alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Category:

Полина Корицкая в "Новых Известиях"



В журнале «Сибирские огни» вышла подборка стихов Полины Корицкой, на афишах «Московского театра Поэтов» постоянно встречается её имя, и это замечательные поводы рассказать о творчестве поэтессы.
Сергей Алиханов

Полина Корицкая родилась в Томске. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького (семинары Ю.П. Кузнецова, Г.И. Седых).

Автор книг «Самокрутки», «Симптомы быта».

Участница литературной студии «Коровий Брод» под руководством Елены Исаевой.

Выступает в поэтических спектаклях «Театра автора», «Московского театра поэтов», поэтическом марафоне «ДА» в кафе «Маяк».

Творчество отмечено премиями: Победитель фестиваля молодой поэзии «Филатов-Фест», имени Риммы Казаковой «Начало» Союза Писателей Москвы, газеты «Литературная Россия». Входила в Лонг-листы Волошинского конкурса, «Золотой Витязь». Неоднократная участница и стипендиат форумов молодых писателей.

Руководит поэтическими курсами «Поляризация» и курсами имени Анны Ахматовой Интернационального Союза Писателей.

Член Союза Писателей Москвы.

Сокровенное воздействия поэзии Полины Корицкой на читателя основано на первоначальной силе человеческого слова. Народная образность и символика, свойственная ее просодии, позволяет поэтессе обращаться не только к людям, но даже к природным силам и явлениям — и, кажется, даже управлять ими! В стихах Корицкой сокрыта та самая «естественная поэзия», о которой говорил еще Виссарион Белинский. Литературные приемы не определяются, не дифференцируются, потому что их нет. Волшебная нить текста вьется сама по себе, но обладает удивительными свойствами. Стихи Корицкой, особенно при прочтении их самой поэтессой — порой почти шепотом, без повышенного тона, заставляют и слушателей, и читателей всей душой в них поверить. Об этом скрытом воздействии было сказано: «и вовлечет в старинный заговор огней, деревьев и пурги» (Евгений Евтушенко), но есть невероятная сила самого слова, которое в начале всего:

Был табун лошадей, конь доверчиво тыкался в шею,

И губами брал яблочной дольки зеленую мякоть.

Оскудел водопой и опал, оставляя сухую траншею.

Пала долька из губ, словно яблоки, начали падать…

Может, вам повезло, и для вас не окончилось солнце,

Пенье просто меняет тональность, а яблони в белом,

И мой серый, мой яблочный больше ко мне не вернется.

Никогда не вернется, а значит — останется целым...

Не скрытые намеки, не интертекстуальность, а первобытная магия прикосновения, и передача свойств и ощущений на произвольном и временном промежутке, и пространственном расстоянии. В творчестве Полины Корицкой текст порой противопоставляется духу. Стихи Корицкой — свидетельства этого невероятно сложного духовного движения, и чувственных переплетений. Заговорами когда-то останавливали кровотечения, приговорами — зарождали любовь. В строфах Полины Корицкой с прозрачными иносказаниями таинственная сила самой поэзии, которая посильнее древней магии заговоров:

Он увидит ее, и скажет: «Ну, здравствуй, моя печаль».

И она так посмотрит, что станет легко и знобко.

Будто Бог его пожалел, взял на руки и покачал,

А руки такие большие, и мягкие, как из хлопка...

И он ей расскажет, как выжил в большой войне,

Как вышла гуманитарка, и подмога была не скоро.

Еще вот буквально час — лежал бы среди камней...

Она услышит лишь только, что больше не будет горя…

Полина Корицкая читает стихи со сцены, в библиотеках, а порой, просто сидя на подоконнике — и это производит сильное впечатление — видео:

https://youtu.be/XQ-RpGVoE3I

О творчестве много отзывов.

Александр Гриценко — писатель, драматург, журналист, написал: «Стихи Полины Корицкой не похожи ни на что. У нее действительно свой поэтический голос. Мне не с чем сравнить то, что она пишет. форма подачи, ритмика, атмосфера — это не литература, а душа Полины в каждой строчке, в каждом слове и буковке.

Наивная интонация и как бы обращение к невидимому собеседнику «на ты» подкупает, так что выступают слезы...».

Галина Березина, прозаик, критик, поделилась в «Независимой газете»: «Вот так идешь себе, идешь, и вдруг навстречу — поэт. Притом настоящий, а это чудо, и весьма редкое. Такова Полина Корицкая, явленное чудо... Сама Корицкая считает, что поэзия — тоже симптом... безусловной одержимости поэзией, растворенной в каждом мгновении и даже в мельчайших частицах быта… Корицкая запросто сочиняет «экспромты с деревьями...»

…настоящая поэзия — это живопись словом; полноцветными полотнами у Полины Корицкой искрятся все страницы… В стихах Корицкой обширный охват всевозможных тем: о генетической памяти соотечественников о войне, обращении к Богу... о грустном одиночестве вдвоем и о многом другом, где печальное соседствует с шутливым, забавным, парадоксальным, потешным, остроумным, удалым — всем, чем изобилует человеческая жизнь и что в итоге у настоящего поэта облекается в драгоценную философию жизни...».

Особенно драгоценны отзывы читателей под никнеймами:

— «Почувствовал боль и трагедию. Предупреждение...»,

— «Ух, какая мощная энергетика»,

— «Понравилась... в Вашей поэтической интерпретации»,

— «Сколько глубины, мысли, лёгкости, парадоксальности и поэтического очарования…».

Теперь и наши читатели смогут прочесть и оценить стихи:

* * *

Я не знаю, что это такое,

Когда дни прозрачны и ясны.

Я прошу у Господа покоя,

Акварельно-матовой весны.

Я прошу о свете приглушенном,

О мотиве легком, заводном.

И о госте — пусть не приглашенном,

Но таком знакомом и земном.

О тепле и мудрости смирения

Каждого назначенного дня.

Словно жизнь моя — стихотворение,

Созданное Богом для меня.

Профилактика

Забулькала четвертая кастрюлька,

Сниму ее с огня и отнесу

Туда, где бестолковою сосулькой

Кран молча отражается в тазу,

Как веточка в малиновом пруду.

И я к тебе помыться не приду,

Нет, я к тебе помыться не приду,

Ведь у тебя арестовали воду,

Как сломанное дерево в саду,

Цветок запретный в центре огорода.

И мы пойдем по улицам гулять,

Среди деревьев с непомытой кроной,

В тени деревьев я поправлю прядь,

Взметнувшуюся к небу, как корону,

И стану тебя в губы целовать.

Я стану тебя в губы целовать,

И волосы немытые ерошить,

В земного шара влажную кровать

Улягутся события из прошлого,

И мы ее не будем ворошить.

Мы будем дальше потихоньку жить,

Сажать цветы по стульям огорода,

Да в чашечке кофейной ворожить.

Но чашечки коленные сложить

Сюда вернемся в середине года.

Когда вдруг распогодится погода,

И Богу нам захочется служить,

Нам Бог откроет кран, и пустит воду,

И пусть она по городу бежит,

Спонтанно огибая гаражи.

Нам будет неприлично хорошо,

Когда мы будем спинами друг к другу

Стоять под перевернутым ковшом

Большим, а после Малым,

Так по кругу.

А помнишь, когда не было воды

Горячей в кране, были только руки

Горячими, и крошками слюды

Блестели капли ледяной воды,

Дрожа в испуге.



***

Давай поиграем, что ты — Модильяни,

Я двадцатилетняя девочка Аня,

Запечатлевая черты, —

Ты кистью ведёшь по бумаге, бумага

Плывёт в акварели, и пахнет, как брага,

Как пахнут любые цветы.

Давай, поиграем: ты вышел из дома,

А я подошла, тебя нет, неудобно, —

Но времени в принципе нет, —

И вот, обрывая французскую клумбу,

Курю между делом (спасибо Колумбу),

Ну, где уже этот брюнет?

Ну, где желтобрюкий, несносный, несносный,

Его затянули дурацкие сосны,

Я небу — кулак и язык.

В окно — все цветы, и цветы улетают,

Давай поиграем, давай поиграем,

Давай, ты азартный мужик.

Окно высоко, но какое мне дело,

Цветка улетает небесное тело,

И доски паркета цветут.

А я все стою, ты несёшься навстречу,

И есть у нас планы на жизнь и на вечер —

В шестнадцать счастливых минут.

***

Посмотри, Одиссей: вся Итака застыла, оскалясь,

И сопит Пенелопе в затылок, и держит за пряжку.

Пенелопа молчит, и не знает, зачем здесь осталась —

Телемах не зачат — не зачет — остается за пряжей

Горевать, и выкатывать гордые голые строки.

Выковыривать норов, смирять неуемную шею.

Столько лет. Столько лет! И горят все возможные сроки.

Пенелопа молчит, в наказанье себе — хорошея.

Пенелопа не спит, и лицо заплывает кругами.

Пенелопа не ест, лишь худея, как любо Итаке…

Календарь облетает и в небо летит оригами.

Женихи обступают, вопросы бросая — «Итак? И?..»

Изможденная женщина хочет скорее стать старой,

Чтобы волосы — пеплом, чтоб губы — тугою полоской.

Тихо в море… Земля для гостей запасается тарой.

Пенелопа ведет по пробору колючей расческой.

***

Неприкаянно, устало,

Словно сил и нервов нет,

Человек идёт по шпалам

И в руке несёт пакет.

Человек идёт по шпалам,

У него в пакете дом.

В нём для каждого есть пара,

В нём Гоморра и Содом.

В нём и взрослые, и дети,

Египтянин и узбек.

Есть и дырочка в пакете,

Из которой мелет снег.

Есть и дурочка, и доктор.

Есть роддом, университет.

И ещё, возможно, кто-то,

Кого в мире вовсе нет.

Человек прошёл всё лето

И сегодняшних полдня.

Я кричу со дна пакета:

«Ты зачем несёшь меня?»

Только отзвуки вокзала

Различимы вдалеке.

В темноте сияет шпала,

Колыхается пакет.

***

Она увидит его, и скажет: «Ну, здравствуй, моя тоска».

И вырастут города, где были вчера руины.

Он сожмет ей плечо, и откажется выпускать,

Чувствуя только клекот где-то посередине.

Он увидит ее, и скажет: «Ну, здравствуй, моя печаль».

И она так посмотрит, что станет легко и знобко.

Будто Бог его пожалел, взял на руки и покачал,

А руки такие большие, и мягкие, как из хлопка.

Она будет смотреть, говорить что-то про обед,

Погоду на вечер, до сих пор не прибитую полку.

Он услышит лишь только, что больше не будет бед.

Погладит по голове, и снимет с волос заколку.

И он ей расскажет, как выжил в большой войне,

Как вышла гуманитарка, и подмога была не скоро.

Еще вот буквально час — лежал бы среди камней...

Она услышит лишь только, что больше не будет горя.

И десять минут в прихожей вместят в себя десять лет,

Сорок минут на кухне заменят непрожитость быта.

И будут моря и горы расти на ее столе.

И будут они рождены, и будут они убиты.

И будет пора одеться, и выйти на холода,

Чувствуя, как внутри лопаются все нити,

И вновь покрывает пепел восставшие города,

Пока они друг на друга смотрят, уже не видя.

Триптих ухода

1.

Вполовину слепа, потому что припомнила старое,

Да еще осуждение мошкой вошло под веко.

Я вижу: левое плечо стало выше, чем правое.

Ты замечал это?

— Разве мельком.

Не заплачу теперь — не в кого да и некогда:

Дети, долги, хирургические вмешательства.

Темные рыбы рук память качает неводом.

Такие посильные, нехитрые обязательства.

Я ещё этим слогом дыру в тебе продышу.

Иди же. Иди. Не трогай. Мне некогда: я пишу.

2.

Тарелка пустеет —

Дети мелют за обе щеки.

Мелеет постели

Заводь, тобой прощелкана.

Я не злюсь на неё,

Сама теперь стала шёлкова.

Каберне Совиньон.

Глоток от шока.

3.

Разбираю медленно наши каменные завалы.

Темнеет лицо имени Земляного Вала.

Какой сейчас именно камешек проглотить?

Перекрыты пути дыхательные, как прочие все пути.

Уходи, уходи, как от Спаса до Спаса август.

Бьётся где-то в груди ледяной некрасивый палтус.

***

яблонька яблонька скрой меня от печали

летят за мной гуси шипят уже за плечами

летят за мной гуси тоски лебединые шеи

хотят утащить меня замуж отдать за кащея

съешь моё яблочко с ветки любви и разлуки

съешь целиком ну а косточки складывай в руки

и посади в рукава стань сама и стволом и землею

я за это тебя и листвой и ветвями прикрою

гуси близко уже шибче милая солнце садится

муравейник закроется съест меня серая птица

твое яблоко горько и кости внутри человечьи

что-то шепчут в ладонях на лебедином наречьи

печка матушка печка спаси меня я победила

я ушла от земли солнце вынула из крокодила

только гуси кружат стонут лебеди над головою

леденят мою кровь они песней своей горловою

полезай мне в жерло загляни в мое черное горло

ты же знаешь дитя где чисто и бело там голо

а во мне пироги я сто лет это тесто месила

двести лет выпекала бросила все свои силы

на слезах и войне твое тесто на пыли и саже

ты прости меня печка я лучше последую дальше

уж один лебеденок влетел в мое левое ухо

коли выйдет из правого девочка будет старуха

речка быстрая реченька спрячь да меня поскорее

в молоке искупаюсь съем и вершки и коренья

стану рыбой русалкой кисельною розовой пеной

не достанусь гусям и кощея иголке репейной

но сказала река уноси свое целое тело

тогда я поднялась над рекой над рекой полетела

обняла лебедей а потом незаметно убила

и над лесом лечу безутешна бесцельна бескрыла

Птицы

Нам выдали счет, и пора расплатиться.

Я цифры устало сличу.

Я птица, я быстрая белая птица,

Но я никуда не лечу.

— Вот эта позиция — что она значит?..

— Вино и узбекский плов.

Меня держит крепко и сам чуть не плачет

Невольный мой птицелов.

Мне нечем платить. Я гляжу виновато.

Окончен поспешный обед.

Ты тоже крылатый, мы оба крылаты —

Ну, и налетали мы бед…

— Заплатишь? — Конечно. И чаю заварим.

С пирожными!.. — Обалдеть!..

Сидят две несчастные белые твари,

И некуда им лететь.

***

Измотала свою душу

Под венцом вины.

А у храма на Благуше

Купола черны.

И воротички резные

Посреди пути.

Но закрыты подъездные,

Не могу войти.

Прохожу я Щербаковской

И гляжу окрест.

Что ты здесь, и кто таковский,

Да куда залез.

Очищай свои подошвы,

Хоть бы гравием.

В эту лавку вход не дёшев —

Так по правилам.

Не туда ты улыбнулся,

Мелко крестишься...

Бьётся что-то вроде пульса

В дужке месяца.

Я уйду по лысой Ткацкой

Бездорожию.

Улыбаясь по-дурацки

Постной рожею.

***

В прошлой жизни я была старьевщиком:

Торговала рухлядью по мелочи.

Вот колечко, ситечко, а вот еще

Лишь слегка растресканная белочка.

У нее, как обещались, камушки

Под когтями маленькие сомкнуты...

Подходите, девушки да бабушки!

Покидайте горницы да комнаты.

Покажу вам чудеса чудесные —

Молью битые, слезами плесневелые...

Но пригодные, и вам еще полезные —

Вы пока живые, полнотелые.

И стучит-стучит моя повозочка.

И звенят сережки, распинаются.

Льется песня моего извозчика,

Льется песня. Песня не кончается.

Про Олега

Когда я уйду с работы,

Отметивши факт сего,

Захочется вдруг чего-то

Живого и своего...

...Поеду в Мытищи к Олегу!

С ним вместе гулять пойду.

Пройдемся по рыхлому снегу,

Последнему в этом году.

Мы выпьем с ним газировки,

А завтра — придет весна.

Вернется с командировки

Олеговская жена.

И пряча в кошелке тыщи

Магнитиков и саше,

Ворвется в своё Мытище,

Прогонит меня взашей.

А я, не в обиде вовсе,

Смотрю, как в пяти шагах,

Гуляют большие лоси

На длинных своих ногах.

***

И что-то вдруг переменилось.

Ничто не предвещало, но…

Такая малость — эта милость,

А неохватна все равно.

Такая радость — эта редкость,

Что глупость, кажется, — каюк!..

Но этот страх, и эта ревность

Сродни качанию кают.

Все выше тянутся канаты

И якорь ест речную мель…

Дороги, словно каганаты,

Пленили нас — отсель — досель.

Отели — городские сводни

Раздели нас от сих — до сих,

Так что по самое сегодня

На теле только этот стих.

И ты читаешь аккуратно,

Боясь помять и повредить…

Я до сих пор смотрю обратно,

А вижу — только впереди

Две убегающие рельсы,

Вагона длинные бока.

Похожи на седые пейсы

Из этих окон облака.

А их количество примерно

Приводит сумму наших лет.

Я твердо знаю, что бессмертна.

Вот справка.

То есть

мой

билет.

***

И все там было хорошо,

Но из окна ужасно дуло.

Окно, похожее на дуло,

И снега мелкий порошок,

И я, стоящая в костёле,

И взгляд, натянутый, как нить...

Ах, дочка, это просто тётя,

Ей просто нужно позвонить.

Ох, дочка... Всё это не просто,

Но разбираться недосуг.

И неба скомканная простынь

Висит, намотана на сук.

И больно, Господи, как больно,

Я говорю тебе как врач...

Ну, как ты съездила, довольна?

Не плачь.

***

«А ну, перестань! Прожуй, говорю, нормально!» —

На миг взрываюсь, потом возвращаюсь в спальню.

Потом утыкаюсь в шкаф, и долго стою на грани.

На грани себя и вещи, не чувствуя расстояния.

По плечикам ряд шмотья, оно ничего не стоит.

Смотрю в глубину, насквозь — какого, скажите, кроя

Мне дали такой каркас, и сделали кожу тонкой?..

Откуда-то затесалась тут детская одежонка.

И бегает за спиной хозяйка её беспечно,

Нисколько себя пока не ощущая вещью.

Неужто и ей однажды так же стоять, уткнувшись

В зеркальную дверцу шкафа, чувствуя тот же ужас?

***

Смотри, какая темнота, гляди, какая тишь!

Не страшно ночь большим котом прозрачным животом

Легла на ноги, и покой, не важно, что потом...

Конечно, сильно, больше всех, о чем ты говоришь.

Наверно, завтра будет снег, и весело, и лёд...

Нет-нет, я больше не кричу, мы больше никогда.

Пить? Погоди, вон там стоит на тумбочке вода.

Что там за форточкой гудит? И правда, самолёт.

Да, златоглазки говорят на древних языках.

Одна из них моей сестре приходится кумой,

И ближе к лету прилетит в Москву и к нам домой.

Да знаю я, что ты стоять умеешь на руках.

Я посмотрела бы сейчас, как ты на них лежишь.

А может, — всё-таки сама? А я на кухне там...

Ну ладно, ладно, я ложусь, не надо, перестань.

Конечно, сильно, больше всех, о чём ты говоришь...

***

Ладонью тянешься к воде,

Бесстрашно за борт свесясь.

А у меня был трудный день

И будет сложный месяц.

Блестит, как звёзды, чешуя,

Цепляется к одежде.

Мне дочь сказала — чаще я

Грустна, не то что прежде.

Я показательно смеюсь

И громко улыбаюсь.

У вас зашкаливает плюс,

Подкашивает градус.

А я пишу по-существу

(Ещё бы не мешали...)

С балкона трогаю листву,

Поеживаясь в шали.

И представляю Даламан.

А в это время, снизу,

Узбек площадку доломал

С напарником-киргизом.

Я так и вижу СарсалУ,

А может быть — СарсАлу.

Мне завтра снова в кабалу,

Хоть и заколебала.

Венчает стаксель левый борт,

И женщина на правом.

Бежать с пакетом — тоже спорт,

Особенно с оравой.

Там «тузик» нА воду встаёт,

Тут в тазик льёт из крана...

Но где моё, а где твоё,

И чья больнее рана.
Tags: "Новые Известия", Полина Корицкая, Сергей Алиханов, поэт о поэтах, стихи
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments