* * * На разных мы брегах родного языка, И разделяет нас великая река. Сумею одолеть едва-едва на треть. Я буду на тебя издалека смотреть. И буду говорить, твердить как пономарь Какие-то слова, что говорились встарь. * * * Книги, как упадка знаки, В надвигающемся мраке Ходасевич продает – Холод, голод, красный гнет. Входят нищие, зеваки, Чтоб погреться у прилавка. К пайке малая прибавка Получается от книг. Мысль Державина постиг, И ложится к главке главка. А в Париже выйдет книга – Сгусток воли, вестник сдвига. Там и застит свет не так Надвигающийся мрак – Вдруг Европа не барыга. Но взойдет не то, что сеешь. И в рассеянье рассеясь, Сам не видел перемен И поэтому блажен Спит в Бьян-Куре Ходасевич. 2006 г. * * * Отвык работать или просто бросил, А может быть навеки замолчал. Но непременно приходила осень И наносила клейкости ремесел Какой-то вред, невидимый очам. Он был поэтом только иногда, Как иногда болотная вода Бывает облаком на синем небосводе; Зимой, весной, осеннейший поэт Он вдруг терял прозрение и свет И изменял и смыслу и свободе. Он верил в то, что день придет великий - И в нем несовершенное умрет. И что в природе мудрой и двуликой Всем умереть дано, чтоб стать элитой И вновь взлететь на синий небосвод. Он к пустоте был исподволь готов. И с наступленьем первых холодов Он умирал душою ежегодно. Но как летели по ветру леса, В нем новые рождались голоса. Он мало жил, но жил он превосходно. "День поэзии" 1972 . * * * Там, по коридорам окаянным, Где лежат опилки по углам, С выраженьем праздным или странным, Предаваясь медленным шагам, Как наисладчайшему пороку, Я ходил, пугаясь ха двоих, Уступая шорохам дорогу, Медленно вынашивая стих. * * * Мы не нужны тебе, моя страна. Мы оказались ни при чем. Обузой. Моя жена, бухгалтер, не нужна. Я со своей нерасторопной музой Тем более. Закрою лишний рот, Пока меня куском не попрекнули. Перековав ракеты на кастрюли, Пора и их расплющить в свой черед. ОЧЕРЕДЬ ЗА ГОНОРАРОМ в “День Поэзии” Тогда, устав от лет суровых, Желая просвещенной слыть, Россия граждан непутёвых Своих решила подкормить. Спешили мы со всей столицы, Стояли, прислонясь к стене, Свои выпрастывая лица, Из-под заснеженных кашне. Там “Юности” один из замов, Стоял без кресла, просто так. В углу угрюмо ждал Шаламов, А Смеляков курил в кулак. И шёл совсем не по ранжиру Один поэт вослед другим. Так начавший стареть Межиров Был лишь за Самченко младым. И Мориц бедную пугая Ухмылкою грядущих мер, Её в упор не замечая, Стоял боксёр и браконьер. И даже прямиком оттуда, Вновь улетавшие туда, Своих мехов являя чудо, Там становились иногда. В тот зимний день шутила муза, Долистывая календарь. Стоял там я, не член Союза, За мной — Луконин, секретарь. О, государственной заботы Благословенные года. И за недолгие щедроты Мы благодарны навсегда.