alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Categories:

Дмитрий Мельников в "Новых Известиях" - завершение подборки..

***

1.

Не уезжай из Ниневии –

здесь обретешь бессмертие,

не нарушай благолепие

нашего милосердия.

2.

Легкой светящейся тенью тяжелого

хищного вымаха птиц

с хрустом пронзает сплав меди и олова

желтые головы львиц.

3.

Вечно целовать тебя – слишком мало,

страстно ревновать тебя так нелепо,

львиная охота Ашшурбанипала

с варварскою помпой уходит в небо,

звери попадают под колесницы,

гибнут под ударами длинных копий,

горизонт закатный дрожит, дымится,

на песке расходятся пятна крови,

бледною рукою стены касаясь,

ты стоишь у камня, что служит дверью,

милая, любимая, не уезжай из

междуречья нашего, межреберья,

я теперь хочу, чтобы ты узнала:

больше нет Ниневии здесь и в небе,

львиная охота Ашшурбанипала –

это лишь фигуры на барельефе,

расточились в прах все жители града,

тьма вокруг черней самой лучшей басмы,

не хочу, чтоб ты просыпалась рядом

с черепом царя в погребальной маске.




***

Я входил в пустую комнату

на вокзале без названия.

Мамочки делились опытом

в темном зале ожидания,

как ребеночка прикладывать,

а потом как отлучать,

как соски полынью смазывать

и того не замечать,

что приходят в полнолуние

только волки на пути

и в тряпице ветхой мумию

они держат на груди.

Я входил, куда не велено,

я обманывал конвой,

я любил, где мягко стелено,

время цацкалось со мной,

целовало меня с жадностью,

прогибалось до земли,

на запретной блузке штатовской

розы красные цвели.

***

Покидай пустую комнату,

как полынь, держа во рту,

обретаемую с опытом

ледяную простоту.

Над постелями с вокзалами

от зари и до зари

шевеля губами алыми,

ничего не говори.

Шевели губами алыми,

ничего не говоря,

это будет просто музыка,

бесконечная твоя.

***

Воспоминаний больше нет,

есть только дым воспоминаний,

и в нем - твой тонкий силуэт

над ярусами серых зданий.

Возможно, птицей ты была,

такая маленькая птица,

а тень огромна от крыла,

Возможно, птица умерла,

но образ твоего тепла

летит над каменной столицей.

Возможно, есть на всё ответ,

и всё мучительное - ложно.

- Возможно ли, что смерти нет?

- Возможно, милая, возможно.

***

Засиживайся допоздна,

смотри, покуда сердце бьется,

как медленно идет весна

по краю звездного колодца.

А ежели не для тебя,

а ежели печаль на сердце,

то просто слушай шум дождя

в преддверии любви и смерти.

Ведь точно так же иногда

Господь сидит на кухне где-то

и слышит, как стучит вода

по подоконнику из света.

***

«Луций, зачем ты поехал на север?

Снова я мучаюсь вместе со всеми,

ночь напролет я мечтаю о сне,

что ты забыл в этой дикой стране?

Здесь лишь холмы травяные и лес,

белые мухи слетают с небес,

грязь на дорогах, туманы над морем,

бритты, живущие местью и горем,

Луций Север, ты не выживешь в Йорке,

центурионы свирепы, как волки,

в небе огромная светит луна».

Юлия Домна стоит у окна,

шепчет, как будто слова заклинанья:

«Рим, наше теплое море, свиданья,

дети, что строят дворец из песка,

Луций, в душе моей страх и тоска,

дети твои, Каракалла и Гета,

ждут твоей смерти, им в радость всё это,

делят у смертного ложа страну,

Рим низвергают в раздоры и тьму,

топчут ногами пурпурную тогу,

и ничего я не сделаю им!»

Мертвым, как должно имперскому богу,

Луций Север возвращается в Рим.

***

Квинтилий, бесполезно говорить,

ну да, телеги мы поставим кругом,

но здесь, в ущелье нам не победить,

нас заперли, и дождь врагам на руку,

и тетивы размокли, и в грязи,

бросаясь в бой, скользят легионеры,

и непонятно мне, в какой связи

вот с этим всем вопросы нашей веры

в империю, ее благую цель,

строительство дорог и укреплений,

топор германца проникает в щель

меж шлемом и нагрудником, и в пене

кровавой задыхаются бойцы,

предатели уводят под уздцы

коней и так сдаются в плен германцам,

и нам не будет помощи от Марса,

и взвесит наши головы в мешке

Арминий в своей варварской руке,

и их найдет пустыми, и толпа

ответит громким смехом, и трава

забвения над нашими костями

взойдет в ущелье диком и пустом.

Империя была всего лишь сном,

а мы - лишь сна волшебного рабами,

я знаю, бесполезно говорить,

что завтра всё закончится, Квинтилий,

и что с того, что мы хотели жить,

и что с того, что мы зачем-то жили,

штандарт с быком на алом, меч в руке,

Октавиан, Гамала, на песке

следы от ног любимой, и волна

смывает их, как наши имена.

***

Я осязаю камень, камень тверд

и влажен от холодных брызг фонтана,

я жив еще, а этот камень мертв,

и для меня прозрачен, словно прана.

Я знаю, что гранит есть пустота,

что в этом камне и за этим камнем,

нет ничего, что он - пустая форма.

Проходы в кристаллических решетках

открыты настежь, словно анфилады

господского заброшенного дома,

в них сквозняки, и слыша только эхо

шагов своих, идешь по коридорам,

чрез этот бесконечный лабиринт

ограбленных и выстуженных комнат,

где мамки с франтоватыми детьми,

старухи в разных стадиях маразма,

хозяин дома, дамы и болонки,

и мужики, застывшие в лакейской,

и попадаешь в узкую каморку,

а дальше дверь и выход в черноту.

И что в остатке? Только лишь дыханье

всех тех, кто населяет пустоту.

Кто раз вошел в мою земную жизнь

того потом найду по горстке пепла,

и прах воздушный, и огромный воздух

я наделю знакомыми чертами.

От жизни, что прошла между огней,

останется лишь знание предмета,

и пустота гранита, и над ней -

мелодия, исполненная света.

* * *

В солдатских сапогах священник,

взойдя на кафедру, сказал,

что каждый в этом мире пленник,

я тоже слушал и молчал.

А перед ним на табуретах

стояли разные гробы,

и души пленников отпетых,

освободившись от судьбы,

как бабочки, перелетали

туда, к огням береговым,

и свечки на помин сгорали

и превращались в сизый дым.

За домом дом, за сотней сотня –

исчезли, слившись с темнотой

лишь храм горел в руке Господней,

как будто факел над водой.

***

Четыре года назад

Мечты потемнели от крови моей,

от боли моей потускнели,

родился в России – не хочешь, а пей

и слушай дыханье метели.

Чем горше полынь затяжного дождя,

чем глубже укол расставанья,

тем слаще тебя целовать, уходя,

и в новое верить свиданье.

Я в русскую землю, как в масло, войду

и в пепле древнейшего слоя

височные кости родные найду

и сердце твое золотое.

Как будто я липа, и корни мои

достигли границ православной земли,

как будто тепло и спокойно родне

лежать в заскорузлой моей пятерне,

как будто я черная липа,

и воздуха серая глыба

едва шевелит меж ветвями

закатными плавниками.

***

Слушай, мне нужно выпить.

Здесь, на замерзшей Солянке,

мне всегда не хватает

водки-незамерзайки.

Выйдешь из чебуречной,

и нежно-розовый уиппет,

от ужаса приседая,

жмется к ногам хозяйки.

Здравствуй, мне нужно выпить.

Ты меня не узнала?

Я тот, кого ты любила,

которого целовала.

Здесь еще колокольня стояла

и троллейбус ходил прямо,

и ты меня целовала,

как будто Ева - Адама,

и над нами вороны летали,

и плыла луна золотая,

и мы площадь перебегали,

словно изгнанные из рая.

Дай мне немного денег,

не на водку, но во спасенье,

я отдам тебе в понедельник,

если будет оно, воскресенье.

***

Ты не спасаешь самолеты,

потом, наверное, пилоты

перед Тобой стоят, молчат,

не говорят про неполадки.

Что дети? Розовые пятки,

в линейку школьные тетрадки,

воронка, снег, фрагменты тел,

Ты сам, конечно, не хотел,

Ты не хотел, так получилось,

и что теперь, скажи на милость?

Куда их всех, погибших наших,

и где теперь младенец скажет

счастливой матери «Агу»?

Пока курсанты в снежной каше

их собирают по куску.

***

Она поет про доброго жука

в индустриальном городе Магог

и Гарина прозрачная рука

касается ее холодных щек.

О том, как выжить всем смертям назло

она поет на ящике пустом

и битое зеленое стекло

хрустит под эфемерным каблучком,

и тьма густеет в глубине домов,

и пудреные волосы старух

из барского напольного трюмо

летят, как белый тополиный пух,

и зреют преисподние миры

под ветхой лакированной доской,

и скифские походные костры

пылают под заснеженной Тверской.

Я знаю этот город наизусть,

он извергает дым и воронье,

он сорок лет готовит, как Прокруст,

мне ложе эталонное мое.

И не слезинка на моих щеках,

но воровского воздуха клеймо,

давай еще про доброго жука,

мне в жилу эта песенка, Жеймо

***

Свет погаснет, станет сном,

наше тело, наше дело

станет сказкой о былом -

всё, как ты того хотела.

Превратимся в старый пруд,

в черноплодную рябину,

наши внуки подрастут,

наши дети их покинут,

на рассвете белым дымом

прилетят в знакомый сад,

тихо нас с тобой обнимут

и листвой зашелестят.

***

Мне приснился сон – тень стоит у дома,

и как будто тень эта мне знакома,

до утра стоит у кривой калитки,

словно деда Глеба принес пожитки,

но войти не хочет, боится сына,

в голове – титановая пластина,

вышитый кисет, портсигар трофейный

и идет от деда душок елейный,

сладкий дух такой, как бывает в церкви,

и глаза у деда совсем померкли, –

он стоит в багровой рассветной славе,

он глядит на дом в ледяной оправе,

на знакомый двор, на кусты рябины,

просит передать дорогому сыну,

чтобы тот простил его ради Бога,

с горя пил он беленькой слишком много,

вот и умер, стало быть, от болезни,

дед мой умолкает и тонет в бездне,

но во тьме горят, предвещая Царство,

там где время сходится и пространство,

в точке одиночества и тоски

дедовы медали, как огоньки.

***

Памяти Герды, драгоценные руки которой

уже никогда не исправят мою тоску,

посвящаются эти дома и безучастный город,

случившийся на веку.

Памяти Герды, сквозь которую падает время

тихо, как будто герань прорастает проем окна,

посвящаются эти слова, и, наравне со всеми,

хлеб и рюмка вина.

И прощаясь с Гердой, которая стала покоем,

теплом и покоем за кромкой льдяных дорог,

Снежная Королева взмахивает рукою,

и начинается снег, колючий, как чертополох...

***

Августовский вьюн,

Золотой огонь

Падает в мою

Тяжкую ладонь.

Нет в природе драм,

Нет в природе бед -

Падает к ногам

Августовский свет.

Так же вот когда

Был еще живым,

Припадал Исус

К рыбакам своим.

Так же было все:

Той же ночи хлад,

Только шелестел

Гефсиманский Сад.

Только предстоял

Смертный путь с крестом -

Радуйся, что мал

В странствии своем.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России
Tags: Дмитрий Мельников, Новые Известия, подборка, поэт о поэтах, стихи
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments