей,

Дуб полунищий, обветшалый

Раскинул ржавый свод ветвей,

Царей потомок захудалый.

Люблю запущенность аллей,

И не аллеей — двух-трех дорожек,

Люблю отсутствие скамей,

Люблю глухих пять-шесть окошек,

Несимметрично, кое-как

В слепой стене пробитых, — кто-то

Владеет роскошью, бедняк:

С ним эта тень и позолота!

Куда ходили мы с тобой,

Где ждал тебя я, у химчистки?

Валялся жёлудь под ногой,

Торчал замшелый камень склизкий,

Я тоже в сырости погряз,

Я тоже залит бледным светом.

Где настигает счастье нас?

Кто позаботился об этом?

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России