November 24th, 2021

"Только волей непреклонной..." стихи 1985 года.





* * *
Привет, девятый класс!
Куда-то торопясь,
Заехал я в Торопец.
В округе - тьфу ты пропасть!
Такая слякоть, грязь,
Что хочется пропасть...
Но ваших лиц свеченье -
Вот встреча во спасенье.
Девятый, лучший класс,
Меня на этот раз
Спас.


Ржев.

* * *
Зима, зима! - На юг, за птицами вослед!
Но только от зимы и можешь убежать, -
Все тот же ряд актрис, и корешки газет, -
Ты видел только их, так нет - смотри опять.
Покажется - вся жизнь один большой тираж,
А все дома вокруг - один и тот же блок,
Повторенный стократ...
Нет, это просто блажь,
А разница была, и стерлась под шумок.

.
* * *
Живу в стране на агитпоездах, -
Всегда в пути, точнее, на путях.
Я комсомолом поднят спозаранку,
И по райцентру или полустанку
Спешу в общагу, в школу и в ДК, -
Вы вспомните меня наверняка!


БЛАЖЕНСТВО БЕГА

Все б хорошо, да вот одна забота -
Вдруг кратким показался срок земной.
О, бег трусцой, подобие полета, -
И годы остаются за спиной!
Дуб показался из-за поворота,
Вот крона проплывает надо мной
Шумящей, низкой тучей грозовой, -
И я бегу в просторы небосвода!
Мне не поспеть за скоростями века,
И большинства открытий не понять,
И никого уже не обогнать.
Но крылья мне дает блаженство бега!
И хватит мне сполна и дней, и лет,
И вечна жизнь, и смерти больше нет...


СОНЕТ О ФАНТАСТИКЕ

С какой надеждой - двадцать лет назад! -
Проглатывая за ночь три романа,
Я поднимал к поблекшим звездам взгляд,
Жалея, что родился слишком рано!
Рукой подать, казалось, до Плеяд.
И надышавшись прозы, как дурмана,
За пеленой предутренней тумана
Я видел непонятный аппарат...
Но так и не возникла с небом связь.
Вдоль времени металась мысль пытливо,
И дотянулась до Большого взрыва,
И сразу же за ним оборвалась...
И толку нет в космической затее -
Мир оказался проще и скучнее.


***
Жизнь продолжается неторопливо -
Бабочки рваный полет вдоль обрыва
Так же неспешен;
Так же заброшен дом этот старый,
В красном саду появляются пары
Черных черешен...


***
Неизбывна дорог твоих слякоть,
Неоглядна полей благодать,
Все несчастья твои не оплакать,
Всех злодейств твоих не оправдать.
Слова к песням твоим не прибавить,
Не означить заведомый путь,
Всех героев твоих не прославить,
Всех загубленных не помянуть.


***
Налетел на город град -
Убегаю - с ног сбивает,
Водостоки забивает,
Листья с ветками летят!
Белыми волнами бьет -
Фонари летят в разлет!
Град берет пол-тона выше -
В оспинах капоты, крыши -
Кажется, асфальт прошьет!
Нет, природа не сдается -
За себе еще она
Постоит - за все придется
Градом получить сполн.


* * *
Памяти Д.Давыдова

Фотомастер, знакомец мой давний,
Жил затворником, свет не любя,
И на окнах закрытые ставни
Были знаком, что он у себя.
Возрождая игру светотени,
Он ушел ото всех в темноту.
Зачумленный, рассеянный гений
Был беспечен, неряшлив в быту.
Коммунальная злая квартира
Не прощала ему ничего.
В узкой комнате, прячась от мира,
Он любил отражения его.
В красном свете, спокойный, счастливый,
Он часами, годами следил
Возникающие позитивы,
И пинцетом в растворе водил.
Смерть его за работой застала -
В темноту уходил его взгляд.
Вот оранжевые одеяла
Из распахнутых окон вист.
И не нужно теперь затемненье,
Эти ставни теперь ни к чему.
А единственное утешенье -
Тьма, должно быть, привычна ему.


* * *
Блестит канал Иртыш-Караганда.
Пока в столицах шум идет без толку,
Здесь повернули реку втихомолку,
И потекла безмолвная вода.
Еще остались силы у реки,
Но гибнет пойма, рыбы нет в помине,
И всплыли из песков солончаки,
Там, где канал уходит в глубь пустыни.
Не старится живущий у воды -
Река все возрождает в человеке.
Но знаком наступающей беды
Вдруг на глазах стареют сами реки.


ГОД ПОСТРОЙКИ - 1936-ой.

В развалинах Ахунский ресторан -
С колонн пооблетели капители,
Травою поросли ступени, ниши
Мох выстилает, гипсовые вазы
Все в трещинах белеют в запустенье…
Империя живет всего полвека,
Но вот уже руины появились…
Здесь сталинские соколы кутили,
И первые герои пятилеток,
Поднявшись из забоев на Ахун,
Читали здесь пространное меню,
И подзывали вежливым кивком
Официантов в длинных черных фраках…
И воплощалась розовая мысль
О будущем прекрасном. Сам мыслитель
Свой отпуск проводил неподалеку
В домишке скромном на Холодной речке,
Оцепленной полком НКВД.
Не мог увидеть он и в страшном сне
Вот этих жалких, маленьких столовок,
И жиром заплывающих буфетчиц,
Победно продающих хачапури в которых нету сыра.
А БиДжис звучит, и распевает Челентано -
Вот что перевернуть его в гробу
Могло бы, если только повернуть

Что-либо было можно в этом мире.
1985 г.

"Особенно замечательным кажется мне стихотворение о «сталинском» ресторане на горе Ахун возле Сочи, где почти с обонятельной и осязательной остротой воспроизведены детали угасшего имперского кутежа, его герои и изверги, которые могли в любую минуту поменяться местами."

Евгений Рейн

Стихотворение "ГОД ПОСТРОЙКИ - 1936-ой" в авторском чтении - с 13.30 -
http://www.youtube.com/watch?v=fSbCbXS3YJ4#t=810
Сергей Алиханов - "Блаженство бега" -
http://alikhanov.livejournal.com/312904.html

ГЕЛАТИ

Пройдя плитой, войду в обитель,
Под ней лежит Давид-строитель, -
Последней волею своей
Свой склеп он выбрал под порогом,
И первый шаг на встречу с Богом -
Шаг через прах его мощей.
И вот под куполом собора
Исчез мой голос, и не скоро
Его вернет высокий свод -
Давид-строитель был акустик,
И ведал вдохновенье грусти,
И слышал ангелов полет!


Кутаиси.

(я перевел полностью книгу стихов замечательного поэта Зураба Кухианидзе - "Гранатовый дворец" - "Советский писатель" 1986 г. -
http://alikhanov.livejournal.com/843115.html
- и два раза был у него в Кутаиси -
http://alikhanov.livejournal.com/93280.html).

ТЯЖЕЛЫЙ ВЕТЕР

На Командорах, где тяжелый ветер
Шнур оборвал, унес белье сырое,
Я девочке помог его собрать -
Догнал у кромки пены свитерок -
Свалявшийся комок, как колобок,
Катился по песку вдоль океана.
С песка там деревяннюю прищепку
Отнял я у прибоя - вот вцепилась
Она в веревку здесь, на нашей кухне,
Как верный пес налаженного быта.



***
Лживый ангел, мне все о себе нашепчи -
Верю каждому слову в ночи.
Я могу не дышать, я могу умереть -
Стоит только тебе захотеть.
За полетом продуманным кто уследит? -
Куда хочет лететь - пусть летит.


стихотворная концовка романа "Оленька, Живчик и туз"


* * *
Судьбу благословляю всякий раз,
Что я столбы не ставлю на морозе,
И мерзлый грунт я долблю сейчас,
А размышляю о стихах и прозе.
Опять за переводы сел с утра,
Чтоб оградившись странною зарплатой,
Мне не пришлось бы разводить костра,
Чтоб слой земли подался под лопатой.


БАМ, Северо-Муйский перевал, 1985 г.


***
И взором грустным и пустым
В окно замерзшее вокзала
Она смотрела, наблюдала
Придавленный морозом дым...


* * *
Мороз пронизывает стены -
Не отогреться после смены,
Когда два месяца подряд
До пятьдесят - за пятьдесят.
Когда садится отопленье,
Одна надежда - на терпенье.
Над плиткой остается ждать
Апрельских минус двадцать пять.



ТАКСИМО

Ночью вой услышал волчий, -
Нет, - опять лишь ветра вой.
Место где песок, да колчи*,
Обегают стороной
Волки.
Хороша сторонка! -
Даже снега нет зимо
Называется "возгонка" -
Так, не становясь водой,
Из метели испаряясь,
Исчезает в поле снег.
Но под ветром пригибаясь
Дом возводит человек.


* колчи - морозные кочки - местное слово
Записи выступлений по городам и поселкам на БАМе -
http://alikhanov.livejournal.com/842483.html
энергетика молодости http://alikhanov.livejournal.com/656790.html


* * *
На читинской грузовой,
Где заждались эшелоны,
Только волей непреклонной
Жизнь идет в мороз лютой.

Минус сорок. Ветер, снег,
Гарь и горки ледяные -
В них колодки тормозные,
Отработавшие век.

Работяга бьет - размах
Скрадывает телогрейка.
В тех колодках нержавейка, -
Бьет на совесть, ни за страх.

Наледь скалывает, бьет, -
Лом в руках его летает,
Будущее приближает,
Сокрушая ломом лед...


* * *
Морозный БАМ - дорога из дорог,
И города мелькают, как столбы..
Колесные тележки пляшут рок,
Ритм молодости, а потом судьбы.



События и поездки 1985 года.
В начале года зимой - поездка на Агитпооезде по Нечерноземью:
Бологое, Оленино, Торопец, Ржев, Удомля - десятки выступление.
К весне полетел в Тбилиси - переводил стихи, дописал стихи начатые в Полесье “Косарь”, “Блаженство бега”

Из Тбилиси ездили на “Москвиче” в Леселидзе, поднимались на Ахун.
Через Кутаиси - вернулись в Тбилиси.
В начале зимы поехал на БАМ - месяц в агитпоезде - на каждой станци 4-5 выступлений.

Статья в газете "Вечерний Тбилиси"

Больше полувека назад 29 января 1970 года во время утренней поверки, за не застегнутую на гимнастёрке пуговицу, я получил от старшины Мурадяна наряд вне очереди, и после поверки стал чистить большой котел в солдатской столовой.
Мой отец приехал в воинскую часть, в которой я проходил солдатскую службу, с газетой "Вечерний Тбилиси", вышедшей накануне вечером.

В этой газете вышла статья, посвященная моим успехам на гражданке.
Статья эта была написана месяца четыре назад, но как это обычно бывает в газетной работе, все переносилась из номера в номер, и вот наконец вышла.

Ротный старшина Мурадян прочел эту статью, и тут же велел мне вылезать из котла.
Да и потом стал выписывать мне увольнительные - вышло мне послабление.
Эта газета - благодаря статье - сохранилась.
Недавно я перечитал этот номер "Вечерней Тбилиси" - вот какие заметки там были опубликованы -

CIMG9777
10 заметок Collapse )

"И БАМа посреди вбит золотой костыль..."








ШОФЕРЮГА

От всех дебютов робких
киношный щуря взгляд,
промаясь часик в пробке,
в промзону жми назад -
вся закусь — из сырочка,
и не наесться впрок -
рули, пока отсрочка
за прожитый денек.



ПАМЯТИ АДМИНИСТРАТОРА ЦЕНТРАЛЬНОГО ДОМА ЛИТЕРАТОРОВ
АРКАДИЯ СЕМЕНОВИЧА БРОДСКОГО

Неутомимый маленький герой,
Он с планкой орденов стоял горой
За всех писателей.
Счастливо заседали
Они в парткоме и в дубовом зале.

Он засекал уже издалека
Пушок демократического рыльца,
Хватал за шкирку и давал пинка
От Венички и до однофамильца.

Разишь душком иль арестантской робой -
Тогда к буфету подходить не пробуй.
Труд цербера безжалостен и тяжек -
Империя рыхлеет от поблажек.

Он раскусил борцовский куцый шарм,
Тех, на глушилки навостривших ушки, -
Когда они на брайтонский плацдарм,
Сквозь голодовки двигались к кормушке.

Творили, как за каменной стеной.
А умер он - писателей прогнали,
И свой бифштекс последний дожевали
Они в сугробах грязной Поварской.
Впервые - «Новая газета» 1997 г.,

Подборка называлась "Пушок демократического рыльца".



* * *
Чего мы в прошлом опасались,
Оно нам чуждо и сейчас,-
И соответствия анализ
Ведет дозорный прищур глаз.

Уже не вверх ведут ступеньки,
А снова вниз, немножко вкось,
Здесь шьется шапка ни по Сеньке,
Поскольку он простоволос.

А из подвалов на поверхность
Творения текущих дней,
Без спроса заполняют местность,
Тем смыслом, что нельзя на ней...



* * *
Не уберечь обэриутов,
И граждане СССР
Вдруг разберутся с ними круто,
Чтобы себе подать пример.

У нас нередко так бывает -
До дел доходит от угроз,
И вот держава принимает
Своих юродивых всерьез.

Дай пафоса для построенья,
Для повышения в разы!
А вражеское разночтенье
Ослабит Родины призыв!

И помни! - будущее будет,
Когда к станку спешишь с утра,
Когда в стране "такие люди"
Осваивают севера!
.

ПОСЛЕ ПРАЗДНИКОВ

Сквозь рамы - стекол нет на темном этаже -
Я елку кинул вниз с клочками серой ваты.
Пора и самому пускаться за зарплатой,
Но заниматься чем? - все сделано уже.

Осели звуки труб и ледяная пыль.
В маршруте долговом двумерные цистерны,
И БАМа посреди вбит золотой костыль,
И подвиг завершен и путь неимоверный.

Из адовых пустот и полостей земли,
Несчитано руды, и газа, и урана,
В кредитный карты код умело занесли,
И взяли в самолет в кармашке чемодана.


* * *
Деньги были с утра,
Мы послали за пивом, за водкой.
Долго длилась игра,
Только жизнь оказалось короткой.

Что зажал в кулаке -
То осталось в последней заначке, -
На мороз налегке,
Чтоб встряхнуться от игорной спячки.

Мы сумели прожить
В лживом пламени страсти счастливой.
Будем корку крошить
Над холодным борщом из крапивы.


* * *
И стала Грузия в судьбе необычайной,
Всегда зависимой, но, наконец, своей,
Из южной здравницы вновь северной окраиной,
Куда за все века забрел один Помпей.
И сохранить себя ей будет так непросто.
Когда достался ей крик перелетных птиц,
И доля вечная христианского форпоста,
И слабый свет икон, и сквозняки бойниц...

Село Казанское 1997 г.
http://magazines.russ.ru/znamia/1999/6/alihan.html


***
Просветы лиц на сумрачных полянах,
И в ямах догорающий огонь.
Все спины - в струпьях, икры - в рваных ранах,
Следы потрав, охотничьих погонь.

И валит с ног, теперь навек тверезых.
В исподнем сухоскрутки бересты.
Быт обустроен из жердей березы -
То колья, то могильные кресты.

Вьюнком бы простегнуть простор равнины,
Но руки их, воздетые горе -
В ночи звезда, как жгутик пуповины,
В рождественском сияет серебре.

Газета «День литературы» 2000 г.


* * *
Эпоха хитрого подтекста
Дала значительный объем.
И фитилек полупротеста
Оправдывал бездарный том.
А ведь изложенная вкратце,
С предельной, грубой простотой, -
Жизнь умещается в абзаце,
Со смертью после запятой.


***
Если душу щемяще тревожит -
Стороной уже не пронесет.
И никто никогда не поможет,
И случайно ничто не спасет.
Мать моя из деревни бежала,
И из дома отец уходил.
Их предчувствие только спасало,
Век двадцатый их гнал и учил:
Убегайте с пустыми руками,
Вынимая кусок изо рта.
Кто придет этой ночью за вами,
Сами пусть отворят ворота.
.


***
В роду есть привычки,
и вот запасает жена
соль, мыло и спички -
война, - что поделать! - война…

Ей бабушка Таня,
до ста не доживщая год,
внушала - заране
узнаешь: пришел твой черёд.

Эх, горе-сторонка:
с корой будешь смешивать жмых.
Пришла похоронка -
одной поднимать семерых.

Средь маршев победных
Все долгие годы ждала.
И сирот всех бедных,
Бескормышей, пережила...

Опубликовано в "День поэзии" 2019


***
Недель короче эти годы,
Где, суетясь, в плену свободы,
Мы городили на песке:
Я - тени тень, ты - свет от света,
И пролетели эти лета...

Вновь пестрый промельк вдалеке,
В глазах скота у водопоя, -
И зарождается другое.
А мы, утрачивая кров,
Вослед стадам пойдем песками, -
Туда, где лишь былое с нами,
А там уже не наша кровь...


***
На кульках с крупой виднелись метки,
Был пригляд за каждым яйцом, —
И для Нины, для моей соседки,
Был я подозрительным лицом.

В куртке, неудачами продутой,
Я к весне порою голодал,
Но у Нины я не брал продукты,
Даже в долг под скорый гонорар.

И похоже, действовал не мелко,
Раз в агитпоездку по стране
Щей горячих целая тарелка,
Да с краями! - доставалась мне.

И среди забытых заморочек,
Супчик тот все сытен, да и свеж,
Все звучит соседки голосочек
Ласковый: -"А хлеба сам отрежь."


***
Прервал вертолет наш последний ночлег,
Ведром заливаю костер.
И долог был месяц, да короток век -
Летим в безоглядный простор!

Машину от берега сносит к реке, -
Пилот удержать норовит -
Они только снизиться могут в тайге,
И бешено крутится винт.
Спасибо, что вспомнили нас, погранцы,
Спасибо, что снизились к нам -
Я сразу во все собираюсь концы,
Будить глухомань по утрам.
Закинул палатку, улов и рюкзак,
Снастей и удилищ набор.
А винт завертелся пронзительно так,
Что сам я кидаюсь на борт.
И мы улетаем с обжитой земли,
Где так тосковали вчера…
Наш берег родной, и видна мне вдали
лишь темная точка костра...

АВАТАРКА

И вычурны, и нарочито ярки -
За каждой и судьба, и смысл, и весть -
Мелькают в мониторе аватарки,
Их как подёнек по ветру - не счесть.

И обозначен, или обезличен,
Ведя в Сети таинственный полет,
Медийный друг, кому я стал привычен,
Знакомой аватаркой промелькнет.


ДЕБРЯНСК
Е.К.

Чтоб разгадать секрет
Крылатости убогой -
Смотреть нас на просвет
Аж в Рим отъехал Гоголь.

Чем кормишься? К плите
Скользишь прозрачной тенью? -
Лишь только в нищете
Возможность есть паренья.

Что Рим? Концы свести б -
Зарплата, как заплата.
Смотреть и слушать Тибр
Для нас дороговато.

Пишись с частицей "не"
Раздельно или слитно:
А главное - во тьме
Светиться самобытно.

Дождаться мартобря
В декабрьские потери,
И в ночь уехать в Брянск -
В сей град от слова "дебри".

Воспоминания об Италии
http://alikhanov.livejournal.com/811043.html


***
Что могу - все сейчас, ничего на потом, -
И цепляюсь за жизнь телефонным звонком.


***
Марш-бросок в противогазе,
Цель - над морем высота.
Я решил - заметит разве, -
Сдвинул маску ото рта.

Лейтенант сказал мне строго:
- "Пронесло на этот раз? -
Зря надеешься на бога.
Видишь дым? - а это газ."

Маску натянув, как надо,
Я рванул еще сильней.
Не дал лейтенант наряда, -
Послабленье вышло мне.

1969 - 90-й полк, Батуми. -2014 гг


***
Хоть я и тороплюсь в запарке
С приподнятым воротником,
Вновь прохожу я мимо арки
С необоримым торжеством!

Сквозь сизый, душный евровоздух,
В холуйской суете гудков,
Мне слышится победный отзвук
Далеких, пламенных шагов!



***
Ранним утром в осеннем гуляю в саду,
В нетерпении все поджидаю маркера,
И закрытую дверь я держу на виду,
Бильярдная наша откроется скоро!

Вот уже я пробрался в престижный подвал,
И в буфете у теплой сижу батареи.
Вновь маркер припозднился - все жду я, как ждал,
Лишь года по игре замелькали быстрее…

До закрытия не замолкающий стук
Бильярдной музыкой в пространстве играет.
Мир зеленых столов мне откроется вдруг -
Где направленный свет полутьму озаряет...


***
Бежали племена или сдавались в плен -
Так угнетало их явленье римской славы.
О, Цезарь, сколько раз форсировал ты Рейн,
И возводил мосты мгновенной переправы!
Германцы не могли поверить всякий раз:
Как легион пройдет - походный мост исчезнет.
А Цезарь, в шумный Рим сквозь войны торопясь,
Опору находил в стремнине или в бездне...


***
А с Мтацминды - куда ни взгляни -
Всюду видишь Куру.
Как листва, вечной осени дни,
Шелестят на ветру.

Перед будущим в прошлом склонись,
Чтобы снова взлететь -
Вверх сперва, а потом уже вниз,
Как сентябрьская медь.

А в ночи все светлей, все ясней
И глаза, и слова,
И летящая в море огней
Золотая листва.

Улетел, встав едва на крыло, -
И поймешь в сентябре:
Сколько в Тибре воды утекло -
Равно столько в Куре.

Уместилось в неполной горсти,
А хватило сполна,
Что досталось тебе загрести
С родникового дна.


ВХОДЯЩИЙ В ДОЛЮ

В пространные подъезды проходные
Грязь натаскали, проходя сквозь дом.
Здесь сокращали путь. Свои, чужие
Здесь крались по ночам, ходили днем.
В полуподвале топот над собою
Он слушал, как в земле живущий гном,
И думал: почему же я не рою,
И не переселяюсь в чернозем.

В конце концов его сводилась дума
Опять к тому, что времени в обрез.
Что там темно, хотя и нету шума,
А к свету он имеет интерес.
И, старческую поборов икоту,
Он на кровать расхристанную лез.
А утром вновь пускался на работу
В бильярдную под жиденький навес.

В троллейбусе просторном серебристом,
Спрямленного района старожил
Вновь оглушен был рокотом и свистом
Строительных и милицейских сил.
И в павильоне низеньком и мглистом
Он первый час душою отдыхал.
Здесь, у столов, работал он долистом
И никогда не мазал, не играл.

Кто баттерфляй предпочитает кролю,
А кто жене - бульдога своего.
И только вольный выбирает волю,
Когда свободный выбор у него.
Старик был наделен последней ролью:
Был мазать - не горазд, играть - не дюж.
Что делал он? - входил пижонам в долю,
Чтобы пижоны повышали куш.

Ему жучки давали деньги эти,
И заново выигрывали их.
А чтоб он жил на этом сизом свете,
Давали три процента чаевых.
И он работал, за жучков болея,
За наглых, за пузатых, за худых,
И, ничего не зная, не умея,
Придуривался только за двоих...


***
Ранним утром гуляю в осеннем саду, -
Бильярдная наша откроется скоро!
Я закрытую дверь все держу на виду -
В нетерпении все поджидаю маркера.
Вот уже тороплюсь в закрытый подвал,
За колонной в буфете прижмусь к батарее.
Вновь маркер припозднился - все жду я, как ждал,
Лишь года полетели быстрей и быстрее.
Мир зеленых столов мне откроется вдруг,
Где направленный свет полутьму озаряет.
У закрытых дверей, за которыми стук
Бильярдных шаров, как музыка играет...


* * *
На катранах, на хазах, квартирах,
По шаровням, в подъездах чужих
Мне везло, фишка шла, так катило,
Что мне фарта по жизни хватило -
Чтоб остаться почти при своих.
По игре, под раздачу, при катке,
Левой сводке, борьбе боевой,
Всю наличку спалив, я в порядке, -
Без замазки вернулся домой.

"ЭНЦИКЛОПЕДИЯ «КИЧА» - рассказ



ЭНЦИКЛОПЕДИЯ «КИЧА»
рассказ

После того киллеры всех владельцев издательства "Дрофа" замочили, Ираклий Абрамович Кучумов продолжал работать в Москве, но стал скрываться, то есть, жить в Риге. Большинство деловых партнеров Кучумова не отличались подобной храбростью, разъехались по Австралиям, в России же их проектами занимались порученцы. Но Ираклий Абрамович, не смотря на смертельную опасность, продолжал пробираться в гущу родного и кормящего его языка.
Кучумову нравилось наблюдать, как из растрепанных,
исчерканных помарками листов писчей бумаги или из никому не нужной, заляпанной дискетки, посредством его нескольких телефонных звонков, напористых разговоров и подписей на платежках, появлялся сияющий белым обрезом том, с изумительным тиснением "блинд" на коленкоровой обложке и яркокрасочным, густого офсета, супером.
А главное Ираклий Абрамович умел выстрелить мощным детективным сериалом, напечатанным на газетной бумаге, и радовался, когда миллионные тиражи изданной им макулатуры в одночасье слизывались пассажирами метро с самобранных прилавков.
Есть у него редкостный дар - умеет Кучумов высмотреть из потока авторов, непрерывно проходивших унылой чередой через редакцию, какого-нибудь небритого хмыря. Парень и объяснить-то как следует не умеет, что ему в этой жизни нужно, а Кучумов, словно фокусник, берет из его ледеринового, подвязанного шпагатом кейса, рукопись, и на ней, на рукописи этой, за два с половиной месяца, делает десять, а то и все двенадцать тысяч условных единиц.
Кучумов появляется в издательстве, расположенном в полуподвале на задворках улицы Ермакова Роща, возможно незаметней. Выныривая из Риги два раза в месяц на четыре дня - с утра вторника по полдень пятницы, Ираклий Абрамович за это время должен подтолкнуть вперед затормозившийся без него издательский воз, подписать чистые листы, определить из оригинал-макетов те, которые пойдут на оформление обложек и, напоследок, забрать очистившуюся наличку.
Оборзевшая ермаковская шпана сумела пронюхать, что Кучумов на удачной серии "Дохлая кошка", по выражению Генки-Плешивого - предводителя этих разбойников, "подходяще насосался". Вот и приходиться издателю маскировался под бомжа, чтобы от трамвайной остановки на Шмитовском проезде пробраться в старом задрипанном пальтишке до издательства. Но стоило Кучумову с оглядкой войти в помещение и едва приоткрыть дверь в бухгалтерию, как со спины его тут же окликнули:
- Ираклий Абрамович!
Кучумов вздрогнул. А ведь совсем еще недавно он гордился тем, что является полным тезкой брата поэта Баратынского, и вовсе не боялся собственного имени-отчества.
Не обернувшись, Кучумов прошмыгнул в бухгалтерию, но когда все ж таки пришлось ему оттуда выйти - увидел известного до недавнего времени спортивного комментатора, который теперь слонялся по издательствам с пухлыми проектами спасения отечественного футбола.
- Теория спортивных игр вчерне готова! Что-то дополнить, исправить - не проблема! - радостно закричал бывший комментатор, - Надо только все пространство штрафной площади поделить на время нахождения у ворот Погребняка или Мостового, и по формуле Энштейна мы тут же получим, что наша сборная по футболу опять обделалась всего лишь из-за острой нехватки пространства- времени!..
Тут Кучумов пожалел, что Генка-Плешивый его до сих пор не пристрелил. Но делать было нечего - издатель открыл дверь кабинета, вошел, сел в кресло, стал слушать теоретика футбола, и ждать когда же заявится еще какой-нибудь автор, чтобы безбоязненно забрать на рецензию рукопись фанатика, и выпроводить его.
Секретарша, по совместительству кладовщица Нина Евгеньевна через двадцать минут ввела нового посетителя.
- Все понятно! Пользуясь вашими блестящими идеями наши футболисты несомненно станут чемпионами мира! Теперь всего-то им надо по мячу попасть разика два, - сказал с облегчением Кучумов, - Поздравляю с открытием! Оставляйте ваш труд, Нина Евгеньевна через месяц вам позвонит! - Ираклий Абрамович встал, и с облегчением проводил до дверей безумного создателя победной футбольной математики.
Кучумов перевел дух, вернулся в кресло, и спросил у нового посетителя:
- А что у вас, молодой человек?
Обрюзгший субъект, с желтыми от никотина передними полуразрушенными зубами, похожий на потерявшегося среди асфальтовых площадей крота, стал копаться в большом пакете, сделанном из плетеного пластмассового шпагата. На столе перед издателем оказалась огромная желтая папка с красными тесемками. На белом, прикрепленном скотчем, листе Ираклий Абрамович прочел :
Николя Зямов
"ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО КИЧА".
«Хрен с ними, с деньгами, немедленно переезжаю в Канаду!», - решил в эту секунду издатель, и сказал:
- Я не издаю энциклопедий.
- Но это же ваша книга?! - Николя Зямов опять порылся в пакете и достал «Энциклопедию шулера" - в самом деле изданную Кучумовым в начале поприща.
- Ммм.., - промычал Кучумов, развязал тесемки и пролистал список статей. Потом нажал на кнопку, и как только в дверях появилась секретарша, сказал:
- Нина Евгеньевна! Посмотрите, пожалуйста, у Даля слово "кич".
- Извините? - секретарша замерла с карандашом над блокнотной страницей, не поняв услышанное.
- Кич! - Ключ! Ишак! Чубайс! - внезапно заорал Кучумов.
- У Даля нет этого слова, - сказал Николя Зямов.
- Тогда посмотрите в словаре иностранных слов, - вдруг почти шепотом сказал Кучумов.
- Там есть слово «китч», но я считаю, что так писать неправильно, - сказал автор.
- Вы что – сами придумали новое слово? – с иронией уточнил Кучумов.
- Это пошло от скульпторов, - сказал энциклопедист с ударением на "ров", - Когда между собой скульптора (ударение на «а») рассуждали про бюсты, чтобы никто из посторонних не понял о чем идет речь, они называли партийный бюст массового производства "Лукичем". Получивший заказ говорил, что он "оторвал Лукича". Впоследствии "Лу" отпало и исчезло, а "кич" осталось и вошло в обиход.
- Чернобыль! - возмутился Кучумов, листая энциклопедию, - при чем тут эта страшная мировая трагедия и ваши мерзкие бюсты?!
- Вы что, не знаете, от чего произошел знаменитый взрыв?
- Техники чего-то там напортачили...
- Вовсе нет! За две секунды до взрыва старший инженер по управлению реактором, так называемый, СИУР, решил заглушить проклятый атомный котел, и нажал на красную кнопку экстренной остановки реактора. Именно от нажатия красной кнопки экстренной остановки Чернобыль и взорвался! Этот атомная катастрофа - чистой воды «кич»! - подтвердил автор.
Кучумов стал смотреть дальше.
- Но как к вам попал Кобзон - он же потрясающий певец?! - опять нашел ляпсус издатель.
- Эстрада - это вообще искусство «кича».
- Егор Исаев на "Е" ?! - он должен быть по фамилии - на "И"! - заметил Кучумов.
- В моей энциклопедии Исаев на "И" - это Штирлиц , - объяснил Николя Зямов.
- Вы обязательно хотите, чтобы уже завтра какие-нибудь «завтравцы» примчались сюда в шишаках и порубили бы меня шашками вместе с моей секретаршей! - сказал издатель с обостренным чувством опасности.
Кучумов пролистал до буквы «П»:
- Это уже ни в какие ворота не лезет! - и указал энциклопедисту на фотографию пожилой, высохшей дамы в балетной пачке, старательно вытягивающей ногу.
- Эта танцующая мумия - классический образец кича! - утвердительно пояснил Николя Зямов.
Кучумов закрыл сборище нелепо скомпонованных биографий и фактов, и, смирившись, сказал:
- Ладно, оставляйте, наши редакторы ознакомятся с рукописью, дадут заключение, там посмотрим.
- Ни в коем случае! Сначала договор! - горячо возразил автор, - Вы украдете мою идею!
- Не хотите - не надо. По-другому мы не работаем, - Кучумов с облегчением вздохнул.
Энциклопедист исчез. Вошла секретарша и положила перед издателем чистые листы. Занеся шариковую ручку над будущей книгой с убойным названием "Свидетелей убирать до преступления", Кучумов спросил:
- Как романчик?
- Полный отпад!
"В тираж!" - написал Кучумов и расписался.
Секретарша собралась было выйти из кабинета, но Кучумов остановил ее:
- Вот вам, Нина Евгеньевна, ваши триста долларов и вот вам еще сто. У меня к вам большая просьба - я заметил на вешалке ваш дутик и вязанную шапочку. У меня такое чувство, что сегодня снаружи затаился Генка-Плешивый. Очень прошу вас, давайте переоденемся, устроим маскарад. Ваш дутик я потом верну. У меня предчувствие нехорошее.
- Ладно, надевайте, - нехотя согласилась женщина, - только не забудьте мое пальто в Риге. А то мне ходить не в чем.
Удачно прошмыгнув до трамвайной остановки, Кучумов втиснулся в переполненный людьми вагон. Трамвай дернулся и медленно тронулся в гору.
Издатель, прижавшись к поручням, и подрагивая вместе с остальными пассажирами на рельсовых стыках, подумал, что и он тоже экспонат пресловутой энциклопедии «кича» - вместо того, чтобы давно купить себе дом под Торонто, и забыть, как страшный сон, всю эту грязную макулатуру, он, с пачкой гринов в кармане, едет на раздолбанном трамвае в женском дутике по Шмитовскому проезду...
И Ираклий Абрамович, полный тезка брата поэта Баратынского, горько усмехнулся.