September 20th, 2021

"И для тех, кто ошибся эпохой, все равно, где ютиться сейчас..."







УТРОМ В МИЛАНЕ

На вокзале, построенном Дуче,
Обустроены люди, как лучше -
Надувной приминают матрац.
Жизнь проходит не так уж и плохо,
И для тех, кто ошибся эпохой,
Все равно, где ютиться сейчас.

Так хотелось не в прошлой родиться -
В позапрошлой, чтоб силой гордиться,
И во снах, в привокзальную рань -
Ни позор итальянских дивизий,
А триумф легионов, с провинций
Собирающих славную дань!

И презренные эти палатки
Снова в лагерном станут порядке -
Звук рожка, и орел распростерт.
И бомжи, словно Рима солдаты,
Вновь на шутку царя Митридата
Рассмеются ударом когорт!

Царь Митридат, восседая на холме, в окружении придворных, во главе 150 000 войска, в котором были боевые слоны, увидел перед собой на поле битвы два легиона Лукулла, и пошутил - "для посольства это слишком много, а для войска - слишком мало".
Меж тем Лукулл, не мешкая, атаковал фланг, на котором были слоны и римляне стали колоть их мечами снизу в животы.
Боевые слоны побежали и смяли все войско Митридата.
Эта шутка повернула всю историю Ближнего Востока.


ПУЛЬСАЦИЯ ВРЕМЕН

И воплощая смысл, сам Рим себя постиг:
Пространство и рассвет смещают угол зренья -
То полон Колизей, то пуст он через миг -
Вся вечность состоит из одного мгновенья!..

***


Тебя, как и во время оно,
Отметил жест центуриона,
Но сходка маску сорвала.
Танцуя, в бубен лупишь ловко.
Бурлит и пенится похлебка,
И льется через край котла...

Походной жизни быт суровой,
А реквизит давно не новый -
Сквозь частокол глядит луна.
Ты пляшешь у костра усердно,
Судьба к шутам немилосердна -
Им не положена она.

"Над ямой роковой крылатый конь взлетит..." - к 40 -летию этой работы.





В 81-м году я перевел с аварского примерно треть книги стихов "Время говорить" Ободиява Шамхалова (вышла в издательстве "Советский писатель" в 1982 году.
Любопытно, что стихотворения "Элегия", посвященное Андрею Тарсковскому было снято цензурой, и в книгу не вошло, хотя и было оплачено из расчета 1 рубль 40 копеек строчка.
На перевод этого стихотворения - тогда еще я жил в коммуналке, в 10-ти метровой комнате, на пятом этаже пятиэтажки в Серебрянном бору - мной было потрачено три дня работы.
Отсюда: "я в комнате своей сижу, как в яме Жилин".
Я всегда вставляю это стихотворение в свои книги стихов - в раздел избранные переводы.
Редактор моего однотомника "Блаженство бега", вышедшего в издательстве "Известия" в 1992 году, Надежда Кузьмина, которая работала в "Худлите" даже поздравила меня с этим переводом, опубликованным тогда впервые.
Андрея Тарсковского я видел только один раз - на премьере фильма "Иваново детство" в Тбилиси, в Доме офицеров - и аплодировал ему изо всех сил.
С его отцом был знаком - последний раз я видел Арсения Тарковкого в доме для престарелых работников кино в Матвеевском.
Отец был выдающимся поэтом, усердным переводчиком и весьма странным человеком - он на переводческие гонорары покупал бинокли и телескопы, лупы и микроскопы...

Из Ободиява ШАМХАЛОВА

* * *
Вдохну, в вдоха не хватает.
Так рыба на песке морском
Упорно ловит воздух ртом,
А он ей жабры разрывает.

От суеты обалдеваешь.
Боль сдавит обручем виски.
И только ты меня спасаешь
Прикосновением руки.

Я ожил за одно мгновенье!
И как глоток из родника,
Мне принесла твоя рука
Прохладу, ясность и спасенье.

Твоей руки коснусь губами.
О, если бы я так же мог
Тебя спасти, укрыв руками,
От всех печалей и тревог.

* * *
Перестань ты плакать, перестань –
Ничего словами не вернешь.
Выйду на мороз в такую рань
Или поздноту – не разберешь.
Эх, моя дороженька бела.
Ничего понять нам не дано.
До дверей меня ты провела,
В спину мне теперь глядишь в окно.
Холодок стекла приятен лбу.
Смотришь ты на жалкий мой побег.
Жаловаться можно на судьбу
Так же как на этот белый снег.
Буду я и падать и скользить –
Ведь под снегом самый скользкий лед.
Но нельзя из жалости любить –
Это только прошлое сотрет.
У любви есть заездные часы,
А других, наверно, вовсе нет.
И твое созвездие Весы
Шлет мне свой прощальный, слабый свет.

* * *
Есть в каждом языке священные слова,
Их смысл из века в век нисколько не менялся.
Их силой вечевой в час горя, торжества
Народа дух как буря поднимался
И не перетирала их молва.

Немного слов таких.
Нельзя их повторять,
Подыскивая повод ерундовый.
Свой смысл они вдруг могут утерять,
Когда в час испытания суровый
Случиться их произнести опять.

ЭЛЕГИЯ
Андрею Тарковскому

Нас все-таки, Андрей, загнали, обложили,
И слышится вокруг какой-то волчий вой.
Я в комнате свой сижу, как в яме Жилин,
И холод этих стен я чувствую спиной.

Хоть можно выйти в дверь, минуя шкаф плечистый,
Но долгих взглядов вслед мне все ж не миновать.
И пусть всегда мне мстят рвачи и карьеристы
За то, что на лице трагичности печать.

Мой дом в горах спален. Хоть там я не был признан,
Все ж ненависть невежд шла по моим следам.
И мне кричали вслед, мол, где твоя отчизна,
Ты, горец, что несешь ты русским небесам?

Но всем клеветникам Пегаса не стреножить.
Над ямой роковой крылатый конь взлетит,
Как вам не надоест ему ловушки множить,
Чем так пугает вас шум крыльев, стук копыт?

И крона жизни вдруг внезапно увядает,
Когда разрушат ствол древесные жуки.
Изменишь только звук, который вам мешает,
И сразу же трухой становятся стихи.

Совет мне подают: – Ты не беги потравы,
А слейся с ней – придешь к покою и добру.
Спасибо за совет, но все ж, хотя вы правы,
Я лиру протянул навстречу топору.

Иные шепчут мне: - Все это продается.
Что ломишься ты в дверь, открыть ее легко –
Ткни золотым ключом, она и отопрется,
И прошмыгни туда…
Пойдешь так далеко!

Короткий список дел заменит жизни повесть,
И выгодная мысль не породит стыда.
Все может быть и так…
Но неужели совесть
Лишь только рудимент, отмерший без следа?

Да, знаю, жизнь – борьба.
Победами итожить
Положено судьбу; и этот путь не нов.
Но верю я, Андрей, я сердцем верю все же –
Жизнь наша для любви, для праведных трудов.

Я падал, как Сизиф, в отчаяния бездну.
Но вопреки всему я разводил сады,
И вот они цветут красой небесполезной –
Еще придет пора и принесет плоды.

Андрей, так пусть же страх не управляет нами,
И мы дойдем туда, где молнии хребта
Бегут за горизонт, где вечными снегами
Просвечены насквозь лазурь и высота.

"Так хорошо, быть может статься, уже не будет больше нам..."





ОСЕННЯЯ ПРОГУЛКА


Как хорошо, что мы все вместе,
Что мы собрались и сидим.
О нашем доме и семействе
Мы говорим и говорим.

Как хорошо, что все здоровы
Что прекратился карантин.
А мой отец устал с дороги -
Он за рулем сидел один.

И наша бабушка устала
От многих стирок и забот.
И нам осталось очень мало
Жить-доживать тяжелый год.

Как наша мама постарела,
И похудела как сестра,
Отец болеет то и дело,
И бабушке не встать с утра.

Уже сентябрь. Уже погода
Меняет облик всех садов.
Уже готовится природа
Бежать надолго городов.

И мы поедем покататься
По вечереющим горам
Так хорошо, быть может статься,
Уже не будет больше нам.

А бабушка нас покидает
И по лесу гулять идет,
Она цветочки собирает
И их в машину принесет.

Мы их назад к стеклу положим
Где теплый хлеб уже лежит
И золотистым бездорожьем
Автомобиль наш закружит.

За поздним ужином за чаем
Мы обо всем поговорим,
Потом с сестрой мы поиграем
Или с отцом мы помолчим.



***
А зелень выходила вновь в тираж,
А я не замечал ее ухода -
Все застилала мне моя свобода,
Мне позволительна была такая блажь!

Жил радостно, пленительно, шутя,
Не падая, не мучаясь, не маясь,
Казалось бы, ничем не занимаясь,
Я улицы беспечное дитя.

И вот теперь всей чистотой ума
Я наблюдаю осени рожденье,
И я живу как в первый день творенья -
Во мне разделены лишь свет и тьма.


* * *
Сад ботанический, тифлисский,
Осенний, сумрачный, пустой,
Мои черновики, записки
По-прежнему полны тобой.

Виденьем цветников пустынных,
Аллей и мостиков старинных,
Водоотводного ручья,
Бегу под звон потоков пенных,
И осеняет сонм вселенных
Тебя, любимая моя.

Ты помнишь ли мое стремленье
Парить над осенью вдвоем?
Быть может, тусклый водоем
Теней летящих отраженье
Еще таинственно хранит,
Но золотистый лист летит
И гладь зеркальную рябит...

Диковинные спят растенья,
И терпкий воздух запустенья,
И запахи небытия,
И горной речки крик гортанный -
Давно размыла след желанный
Ее тяжелая струя.


Посвящено Марине -
http://alikhanov.livejournal.com/356681.html</i>

* * *
Расстелюсь я мхом зеленым по земле сырой,
Буду каждую песчинку чувствовать спиной.

Будет вянуть лист осенний на груди моей.
После ляжет снег тяжелый - и на много дней!

Буду жить с землею вместе, с белым светом - врозь.
Пусть найдет меня под снегом одинокой лось.

***
Я вернусь в сентябре
в оживленный, в единственный город.
Желтизна вдоль Мтацминды неспешно опуститься вниз,
и начнется бессмертная осень...
Будет вечно шуметь разлетающаяся листва.
В бесконечном полете прокричат пролетевшие птицы.
Будет сделано все, что хотелось,
и все будет сделано зря -
потому что осеннейшим воздухом
вдоволь нельзя надышаться…

МК - Книга в газете

Книга стихов в газете в "МК" в номере от 24 декабря 1989 года. .

CIMG0335
Такая подборка была очень значимым достижением для поэта.


CIMG0326

CIMG0331

"У Сергея Алиханова за стихами не меньше, чем в стихах. Его мысли не существуют отдельно (для слова, для рифмы), они идут из жизни, проходят сквозь промежуток стиха и дальше идут в жизнь. Так корни деревьев на обрыве реки обнажаются, провисают в воздухе, и снова уходят в почву. Беспрерывность мысли, беспрерывность чувства.
Много лет мы бродили с Алихановым по берегам северных рек, смотрели в костер и слушали, как шумит северное небо, полное холода, мрака и бледных сияний. Нас породнила не корысть и не взаимная выгода, наоборот - безлюдье и затерянность в бесконечности. Север честнее многолюдной земли, там одинокий - взаправду одинок... Зато ты остаешься наедине с самим собой, ты, как в детстве, радуешься на дне рюкзака пакету дешевых конфет, радуешься солнцу после унылых дождей, радуешься - загорелось мокрое дерево в костре, радуешься звуку далекой моторной лодки и кричишь: Человек! Человек!
Вот, сутулясь под огромным мешком, идет берегом реки поэт Сергей Алиханов и тащит на веревке груженую байдарку. Под солнцем блестят мокрые камни, ревет большой порог, крутит воронки с хлопьями пены.
Вот с охапкой хвороста по серым песчаным отмелям Припяти опять идет Сергей Алиханов, а над ним пронзительно кричат и мечутся болотные чибисы. Под зеленым дубом горит наш последний осенний костер, а мы не знаем, что последний. Мы не знаем, что впереди чернобыльский год... чернобыльские века...
Мы смеемся и, разливая в стаканы прощальное вино, Алиханов читает нам стихи о своей очередной незнакомке, на которой он обязательно (так он уверяет) женится! Я люблю его за это. Он никого не обманывает, потому что он поэт и великодушно предоставляет другим право обманывать его. Нет, он не наивен, его холодный проницательный ум вдруг просыпается и находит неожиданные точные слова.
Его стихи похожи на стихи инопланетянина, попавшего на Землю, Алиханов смотрит на мир с какой-то особенной точки. Он все умеет - водить машину и моторную лодку, быстро развести под дождем костер, ощипать и разделать глухаря, засолить лосося, согреть остатками костра землю, чтобы не спать на сырой земле, но главное - он умеет видеть то, чего не видят другие."
Игорь Шкляревский

(Газета «Московский комсомолец»1989 г.)

Книга стихов в газете в "МК" в номере от 24 декабря 1989 года.

***
Здесь от могилы братской до могилы
Полкилометра, километр от силы,
А у высот они идут подряд.
Здесь раньше срока люди умирали,
Вдоль этих мест сейчас проходит ралли,
И кто-то бродит в поисках опят.

И сколько там кукушка ни кукует -
Их поколенью скоро срок минует,
И есть предел у долгих вдовьих мук.
И поросли окопы лебедою,
Брат горевал над давнею бедою,
Горюет сын и не сумеет внук...

Волоколамск.

***
Не хочется стареть,
Последнюю лишь треть
Еще прожить осталось,
К себе такая жалость, -
Не хочется стареть.
Как мало я успел,
Хотя так много дел
Успешно завершилось.
Все зря, - скажи на милость! -
Как мало я успел.
Лишь стаи листьев, птиц,
Да тысячи страниц
Я пробежал глазами,
Уж осень за плечами,
Да стаи листьев, птиц...


***
Жил в коммунальной я каморке,
Внимал соседке-тараторке,
И думал долгие года,
О тех, кто был хоть раз в Нью-Йорке,
И тех, кто не был никогда.

Предметом зависти и злобы,
Средь темных улиц небоскребы
Стоят вокруг, куда ни глянь.
Когда я прожил миг особый,
Какую преступил я грань?

1988 г.

* * *
Где дом стоял - нет больше ничего.
Но строить стены не начну сначала,
Хоть землю жаль, и деда моего,
Зарытого у Беломорканала.

По воле было, стало по судьбе.
След заметен великой круговертью.
И дом бы рухнул сам бы по себе,
И дед бы умер собственною смертью.

Что было внове - стало вдруг старо,
Когда ж околемались недобитки,
И стали жить, да наживать добро,
И внуки оказались не в убытке.

И вот мы прикатили по лугам -
Старухи в деревеньке встрепенулись:
"- Гляди-ка, раскулаченные к нам
На "Жигулях" вернулись..."



* * *
Путь атлантической селёдки
Скрестился вновь с его путем -
Закусит капитан подлодки,
Закажет музыку потом.
Чужих прицелов перекрестья
Следят за ним из глубины,
А он все топчется на месте,
В "России", посреди страны.


***
Мимолетен сентябрь в Туруханском краю,
Осень длится едва ли неделю,
И пока добредёшь от причала к жилью,
Дождь сменяется мокрой метелью.

Приведет к магазину дощатый настил,
По грязи доберусь и до почты.
Каждый домик всем видом своим повторил
И рельеф, и неровности почвы.

Никогда не сказать на страницах письма
Этот ветер, что чувствуешь грудью.
Деревянные, низкие эти дома,
Обращенные к небу, к безлюдью...

Енисей. 1983 г.


* * *
«Ты сам свой высший суд.»
А. С. Пушкин

Вновь сам свои стихи ты судишь беспристрастно,
И видишь, что они написаны прекрасно!
Но все же никогда не забывай о том,
Что судишь ты себя не пушкинским судом.
Хотя в душе твоей восторг и торжество –
Твой суд не превзошел таланта твоего.

1980 г.


***
Дорого стоит свобода, да все ж окупается.
Экономически выгодно петь - что взбредет,
И не страшиться, что кто-нибудь вдруг покопается -
Определить - соответствует то, что поет,
С чем - не известно.
А звезды того полушария
Ритмам молится заставили, как дурака,
Нашу планету...
Приносит им адская ария
Столько же, сколько нам нефть, и икра, и пенька…


ПОСУДОМОЙКА

За все вперед расплачиваясь койкой,
В загранку все равно не прошустришь.
Один лишь путь - идти посудомойкой,
И вот он - первый порт - почти Париж.
В отбросах роясь, быть нетрудно стойкой.
Пред роскошью витрин ты вся дрожишь.
Уйми озноб, не урони престиж.
Не зря старпом грозил головомойкой.
Я верю - не решишься ты на кражу,
Хоть не унять тоску по макияжу.
Десятки миллионов женских глаз
В хватающем твоем я вижу взоре.
- Пошли, мы через день уходим в море,
А там ты обойдешься без прикрас.

1989 г.


* * *
У дороги на Ржев,
среди рек, лесов,
На сыром картофельном поле
На ведре сидит Эдуард Стрельцов -
Эпоха в футболе.
Выбирает и выгребает он
Из грязи непролазной клубни,
А в Москве ревет большой стадион,
Отражаясь в хрустальном кубке.
Вся страна следила за пасом твоим,
Бедолага Эдик.
Ты прошел по всем полям мировым
От победы к победе.
Но нашел ты поле своё.
У него вид не броский,
Слышь? -
Отсидел ты в Новомосковске,
На ведре теперь посидишь.
А в Бразилии выезжает Пеле
Из дворца на своем лимузине.
На водку хватает тебе, на хлеб,
Сапоги твои на резине.
Бекенбауэр, вы негодяй! -
Вы торгуете собственным именем.
А у нас поля чуть-чуть погодя
Поутру покроются инеем
Называли тебя величайшим гением
Сэр Рамсей, Бобби Мур.
Не обделил тебя бог и смирением.
Кончай перекур!
Волоколамск.

***
Взгляни на Гиндзу, чтоб ее забыть,
И выпей пиво, не запомнив вкуса.
Но жаден взгляд и жажду утолить
Так хочется... А память все обуза -
Она, как губка, впитывала страх,
На звезды озираясь в небесах.


1989 г. Токио.

***
Ты смутно проживешь и эти дни,
А не в пример тебе в пылу победном,
Десантники на плоскогорье бедном
Все что творят - все ведают они.

Но все таки совсем не в том беда,
Что ты и честь, и ум свой пропиваешь,
А в том, что как они ты твердо знаешь
Что нет над нами Высшего суда...


* * *
Я с лесами родными прощусь -
На корню продается Русь.
Выпьем друг, с великой тоски,
Мы с тобой беспечны, как ангелы.
Ни за так отдаем куски
Размером с Англию.
Были скаредами цари,
И мысля подо лбишком неузким
Все крутилась: дури, не дури -
Русское остается русским.
Примем муки, в грязи полежим.
Эх, как наторговали щедро:
Мы с тобою на тоник да джин
Поменяли леса и недра...

Волоколамск.
***
Листья горят. А в далеком краю полигонов
Миролюбивые танки кромсают мишень.
Листья горят. А в Горицах ворует иконы
Житель ограбленный выморочных деревень.
В городе, бьющем с носка, беспощадном, любимом
Тянется жизни моей несуровая нить.
Листья горят... Горьковатым, рассеянным дымом
Я надышусь, чтобы долгую зиму прожить.
1974 год.


***
Исчезли, как Майя,
но нет после вас
ни знаков, ни пирамид.
Планета немая -
гудит контрабас,
и высится здание МИД.
Век проклят и прожит,
и вы по судьбе
лишь прах и виденья Земли.
Никто не поможет,
раз сами себе
ничем вы не помогли.
А судя по данным -
вас в лагерях
погибло, как на войне.
И кажется странным -
как на дверях,
крест был на стране.

***
Ты уже была в аду,
И не очень испугалась.
Вот и у меня осталась.
Может, что-то на роду
И написано - но смылось.
Отвыкать не приходилось,
Потому что, нет привычки
Ни к чему - есть только дрожь.
Скоро в доме выйдут спички,
Ты прикуривать уйдешь.


* * *
Я по тебе уже тоскую, Ангара,
Хотя еще смотрю на струи ледяные,
Прозрачные насквозь, чистейшие в России.
Прощай, я ухожу, мне улетать пора.
Я видел много рек, но всех прекрасней ты.
И ни одной из них не видел я начала,
Лишь ты стремишь свой бег, из-подо льдов Байкала
Бегуньей уходя со стартовой черты...

1982 г.