Дмитрий Мельников в "Новых Известиях" - завершение подборки..
***
1.
Не уезжай из Ниневии –
здесь обретешь бессмертие,
не нарушай благолепие
нашего милосердия.
2.
Легкой светящейся тенью тяжелого
хищного вымаха птиц
с хрустом пронзает сплав меди и олова
желтые головы львиц.
3.
Вечно целовать тебя – слишком мало,
страстно ревновать тебя так нелепо,
львиная охота Ашшурбанипала
с варварскою помпой уходит в небо,
звери попадают под колесницы,
гибнут под ударами длинных копий,
горизонт закатный дрожит, дымится,
на песке расходятся пятна крови,
бледною рукою стены касаясь,
ты стоишь у камня, что служит дверью,
милая, любимая, не уезжай из
междуречья нашего, межреберья,
я теперь хочу, чтобы ты узнала:
больше нет Ниневии здесь и в небе,
львиная охота Ашшурбанипала –
это лишь фигуры на барельефе,
расточились в прах все жители града,
тьма вокруг черней самой лучшей басмы,
не хочу, чтоб ты просыпалась рядом
с черепом царя в погребальной маске.
***
Я входил в пустую комнату
на вокзале без названия.
Мамочки делились опытом
в темном зале ожидания,
как ребеночка прикладывать,
а потом как отлучать,
как соски полынью смазывать
и того не замечать,
что приходят в полнолуние
только волки на пути
и в тряпице ветхой мумию
они держат на груди.
Я входил, куда не велено,
я обманывал конвой,
я любил, где мягко стелено,
время цацкалось со мной,
целовало меня с жадностью,
прогибалось до земли,
на запретной блузке штатовской
розы красные цвели.
***
Покидай пустую комнату,
как полынь, держа во рту,
обретаемую с опытом
ледяную простоту.
Над постелями с вокзалами
от зари и до зари
шевеля губами алыми,
ничего не говори.
Шевели губами алыми,
ничего не говоря,
это будет просто музыка,
бесконечная твоя.
***
Воспоминаний больше нет,
есть только дым воспоминаний,
и в нем - твой тонкий силуэт
над ярусами серых зданий.
Возможно, птицей ты была,
такая маленькая птица,
а тень огромна от крыла,
Возможно, птица умерла,
но образ твоего тепла
летит над каменной столицей.
Возможно, есть на всё ответ,
и всё мучительное - ложно.
- Возможно ли, что смерти нет?
- Возможно, милая, возможно.
***
Засиживайся допоздна,
смотри, покуда сердце бьется,
как медленно идет весна
по краю звездного колодца.
А ежели не для тебя,
а ежели печаль на сердце,
то просто слушай шум дождя
в преддверии любви и смерти.
Ведь точно так же иногда
Господь сидит на кухне где-то
и слышит, как стучит вода
по подоконнику из света.
***
«Луций, зачем ты поехал на север?
Снова я мучаюсь вместе со всеми,
ночь напролет я мечтаю о сне,
что ты забыл в этой дикой стране?
Здесь лишь холмы травяные и лес,
белые мухи слетают с небес,
грязь на дорогах, туманы над морем,
бритты, живущие местью и горем,
Луций Север, ты не выживешь в Йорке,
центурионы свирепы, как волки,
в небе огромная светит луна».
Юлия Домна стоит у окна,
шепчет, как будто слова заклинанья:
«Рим, наше теплое море, свиданья,
дети, что строят дворец из песка,
Луций, в душе моей страх и тоска,
дети твои, Каракалла и Гета,
ждут твоей смерти, им в радость всё это,
делят у смертного ложа страну,
Рим низвергают в раздоры и тьму,
топчут ногами пурпурную тогу,
и ничего я не сделаю им!»
Мертвым, как должно имперскому богу,
Луций Север возвращается в Рим.
***
Квинтилий, бесполезно говорить,
ну да, телеги мы поставим кругом,
но здесь, в ущелье нам не победить,
нас заперли, и дождь врагам на руку,
и тетивы размокли, и в грязи,
бросаясь в бой, скользят легионеры,
и непонятно мне, в какой связи
вот с этим всем вопросы нашей веры
в империю, ее благую цель,
строительство дорог и укреплений,
топор германца проникает в щель
меж шлемом и нагрудником, и в пене
кровавой задыхаются бойцы,
предатели уводят под уздцы
коней и так сдаются в плен германцам,
и нам не будет помощи от Марса,
и взвесит наши головы в мешке
Арминий в своей варварской руке,
и их найдет пустыми, и толпа
ответит громким смехом, и трава
забвения над нашими костями
взойдет в ущелье диком и пустом.
Империя была всего лишь сном,
а мы - лишь сна волшебного рабами,
я знаю, бесполезно говорить,
что завтра всё закончится, Квинтилий,
и что с того, что мы хотели жить,
и что с того, что мы зачем-то жили,
штандарт с быком на алом, меч в руке,
Октавиан, Гамала, на песке
следы от ног любимой, и волна
смывает их, как наши имена.
***
Я осязаю камень, камень тверд
и влажен от холодных брызг фонтана,
я жив еще, а этот камень мертв,
и для меня прозрачен, словно прана.
Я знаю, что гранит есть пустота,
что в этом камне и за этим камнем,
нет ничего, что он - пустая форма.
Проходы в кристаллических решетках
открыты настежь, словно анфилады
господского заброшенного дома,
в них сквозняки, и слыша только эхо
шагов своих, идешь по коридорам,
чрез этот бесконечный лабиринт
ограбленных и выстуженных комнат,
где мамки с франтоватыми детьми,
старухи в разных стадиях маразма,
хозяин дома, дамы и болонки,
и мужики, застывшие в лакейской,
и попадаешь в узкую каморку,
а дальше дверь и выход в черноту.
И что в остатке? Только лишь дыханье
всех тех, кто населяет пустоту.
Кто раз вошел в мою земную жизнь
того потом найду по горстке пепла,
и прах воздушный, и огромный воздух
я наделю знакомыми чертами.
От жизни, что прошла между огней,
останется лишь знание предмета,
и пустота гранита, и над ней -
мелодия, исполненная света.
* * *
В солдатских сапогах священник,
взойдя на кафедру, сказал,
что каждый в этом мире пленник,
я тоже слушал и молчал.
А перед ним на табуретах
стояли разные гробы,
и души пленников отпетых,
освободившись от судьбы,
как бабочки, перелетали
туда, к огням береговым,
и свечки на помин сгорали
и превращались в сизый дым.
За домом дом, за сотней сотня –
исчезли, слившись с темнотой
лишь храм горел в руке Господней,
как будто факел над водой.
***
Четыре года назад
Мечты потемнели от крови моей,
от боли моей потускнели,
родился в России – не хочешь, а пей
и слушай дыханье метели.
Чем горше полынь затяжного дождя,
чем глубже укол расставанья,
тем слаще тебя целовать, уходя,
и в новое верить свиданье.
Я в русскую землю, как в масло, войду
и в пепле древнейшего слоя
височные кости родные найду
и сердце твое золотое.
Как будто я липа, и корни мои
достигли границ православной земли,
как будто тепло и спокойно родне
лежать в заскорузлой моей пятерне,
как будто я черная липа,
и воздуха серая глыба
едва шевелит меж ветвями
закатными плавниками.
***
Слушай, мне нужно выпить.
Здесь, на замерзшей Солянке,
мне всегда не хватает
водки-незамерзайки.
Выйдешь из чебуречной,
и нежно-розовый уиппет,
от ужаса приседая,
жмется к ногам хозяйки.
Здравствуй, мне нужно выпить.
Ты меня не узнала?
Я тот, кого ты любила,
которого целовала.
Здесь еще колокольня стояла
и троллейбус ходил прямо,
и ты меня целовала,
как будто Ева - Адама,
и над нами вороны летали,
и плыла луна золотая,
и мы площадь перебегали,
словно изгнанные из рая.
Дай мне немного денег,
не на водку, но во спасенье,
я отдам тебе в понедельник,
если будет оно, воскресенье.
***
Ты не спасаешь самолеты,
потом, наверное, пилоты
перед Тобой стоят, молчат,
не говорят про неполадки.
Что дети? Розовые пятки,
в линейку школьные тетрадки,
воронка, снег, фрагменты тел,
Ты сам, конечно, не хотел,
Ты не хотел, так получилось,
и что теперь, скажи на милость?
Куда их всех, погибших наших,
и где теперь младенец скажет
счастливой матери «Агу»?
Пока курсанты в снежной каше
их собирают по куску.
***
Она поет про доброго жука
в индустриальном городе Магог
и Гарина прозрачная рука
касается ее холодных щек.
О том, как выжить всем смертям назло
она поет на ящике пустом
и битое зеленое стекло
хрустит под эфемерным каблучком,
и тьма густеет в глубине домов,
и пудреные волосы старух
из барского напольного трюмо
летят, как белый тополиный пух,
и зреют преисподние миры
под ветхой лакированной доской,
и скифские походные костры
пылают под заснеженной Тверской.
Я знаю этот город наизусть,
он извергает дым и воронье,
он сорок лет готовит, как Прокруст,
мне ложе эталонное мое.
И не слезинка на моих щеках,
но воровского воздуха клеймо,
давай еще про доброго жука,
мне в жилу эта песенка, Жеймо
***
Свет погаснет, станет сном,
наше тело, наше дело
станет сказкой о былом -
всё, как ты того хотела.
Превратимся в старый пруд,
в черноплодную рябину,
наши внуки подрастут,
наши дети их покинут,
на рассвете белым дымом
прилетят в знакомый сад,
тихо нас с тобой обнимут
и листвой зашелестят.
***
Мне приснился сон – тень стоит у дома,
и как будто тень эта мне знакома,
до утра стоит у кривой калитки,
словно деда Глеба принес пожитки,
но войти не хочет, боится сына,
в голове – титановая пластина,
вышитый кисет, портсигар трофейный
и идет от деда душок елейный,
сладкий дух такой, как бывает в церкви,
и глаза у деда совсем померкли, –
он стоит в багровой рассветной славе,
он глядит на дом в ледяной оправе,
на знакомый двор, на кусты рябины,
просит передать дорогому сыну,
чтобы тот простил его ради Бога,
с горя пил он беленькой слишком много,
вот и умер, стало быть, от болезни,
дед мой умолкает и тонет в бездне,
но во тьме горят, предвещая Царство,
там где время сходится и пространство,
в точке одиночества и тоски
дедовы медали, как огоньки.
***
Памяти Герды, драгоценные руки которой
уже никогда не исправят мою тоску,
посвящаются эти дома и безучастный город,
случившийся на веку.
Памяти Герды, сквозь которую падает время
тихо, как будто герань прорастает проем окна,
посвящаются эти слова, и, наравне со всеми,
хлеб и рюмка вина.
И прощаясь с Гердой, которая стала покоем,
теплом и покоем за кромкой льдяных дорог,
Снежная Королева взмахивает рукою,
и начинается снег, колючий, как чертополох...
***
Августовский вьюн,
Золотой огонь
Падает в мою
Тяжкую ладонь.
Нет в природе драм,
Нет в природе бед -
Падает к ногам
Августовский свет.
Так же вот когда
Был еще живым,
Припадал Исус
К рыбакам своим.
Так же было все:
Той же ночи хлад,
Только шелестел
Гефсиманский Сад.
Только предстоял
Смертный путь с крестом -
Радуйся, что мал
В странствии своем.
Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России
1.
Не уезжай из Ниневии –
здесь обретешь бессмертие,
не нарушай благолепие
нашего милосердия.
2.
Легкой светящейся тенью тяжелого
хищного вымаха птиц
с хрустом пронзает сплав меди и олова
желтые головы львиц.
3.
Вечно целовать тебя – слишком мало,
страстно ревновать тебя так нелепо,
львиная охота Ашшурбанипала
с варварскою помпой уходит в небо,
звери попадают под колесницы,
гибнут под ударами длинных копий,
горизонт закатный дрожит, дымится,
на песке расходятся пятна крови,
бледною рукою стены касаясь,
ты стоишь у камня, что служит дверью,
милая, любимая, не уезжай из
междуречья нашего, межреберья,
я теперь хочу, чтобы ты узнала:
больше нет Ниневии здесь и в небе,
львиная охота Ашшурбанипала –
это лишь фигуры на барельефе,
расточились в прах все жители града,
тьма вокруг черней самой лучшей басмы,
не хочу, чтоб ты просыпалась рядом
с черепом царя в погребальной маске.
***
Я входил в пустую комнату
на вокзале без названия.
Мамочки делились опытом
в темном зале ожидания,
как ребеночка прикладывать,
а потом как отлучать,
как соски полынью смазывать
и того не замечать,
что приходят в полнолуние
только волки на пути
и в тряпице ветхой мумию
они держат на груди.
Я входил, куда не велено,
я обманывал конвой,
я любил, где мягко стелено,
время цацкалось со мной,
целовало меня с жадностью,
прогибалось до земли,
на запретной блузке штатовской
розы красные цвели.
***
Покидай пустую комнату,
как полынь, держа во рту,
обретаемую с опытом
ледяную простоту.
Над постелями с вокзалами
от зари и до зари
шевеля губами алыми,
ничего не говори.
Шевели губами алыми,
ничего не говоря,
это будет просто музыка,
бесконечная твоя.
***
Воспоминаний больше нет,
есть только дым воспоминаний,
и в нем - твой тонкий силуэт
над ярусами серых зданий.
Возможно, птицей ты была,
такая маленькая птица,
а тень огромна от крыла,
Возможно, птица умерла,
но образ твоего тепла
летит над каменной столицей.
Возможно, есть на всё ответ,
и всё мучительное - ложно.
- Возможно ли, что смерти нет?
- Возможно, милая, возможно.
***
Засиживайся допоздна,
смотри, покуда сердце бьется,
как медленно идет весна
по краю звездного колодца.
А ежели не для тебя,
а ежели печаль на сердце,
то просто слушай шум дождя
в преддверии любви и смерти.
Ведь точно так же иногда
Господь сидит на кухне где-то
и слышит, как стучит вода
по подоконнику из света.
***
«Луций, зачем ты поехал на север?
Снова я мучаюсь вместе со всеми,
ночь напролет я мечтаю о сне,
что ты забыл в этой дикой стране?
Здесь лишь холмы травяные и лес,
белые мухи слетают с небес,
грязь на дорогах, туманы над морем,
бритты, живущие местью и горем,
Луций Север, ты не выживешь в Йорке,
центурионы свирепы, как волки,
в небе огромная светит луна».
Юлия Домна стоит у окна,
шепчет, как будто слова заклинанья:
«Рим, наше теплое море, свиданья,
дети, что строят дворец из песка,
Луций, в душе моей страх и тоска,
дети твои, Каракалла и Гета,
ждут твоей смерти, им в радость всё это,
делят у смертного ложа страну,
Рим низвергают в раздоры и тьму,
топчут ногами пурпурную тогу,
и ничего я не сделаю им!»
Мертвым, как должно имперскому богу,
Луций Север возвращается в Рим.
***
Квинтилий, бесполезно говорить,
ну да, телеги мы поставим кругом,
но здесь, в ущелье нам не победить,
нас заперли, и дождь врагам на руку,
и тетивы размокли, и в грязи,
бросаясь в бой, скользят легионеры,
и непонятно мне, в какой связи
вот с этим всем вопросы нашей веры
в империю, ее благую цель,
строительство дорог и укреплений,
топор германца проникает в щель
меж шлемом и нагрудником, и в пене
кровавой задыхаются бойцы,
предатели уводят под уздцы
коней и так сдаются в плен германцам,
и нам не будет помощи от Марса,
и взвесит наши головы в мешке
Арминий в своей варварской руке,
и их найдет пустыми, и толпа
ответит громким смехом, и трава
забвения над нашими костями
взойдет в ущелье диком и пустом.
Империя была всего лишь сном,
а мы - лишь сна волшебного рабами,
я знаю, бесполезно говорить,
что завтра всё закончится, Квинтилий,
и что с того, что мы хотели жить,
и что с того, что мы зачем-то жили,
штандарт с быком на алом, меч в руке,
Октавиан, Гамала, на песке
следы от ног любимой, и волна
смывает их, как наши имена.
***
Я осязаю камень, камень тверд
и влажен от холодных брызг фонтана,
я жив еще, а этот камень мертв,
и для меня прозрачен, словно прана.
Я знаю, что гранит есть пустота,
что в этом камне и за этим камнем,
нет ничего, что он - пустая форма.
Проходы в кристаллических решетках
открыты настежь, словно анфилады
господского заброшенного дома,
в них сквозняки, и слыша только эхо
шагов своих, идешь по коридорам,
чрез этот бесконечный лабиринт
ограбленных и выстуженных комнат,
где мамки с франтоватыми детьми,
старухи в разных стадиях маразма,
хозяин дома, дамы и болонки,
и мужики, застывшие в лакейской,
и попадаешь в узкую каморку,
а дальше дверь и выход в черноту.
И что в остатке? Только лишь дыханье
всех тех, кто населяет пустоту.
Кто раз вошел в мою земную жизнь
того потом найду по горстке пепла,
и прах воздушный, и огромный воздух
я наделю знакомыми чертами.
От жизни, что прошла между огней,
останется лишь знание предмета,
и пустота гранита, и над ней -
мелодия, исполненная света.
* * *
В солдатских сапогах священник,
взойдя на кафедру, сказал,
что каждый в этом мире пленник,
я тоже слушал и молчал.
А перед ним на табуретах
стояли разные гробы,
и души пленников отпетых,
освободившись от судьбы,
как бабочки, перелетали
туда, к огням береговым,
и свечки на помин сгорали
и превращались в сизый дым.
За домом дом, за сотней сотня –
исчезли, слившись с темнотой
лишь храм горел в руке Господней,
как будто факел над водой.
***
Четыре года назад
Мечты потемнели от крови моей,
от боли моей потускнели,
родился в России – не хочешь, а пей
и слушай дыханье метели.
Чем горше полынь затяжного дождя,
чем глубже укол расставанья,
тем слаще тебя целовать, уходя,
и в новое верить свиданье.
Я в русскую землю, как в масло, войду
и в пепле древнейшего слоя
височные кости родные найду
и сердце твое золотое.
Как будто я липа, и корни мои
достигли границ православной земли,
как будто тепло и спокойно родне
лежать в заскорузлой моей пятерне,
как будто я черная липа,
и воздуха серая глыба
едва шевелит меж ветвями
закатными плавниками.
***
Слушай, мне нужно выпить.
Здесь, на замерзшей Солянке,
мне всегда не хватает
водки-незамерзайки.
Выйдешь из чебуречной,
и нежно-розовый уиппет,
от ужаса приседая,
жмется к ногам хозяйки.
Здравствуй, мне нужно выпить.
Ты меня не узнала?
Я тот, кого ты любила,
которого целовала.
Здесь еще колокольня стояла
и троллейбус ходил прямо,
и ты меня целовала,
как будто Ева - Адама,
и над нами вороны летали,
и плыла луна золотая,
и мы площадь перебегали,
словно изгнанные из рая.
Дай мне немного денег,
не на водку, но во спасенье,
я отдам тебе в понедельник,
если будет оно, воскресенье.
***
Ты не спасаешь самолеты,
потом, наверное, пилоты
перед Тобой стоят, молчат,
не говорят про неполадки.
Что дети? Розовые пятки,
в линейку школьные тетрадки,
воронка, снег, фрагменты тел,
Ты сам, конечно, не хотел,
Ты не хотел, так получилось,
и что теперь, скажи на милость?
Куда их всех, погибших наших,
и где теперь младенец скажет
счастливой матери «Агу»?
Пока курсанты в снежной каше
их собирают по куску.
***
Она поет про доброго жука
в индустриальном городе Магог
и Гарина прозрачная рука
касается ее холодных щек.
О том, как выжить всем смертям назло
она поет на ящике пустом
и битое зеленое стекло
хрустит под эфемерным каблучком,
и тьма густеет в глубине домов,
и пудреные волосы старух
из барского напольного трюмо
летят, как белый тополиный пух,
и зреют преисподние миры
под ветхой лакированной доской,
и скифские походные костры
пылают под заснеженной Тверской.
Я знаю этот город наизусть,
он извергает дым и воронье,
он сорок лет готовит, как Прокруст,
мне ложе эталонное мое.
И не слезинка на моих щеках,
но воровского воздуха клеймо,
давай еще про доброго жука,
мне в жилу эта песенка, Жеймо
***
Свет погаснет, станет сном,
наше тело, наше дело
станет сказкой о былом -
всё, как ты того хотела.
Превратимся в старый пруд,
в черноплодную рябину,
наши внуки подрастут,
наши дети их покинут,
на рассвете белым дымом
прилетят в знакомый сад,
тихо нас с тобой обнимут
и листвой зашелестят.
***
Мне приснился сон – тень стоит у дома,
и как будто тень эта мне знакома,
до утра стоит у кривой калитки,
словно деда Глеба принес пожитки,
но войти не хочет, боится сына,
в голове – титановая пластина,
вышитый кисет, портсигар трофейный
и идет от деда душок елейный,
сладкий дух такой, как бывает в церкви,
и глаза у деда совсем померкли, –
он стоит в багровой рассветной славе,
он глядит на дом в ледяной оправе,
на знакомый двор, на кусты рябины,
просит передать дорогому сыну,
чтобы тот простил его ради Бога,
с горя пил он беленькой слишком много,
вот и умер, стало быть, от болезни,
дед мой умолкает и тонет в бездне,
но во тьме горят, предвещая Царство,
там где время сходится и пространство,
в точке одиночества и тоски
дедовы медали, как огоньки.
***
Памяти Герды, драгоценные руки которой
уже никогда не исправят мою тоску,
посвящаются эти дома и безучастный город,
случившийся на веку.
Памяти Герды, сквозь которую падает время
тихо, как будто герань прорастает проем окна,
посвящаются эти слова, и, наравне со всеми,
хлеб и рюмка вина.
И прощаясь с Гердой, которая стала покоем,
теплом и покоем за кромкой льдяных дорог,
Снежная Королева взмахивает рукою,
и начинается снег, колючий, как чертополох...
***
Августовский вьюн,
Золотой огонь
Падает в мою
Тяжкую ладонь.
Нет в природе драм,
Нет в природе бед -
Падает к ногам
Августовский свет.
Так же вот когда
Был еще живым,
Припадал Исус
К рыбакам своим.
Так же было все:
Той же ночи хлад,
Только шелестел
Гефсиманский Сад.
Только предстоял
Смертный путь с крестом -
Радуйся, что мал
В странствии своем.
Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России