alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Category:

"Я собираю в комнате шаги..." Переводами грузинской поэзии я занимался 20 лет - с 1968 по 1988 годы.


Переводами грузинской поэзии я занимался 20 лет - с 1968 по 1988 годы.
Перевел десятки и десятки тысяч строк.
В книжке "Долгая осень" -
избранные переводы Симона Чиковани, Георгия Леонидзе, Реваза Маргиани -http://alikhanov.livejournal.com/796818.html
Из Симона ЧИКОВАНИ

* * *
Я собираю в комнате шаги.
Шаги теряются, и я об этом знаю.
То яркий свет, то не видать ни зги, -
Шаги, являясь, снова исчезают.

Я собираю в комнате шаги.
Шаги вокруг в невидимом витают.
В любимом воздухе они теперь легки,
И от шагов шаги в пространстве тают.

Неодолимое желание: собрать –
Сопутствует всем помыслам поэта.
И собирает он шаги добра
И сотворяет целый мир из света.

Шаг – вечности порог преодолел,
Бесчисленное счислено шагами.
И шаг огромный к звездам улетел,
И изумил, и одарил мирами.

Крадущиеся – те мне ни чета.
А я ищу все первообраз шага.
Моих шагов уже не сосчитать,
И время сломано их ходом и отвагой.

Я удивлен, признаюсь, удивлен,
Что я свои шаги собрал стихами,
И в бесконечные раздумья углублен,
И все хочу нагнать шаги шагами.

ПАРОМЩИК

Качался паром. Горы синие в Гурию
Виденьями юности звали знакомо.
От горных потоков река была бурою.
Все, с чем я вернулся – пустяшней соломы.

Помог я паромщику в платье с прорехами.
Смотрел я на быстрый Риони, на полдень…
Как рты у мальчишек набиты орехами,
Так был он историями заполнен.

В теченье реки сок струился кизиловый.
Паромщик ходил, не спеша, по парому.
Хотя башмаки его рты поразинули –
Прошел он нетрудную в жизни дорогу.
читать
Он жил, не тесним ни столами, ни стульями.
Здесь дуб шелестел в окружении рощи.
В ночи, просветленной лишь звездными ульями,
Как пастырь, рассказывал что-то паромщик.

Он – вестник ночной в облачении скудненьком –
Был, словно луна, в световом ореоле.
А темень могилу готовила путникам,
Как жезлом – до дна! – рассекая Риони.

Всю ночь я выслушивал шепот кустарника.
Все, с чем я вернулся – пустяшней соломы.
Меня спас от смерти паромщик тот старенький
Когда меня в Гурию свез на пароме.

Теперь же здесь мост.
Только зелень ущербная
Здесь все еще тихо вздыхает и ропщет.
Парома уж нет. И в могиле, наверное,
О нем все рассказывает паромщик.

Из РЕВАЗА МАРГИАНИ

Я ПРИЕДУ В МУЛАХИ

Обязательно в этом году
Я приеду, к земле припаду,
И песок не стряхну я с рубахи.
И листва затрепещет вокруг,
И закончится время разлук, -
Я приеду в Мулахи.

И, пройдя по истертым камням,
Узким улочкам я передам,
Как без них я исполнен печали.
И когда лунным светом объят
Старый мостик – шаги зазвучат,
Что давно отзвучали.

И, как в детстве, опять и опять
Этим воздухом буду дышать
Как смородина, горьким и сладким.
Поброжу я и в рощах моих,
Только мне не обидеть бы их
Посещением кратким.

Так лишь в давние было года –
Прерывалась дорога туда,
Не хватало Сванетии соли.
И Мулахи – какой вот уж год! –
Точно так же мне недостает.
Время прервано, что ли?..

Там несуетное бытие,
Словно кремниевое ружье,
Перешло из седьмого колена.
Там заждались коса и трава.
Все ненайденные слова
Там найду непременно.

Там и прошлое скрылось на срок –
Беспокойное, как ветерок,
Вдруг мелькнет чередой легкокрылой.
И мгновения жизни самой
Раздвоятся,
И снова со мной
То случиться, что было.

Девять братье делили орех,
И хватили, хватило на всех.
Жизнь свою доживаю без братьев.
Я бы сердце свое разделили,
Я бы душу свою им открыл,
А не только объятья.

Очень скоро в Мулахи вернусь,
И заплачу я и засмеюсь.
Наши башни ветра не согнули.
Вот доделаю эти дела
И поеду домой.
Так пчела
Возвращается в улей.

Из Силована НАРИМАНИДЗЕ

ВСАДНИКИ

Взойди на Джвари, монастырь Креста.
В долине оживающую карту
Перед тобой откроет высота –
Армази, Хетта - древнее Урарту.

И будет откровение дано
Твоей душе от славного предтечи -
Величие само погребено
В долине, омываемой двуречьем.

О, всадники, куда исчезли вы?
Промчавшись к солнцу в утреннем тумане,
Вы стали достояньем молвы…
Вновь в грохоте копыт летят Мерани!..

* * *
К вам, старые дубы, я приходил когда-то
И словно в древний храм, ступал под сень ветвей.
И, прислоняясь спиной к коре шероховатой,
Смотрел, как гаснет день, и вспоминал друзей.

При свете ярких звезд слышнее становились
В ущелье – волчий вой, в долине – шум гульбы.
И эти звуки все куда-то уносились –
Шумели надо мной широкие дубы.

Молитву ли они творили в час полночный,
И, жест сухих ветвей к созвездиям воздев,
Меж небом и землей свой шелест неумолчный
Преображали вдруг в таинственный напев...

ПАСТУХ И САМОЛЕТЫ

Когда самолеты, прочеркивая небосвод,
Над белым Кавказом летят в оживленном просторе,
Идя за отарой, за ними следит овцевод
И в небо глядит с неизбывной тоскою во взоре.

Кричит на овец, и с овчарками думает вслух,
Сидит у костра, по полгода отрезан от мира -
Под гул реактивный мечтает печальный пастух
О недостижимой, высокой судьбе пассажира,
Да вот путешествовать все-то ему недосуг...

А те, кто на горы сквозь круглые окна глядели,
Из кресел удобных хотели бы выйти на луг,
Но мчались вперед к достиженью заведомой цели.

Так люди мечтают своей поменяться судьбой,
Им завидно видеть иные труды и заботы.
Меж тем над лугами, в прекрасной дали голубой,
Все так же летят то туда, то сюда самолеты…

Мурман ЛЕБАНИДЗЕ

* * *
Я ехал верхом - то вдоль берега, то меж холмов.
Вдруг волк одиноко завыл за студеной рекой,
А следом завыла и стая – вся стая волков,
И я поразился – как слажен, как дружен их вой.

- Эх, Мурман, - сказал я – как ты одинок на земле!
Всю тягость дороги
ты должен один превозмочь,
Когда даже волки в промозглой предутренней мгле
Завыли все вместе на долгую зимнюю ночь...

Морис Поцхишвили

ДОРОГА, КОРРИДА, ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ

А поезд, как бык, и ревет, и летит.
И в этом напоре утеряна мера.
Вселенная, словно коррида, гудит
И машет луною, как желтым сомбреро.

Вот красным плащом поведет семафор,
И поезд, помедлив, срывается с места,
Могучим загривком взметая простор…
И Он тоже здесь… Он спешит на фиесту…

Звонит этот колокол гулкий по ком?..
Вдруг поезд на шпагу рассвета наткнется,
Но кровь на арене засипят песком,
И зрелище вновь ни на миг не прервется.

Начнется такое, что только держись…
Оттуда не будет обратного рейса –
Со смертью не соединяется жизнь
На всем протяжении, словно два рельса.

(Перевод вошел в "Антологию мировой поэзии в русских переводах 20 века".)

Из Зураба КУХИАНИДЗЕ

НОЧНЫЕ КРЫШИ

Луна к себе притянет сны земные,
И в час метаморфоз и перемен,
Вдруг крыши, словно бабочки ночные,
Взлетят и обнажат проемы стен.

Я тихий голос твой опять услышу,
Годов прошедших разомкнется круг -
Светясь в ночи, легко пройдет сквозь крышу
Изгиб летящий лебединых рук…

* * *
Ожидание, как камень, тяжко сдавливает грудь.
Если только ждать умеешь – все придет когда-нибудь.

Ждешь погоды, ждешь удачи и, смиряясь с невезеньем,
Вдруг поймешь, что эти годы оказались униженьем.

И покажется, что время не вперед идет, а вспять.
Душу губит ожиданье, если слишком долго ждать…

* * *
Отбился жеребенок от табуна, играя,
И бесшабашно бегал, взметая белый снег.
Внезапно на опушке возникла волчья стая.
Пред серою стеной прервался бег.

Была деревня близко, несло жильем и дымом,
А тут на жеребенка шла смерть со всех сторон.
Расчесанная грива от страха стала дыбом –
Мой рыжий жеребенок был обречен.

И молнией ударил вожак, и налетела
Волною серой стая.
И, сжавшись весь в комок,
За деревом я плакал, в глаза все потемнело –
Ничем уже я другу помочь не мог.

Вдруг вырвалось из круга из смертного и звонко
Помчалось на свободу в простор полей лесов
Исполненное болью ржанье жеребенка, -
В нем было и прощанье, и крик, и зов.

А стая жадно ела, насытилась. Стемнело.
Как тени, волки скрылись. Настала тишина.
И лишь снега светились, и кровь на них алела.
А над пустой опушкой взошла луна.

Дрожащею спиной я прислонился к буку –
И как арба скрипел он – был ствол упасть готов.
А снежного покрова накинутую бурку,
Как строчками, прошили следы волков.

С тех пор в просторах зимних, где рыщет волчья стая
По ледяным дорогам без цоканья копыт,
Взвивая гриву ветра, пыль снежную вздымая,
Ржанье жеребенка летит, летит…

Его не оседлали, и страх его не гонит,
И лишь порой манит той деревеньки дым.
А следом без оглядки, в неистовой погоне,
Мое лихое детство летит за ним…

Резо Амашукели

КЛАДБИЩЕ МАМЛЮКОВ

На войне на чужой не воюй.
Не клянись на чужом языке,
А забудешь родной –
твоя гибель легка на помине.
Для кого добываешь венец,
Если дом твой стоит на песке?-
И величье, и золото
прахом пойдет на чужбине.

И тебя на пиру на чужом
Не украсит чужая чалма,
И огонь не согреет, и ветер
твой лоб не остудит.
Много крови и поту прольешь,
Но положишь ты жизнь задарма –
Упадешь на песок,
и тебя даже конь твой забудет.

…Я по городу мертвых иду.
Здесь мамлюки погребены.
А на выжженных солнцем камнях
нет ни слова, ни знака.
И невольник владыки пустынь.
И наемник победной войны -
У ислама в глазах -
ты и в жизни и в смерти – собака.

А осматривался я не зря –
Вон рябой маслянистой дугой
Гробовая змея
под лучами отвесными дремлет.
И, высеваясь из песка,
Чьи-то кости опять под ногой, -
Чужаков ни живых и ни мертвых
земля не приемлет.

Дружно в сторону глядя одну,
На шоссе европейцы стоят,
Любопытством больны,
по задворкам слоняются мира.
И опять с минаретов своих
Муэдзины сейчас закричат.
Ветер запах гашиша
доносит сюда из Каира.

Хоть была нестерпимой жара,
И за горло брала духота –
На погосте на том
я другие испытывал муки:
Боль утраты терзала меня,
И таланта и страсти тщета –
Ведь когда-то и Грузию
распродавали в мамлюки…

Переводы именно - избранные, например Зураба Кухианидзе я перевел 2 книги стихов - в общей сложности не менее 4-х тысяч строк - обе вышли в Москве.
Силована Нариманидзе - моего близкого друга - вечная ему память! - 3 книжки, а строк и того больше.
Две из них вышли в Тбилиси, а одна - "Виноградник" - в Москве, в издательстве "Советский писатель".

Силован Нариманидзе, несомненно, был пророком.
Вот его стихотворение, которое я перевел в 1982 году:

* * *
История событьями полна,
Но все же для людей неуловимо,
От древних царств, от основанья Рима
До наших дней менялись времена.

В родных горах скрывались племена
Чтоб сохранить незыблемость уклада –
Пусть все как встарь - им перемен не надо! –
А все же изменялись времена.

И дождь, и солнце, и опавший клен,
И ветер, проносящийся над полем,
Неспешность дум, и речи нал застольем
Вершили изменение времен.

Закат и над рекою тишина,
Разгул весны на переломе к лету.
И может быть, как раз в минуту эту
Внезапно изменились времена…

О каком "изменении времен" тогда - в самый брежневский застой - могла идти речь?
А его поэма "Беженцы", тогда же переведенная мной...

Симон Чиковани был издан в большой серии "Библиотеке поэта", а подборку моих переводов Симона Чиковани предварил своей врезкой в "Литературной Грузии" сам Ираклий Абашидзе -http://alikhanov.livejournal.com/574168.html.

При получении пенсии я принес справку из библиографического отдела творческих кадров союза Писателей России.
В этой справке указано. что перевод в декабрьском номере журнала "Литературная Грузия" за 1968 год - стихотворения Симона Чиковани "Шаги" - это моя первая литературная публикация.
Творческий стаж мой достиг, стало быть, 51 год...

Журнал "Литературная Грузия" давно закрыт. Давно закрыто и издательство "Мерани", где вышла книжка "Долгая осень", за которую я получил и немалый по тем временам гонорар.
Именно благодаря этой книжке мое дело в Приемной комиссии зашевелилось, и спустя 7-мь лет после выхода первой книжки "Голубиный шум"
http://alikhanov.livejournal.com/68121.html
- было пересмотрено, и я был принят принят в Союз Писателей СССР.
Но главное - эта книжка была одной из последних, если ни самой последней книжкой русского поэта, изданной в Грузии.
Низкий поклон и сердечная благодарность!

Из Шалвы ПОРЧХИДЗЕ

* * *
Пергаментное небо старовато
Над древними руинами…
Куда
Халдея убежала от Евфрата,
Когда взбесилась темная вода?

Но как бы от потопа ни стремились,
Они не убежали от судьбы -
К Евфрату никогда не возвратились
С оленьими упряжками арбы.

Прошли века иль только миг единый –
Все те же стены высятся вокруг.
Лишь времени тяжелой паутиной
Папирусы запеленал паук...

В РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА «ЛИТЕРАТУРНАЯ ГРУЗИЯ» В 70-х ГОДАХ

Камилле Коринтели
Там воздух был прогрет и свеж, и чуть прокурен.
Над плиткой восходил кофейный легкий пар.
Там Межиров бывал, там царствовал Мазурин,
А Леонович ждал последний гонорар.

Когда в российском мгле нам было не пробиться,
Все ж, выходя на свет тифлисским тиражом,
Крамольные стихи сияли на страницах,
От радости всегда чуть залитых вином.

Любимый мой журнал, житейских благ источник,
Прощал ошибки мне, поспешности грехи.
Там бедный человек выпрашивал подстрочник,
А сытый приносил готовые стихи.

В глухие времена один глоток свободы,
Почти открытый вздох помог нам не пропасть,
И мы прожить смогли и переждали годы;
А между тем меня испепеляла страсть.

Ее маскировал литературным делом
И каждую строфу я обсуждал с тобой -
Была ты для других суровым завотделом,
А для меня была и музой и женой.

Нам было это так тогда необходимо,
Что верилось - навек продлится этот миг,
Когда пристоен я, ты - счастлива, любима,
И прямо в верстку шел измятый черновик.

Но донорство души - тяжелая работа.
Брести по бороздам уже не мой черед.
Грузинскому стиху, уставшему от гнета,
Не нужен стал теперь мой русский перевод.
Tags: история, перевод с грузинского, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments