alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Андрей Гришаев: "В своих скитаньях, малых и больших, претили мне и бегство, и погоня" - окончание

Плащ

Никто не видел, где я оставил плащ?

Там ещё сидел человек и читал газету.

Там ещё голубь впивался в сухой батон.

И красный мяч покатился.

Небо хмурится, надвигается дождь.

Человек докуривает сигарету.

Брошенный и ненужный батон.

Мяч у урны остановился.

Газета взлетает вверх, поднимается мяч.

Батон лениво описывает окружность.

Рукава простёр в обе стороны дешёвый плащ.

Небо отражается в лужах.

Я замираю и чувствую: всё пройдёт.

Всё, что потеряно, опрокинется и прольётся.

Человек закуривает. Дождь уже не идёт.

Забытый плащ освещается солнцем.

Ракушка

На лужайке дети играют в бадминтон.

Наигравшись досыта, бросят, а потом —

Скидывая майки, к речке побегут.

Синее и белое расплескалось тут.

А потом — не знаю что: дождик, а потом —

Речка опрокинутая, молнии и гром.

А потом — прощение, а потом — весна.

Белым светом жизнь моя вся озарена.

А потом вдруг вспомнится: ты стоишь в дверях.

Тихо улыбаешься, тихо говоря:

Я уже соскучилась, я уже пришла.

Посмотри, какую я ракушку нашла.

Это окно

Мама моя, благословляю твой ненадёжный и долгий покой.

Ты стоишь у окна и машешь мне вслед рукой.

Вся наша жизнь скучна, длинна, надеждой освещена,

И бесполезнее, и милосерднее, чем это «яблоко на».

Усатый водитель, прими меня и отвези на вокзал.

Ночные улицы прячут огни, усталые видя глаза.

И мир, полный людей и машин, следствий и их причин,

Так бережен к человеку, когда тот остается один.

Ни слова о прошлом. Мы полетим. Он сядет. Она вздохнёт.

И будущий сын, обернувшись, скажет: ничего, и это пройдёт.

И это окно, где не гаснет свет, где вечный твой силуэт —

Надежда, которой, в сущности, нет, и время, которого нет.

Красный бант

Поправляя красный бант, она говорила:

Не забудь, я у тебя одна.

А как-то, нетрезвая, вдруг сказала: Милый.

А в ответ — тишина.

Это мышка ручная или жизнь моя с красным бантом,

Или песня в ночи.

Или старая ведьма с фальшивым в кольце брильянтом —

Но ты просто молчи.

И тогда они все соберутся, подожмут губы, упакуют вещи:

Ах, такой-сякой.

Ты один. На полу, у порога красный бант опустевший.

Прикоснись рукой.

Птица

Жизнь — это не только мыши.

Это еще и птица.

Так говорит мой серьёзный домашний кот.

Он просится на руки.

Он ласков и осторожен.

Он приучил меня полюбить молоко.

Так вот, о птице.

Вряд ли кот ошибается.

Жизнь — это не только мыши. Это летящая над пеленой

Сильная птица.

Движение перьев и плоти.

Грустное наше счастье. Берег и смысл мой.

Свет мой песня

В речке, в речке, как по небу,

Золотые кружева.

Что ты рыщешь, свет свирепый?

Жизнь моя ещё жива.

Ты с фонариком тревожным

Мне навстречу не ходи.

Я любуюсь невозможной

Песней у меня в груди.

Только свет мне отвечает:

Ухом ты ко дну приник.

Слышишь, как вода качает

Колокольный твой язык?

Рублик

Лицо в газете. Криминальные хроники.

Типографский недобрый взгляд.

Крошки, рассыпанные на подоконнике,

Мелкой бедой блестят.

Свет заоконный приходит в движение:

Смещение, интервал.

Это кружение? Нет, это крушение.

Так диктор вчера сказал.

Внизу, во дворе, бьётся голубь свадебный,

Клетку открой: летит.

Меж хлебными крошками рублик найденный,

Как нож, как война, блестит.

Имя, адрес

Где эта комната, в которой я всё оставил?

Телефонную книжку, с записями тетрадь.

Дом распланирован странно, почти без правил:

Санузел, кухня, санузел ещё, кровать.

Окошко выходит на лестничную площадку,

В объедках копается рыжий соседский кот.

Издалека чей-то голос: «…ещё нашатырь и ватку.»

Сдавленный смех. В трубах вода течёт.

Вспомнить, как всё начиналось. Было почти что счастье.

Было: весна, тёплый ранец, двенадцать, тринадцать лет.

Жаркий батон, разрываемый враз на части.

Косо натянутый жёлтый упругий свет.

Первое в жизни море, белое, золотое.

Мама в купальнике и чебурек в песке.

Красное, синее, жёлтое, голубое.

Время вне времени, пляшущее на волоске.

По коридору, налево, налево, прямо.

Сквозь проходную комнату: это здесь.

Лечь на тюки посреди неживого хлама,

Книжку открыть, чье-то имя, адрес прочесть.

Ты город

Ты листья и камни. Ты город, сошедший к реке.

Ты шелест реки. Ты кузнечик в бумажной руке.

Ты горы свернул, ты устал, покачнулся и сел.

Смотри: иноземцы стыдливо идут по росе.

Их тонкая поступь, их странная разная речь,

Кротовьи глаза и фигуры, лишённые плеч,

Напомнят какое-то время в усталой груди,

Где ты был ребёнком, и небо текло впереди.

Наверное, есть далеко тектонический сдвиг

И море в разломе, которое ты не постиг,

И парус на море, светящийся страшной бедой,

Которую тихим кузнечиком носишь с собой.

Миг

Всё проходит. Как вода и дым.

Что-то есть — и нету.

Человек проснётся. Рядом с ним

Женщина затушит сигарету.

И будильник тут же зазвонит.

Вялою накрыв его рукою,

Человек задумчиво лежит.

В этом что-то есть уже такое,

Что знакомо каждому из нас:

Вид предполагаемой утраты.

Мыло, соль и спички про запас.

Малое, чем были мы богаты.

И — на женском узеньком плече

Шрамик, до волнения знакомый.

Смерть и ветер в солнечном луче.

Миг надежды, как бы незаконный.

История поехала вперёд…

История поехала вперёд.

Я в куцей непростого цвета куртке

Влачусь за папой на большой парад.

От папы сильно пахнет алкоголем.

Я апельсин ем и бросаю шкурки

И наслаждаюсь, в общем-то, раздольем.

Годами позже, в августе в Крыму

На дне рожденья девочки соседской

Жую бисквит. Желаю одного:

Уединиться с Тасею в кладовке.

Но, не найдя на то причины веской,

Пускаюсь на интриги и уловки.

Ещё пять лет — и первая любовь

Взаимная. И первое распутство.

Я становлюсь печально молчалив,

Пью пиво и отращиваю чёлку.

Похмельные друзья и институтство,

Диплом, положенный с презрением на полку.

Я всё хочу о чём-то рассказать.

Но всякий раз мораль я забываю.

Волна несётся. Тянет говорить.

Мы были веселы и в чём-то превосходны.

Бисквиты в августе и апельсины в мае,

Всё тихо и цветно. Всё будто мир подводный.

Жак Ив Кусто был в этом деле прав,

Когда за детством в море погружался.

Я верю: там и первая любовь,

И папины шаги в пылу парада…

Ну вот, я плачу. Я не удержался.

А говорили ж: вспоминать не надо.

О ветвях

В них сумрак вечером и небо — в ноябре,

Биенье солнца в августовский полдень.

В какой ты не окажешься дыре,

В какой бы незначительной из родин,

Пусть, возвращаясь ночью из пивной,

Налево смотришь: видишь эти ветви

И, вдребезги разбитый и больной,

Ты, как они, колеблешься от ветра.

И сухость их, приятная руке,

Ложащаяся в сердце невесомость,

Вблизи и, присмотревшись, вдалеке —

Такая неприметная особость:

Не утешенье горечи твоей,

Не даже мимолётная отрада.

Минутное стоянье у дверей

Твоей рукою запертого сада.

***

Отклонение от курса

Вот маячит винный магазин

Я в нетрезвые шаги переобулся

И лечу на выставку один

А на выставке, среди картин и стульев

Женщины порхают и воркуют

Мышки-девушки сверкают и снуют

Взгляды осторожные дают

Как трамвай идет по рельсам

Чуть звеня и чуть летя

Я притрагиваюсь к креслам

И волнуюсь как дитя

Заключенным в золотую раму

Пьяных и влюбленных не понять

Я из кресла бархата воспряну

Чтоб шаги неслышные догнать

***

Здесь не надо

Здесь люди сидят

Электрически злые

В что за ад эти глазки глядят

Как цветки полевые

В что за рай эти руки летят

Оставляя следы ножевые

***

Господи во тьме старинной

Ты ли свет

Или ты огонь неумолимый

Или тебя нет

Где ты есть, к созданию причастный

Камня, ветки, льва

Ко всему на свете безучастный

Мыслимый едва

За столом напротив ты сидела

За столом напротив ты сидел

И спокойно на меня глядела

И спокойно на меня глядел

Бабочка вдруг в комнату влетела

Пошлость мира, пошлость слов и дел

Незаметно умирает камень

Ветка, пламя, лев

Входишь ты, беззвучными шагами

Пустоту и смерть преодолев

Дальше все зачеркнуто. Пора

С саночками ехать со двора.

***

Будь у меня место, за которое я расплатился жизнью

Уютное, спокойное, с книгой и облачком когда надо

Я бы дважды подумал, хочу ли я подселять кого-то

Сына, растерявшего память о детстве

Друга с амбициями даже после смерти

Грёзу юных лет, не раз побывавшую в жёнах?

Я люблю вас всех и мне никого не надо

Я при жизни мало смотрел на птиц обычных

На их перья, оперённые светом

Я при жизни мало смотрел на хороших поэтов

На их перья, оперённые светом

Я при жизни в зеркало мало смотрелся

Хорошо, что сейчас во всем отражаюсь

Мне при жизни явили деревья свои души

Спасибо им за это

В новом тихом месте, оплаченном жизнью

Я узнал вас, дорогие деревья мои

Мне при жизни трава показала

Лишь неподобную часть

Был я слепцом, ощупавшим хобот слона

Так вот ты какая, трава

Трудно к тебе привыкать

Но и на новой тебе спать научусь

Мы заснём:

Я и память моя о сыне

Неустрашимом, упрямом, хохочущем

Я и память моя о друзьях

Ищущих и пропадающих в поиске бесследно

Я и память моя о жене и прочих жёнах

Существующих вечно в эротических снах

Облако набухает дождём

Скоро будет дождь

Облако наполняется звуком

Скоро будет дождь

Облако наполняется.

***

Восемнадцать процентов заряда осталось

Бросить и не писать

Или все же и все же – жизнь прожита, показалась?

Как мягка и весома

Супружеская кровать

Так и тянет из дома

На гору взбежать, воевать

Ноября эти ломкие стебли

Семнадцать

А какой открывается вид

Свиток нежной окрайны из леса и воздуха свит

Мне – семнадцать

А тебе – пятнадцать на вид

Возникает в руке твоей темное пиво

А затем из воздуха темной воды

Остальная являешься ты

Пить внимательно, неторопливо

Неподвижного леса ввиду

Выбрав тонкую в небе звезду

Я усталый старик, а ты ангел

Тринадцать, двенадцать, и я не уйду

Где-то шесть или пять звезд на небе осталось

Лететь

Человеческим шаром с горы, наслаждаясь

Как жизнь или смерть

Входит в воздух ноябрьский назад

Охваченный лесом

И это ли, друг мой, не ад?

Пусть и ад, но осенен, небесен.

***

Что в раю одиноко -

Там дерево или жена,

Что лежит одиноко,

В раю никому не нужна,

Что растёт одиноко

В отцовском на ветках пальто,

Чтоб подняться высоко,

Как не поднимался никто.

А с вершины не рая,

А с вершины того, что в раю,

Я себя понимаю,

Вижу жалкую душу свою,

На себя примеряю,

И частушки с верхушки пою.

На газетные строчки

Разбежавшись, на буквы, летя

По-над раем по кочкам,

По-над раем скабрёзно шутя,

Вдруг себя обнимаю, как дочку,

Как в жару скарлатины дитя.

***

Зима, о, пешеходы твои в пуховиках

О, снег витающий, гаражи слиты с пейзажем

О, дети твои с руками в снеговиках

Где шар оживает, овощем вдруг украшен

О, снег опять, я в московском опять метро

Бреду под тобой, о, выпавшее наследство

С подземной зоркостью вглядываясь в это о

О - как окно открытое чтоб вслушаться и всмотреться

Воткнуться в сосны за городом, о, пройти

Дорожкой протоптанной пенсионерами леса

О, у, и краткое, тэ, и, уйти

О, сладкого воздуха невидимая завеса

***

Взошёл огромный хлеб

И так тепло вокруг

Узлы молочных рек

И память добрых рук

В один слились кувшин

Который до небес

И мир так неделим

Но человек исчез

Живая благодать

По воздуху плывёт

Кому её отдать

Кого она найдёт

Не думай заслужил

Её ты или нет

А просто если жив

Подставь лицо под свет

А если ты исчез

То травы до небес

Ступай в прозрачный лес

С надеждой или без

***

Ёжик мой, о как ты затопочешь

Гневными пяточками к двери

Когда меня, твоего похитителя и кормильца

Уводят под руки уже увели

Как ты распадешься на не хочу и думать

В опечатанной квартире сгинув, один

На игольчатую неровную шубку

Сам себе приёмыш и господин

Когда новые владельцы в собачьих шубах

Въедут и собака их зарычит

На твою смиренную вечную шубку

Огонь в квартирах следователей возгорит

Он будет гореть невидимо всё сжигая

Их книги законов их лица их сытый вой

Они будут жить в огне твоего колючего гнева

В огне моей памяти о тебе брат мой

***

Лев притаился в зеркале в коридоре

Ребенку страшно туда идти

Но ему нужно в ванну, там горы и море

И белый корабль на полпути

В темноте, распластанной до блеска

В темном блеске, который есть ужас глаз

Лев убийственный и не только детский

Он казнит ребенка, а после – нас

Ужас ужас – и на этом пустом отрезке

Где мерцают черточки и крючки

То болтаемся, как сорванные занавески

То смыкаемся в солнечные пучки

***

Марсианин к зеркалу подходит

Вынимает бритвенный станок

По щеке всухую им проводит

(Я смотрю, как он им водит, водит,

И земля уходит из-под ног)

Мне приснился мой отец, он песню

Пел, стаканчиком звенел

Говорил: тринадцатую пенсию

У них выбить и спустить сумел

Песня дребезжит и прерывается

Чтобы солнечный глоток впустить

Марсианин с бритвой как-то мается

Отраженье брить или не брить?

В сон опять войдешь, а там молчание

Увели притихшего отца

Солнце преломляется в стакане

Спой мне песню до конца

***

Я пишу тебе, вспоминая вечно летящего

Воробья над крышей, всё заросло травой

Я пишу из убывающего, ненастоящего

В воплотившийся наново город твой

Десять лет тебя не было, и, в тебе усомнившийся

Пятилетний внук на детском своём листке

Имя твоё рисует, к тебе склонившийся

Рукав свитерка его перемазан в желтке

Помогал ли строить его, вызвал из тьмы в окольную?

По ночам вагоны ли света сам разгружал?

Только город твой – здесь, живой ты и смотришь в сторону

Там где в спальном районе темнеет пустой вокзал

Ты зайдёшь в пустой магазин и сам расплатишься

Сам пробьёшь себе чек и положишь пива в пакет

А потом, в квартире, за книгой, попьёшь и расслабишься

Я не знаю, хотел бы ты, но нас здесь нет

Нет ни нас, и прости, что так получается

Я умом понимаю, что и ты же ведь чей-то сын

Никого больше в городе нет, ночь не кончается

Но, возможно, ты так и хотел бы – побыть один?

Эти глыбы домов, мосты, нежилые здания

Эти тысячи тонн, брошенные в пустоту

Это ты для себя живого или мне в назидание?

Сейчас допишу и в сад за сыном пойду

Воздух будет морозным, и у людей при дыхании –

У любого прохожего – пар серебристый летит

Я прощаюсь с тобой, проживём и без свидания

Солнце завтра взойдёт и наши места осветит

***

О, печаль,

О, птичка на проводе.

Золотая даль,

И близкое в золоте.

Ягоду сорвёшь -

И тает, и таяло,

Таяло когда-то, да все растаяло.

Вот оно, настоящее,

Между сорвёшь и таяло,

Каменное, молчащее,

И летишь по проводу.

Что же ты со мною – ушла, оставила.

Я звоню по поводу…

Облака большие,

Небо движется,

Лес внезапный

Выплывает из золота,

Тени опускаются,

Легче дышится

На окраине большого города.

***

Веет ветер, веет, веет

Над осеннею землёй,

Здесь и шапка не согреет,

И торопишься домой

Мимо почты, школы мимо

И в подъезд скорее – юрк,

А в квартире пахнет мылом,

В ванну вылезешь из брюк

И занежишься до дрожи

В тёплой масляной воде,

Только ветер всё же, всё же

Здесь, а более – нигде.

Не на улице осенней,

Не над крышей жестяной -

Рядом – в комнате соседней,

За картонною стеной.

***

На свете нет плохих вещей

На свете есть плохие вещи

Они неявны и зловещи

Как, скажем, тени от клещей

На свете нет плохих клещей

И ржавый гвоздь со скрипом вынут

И ржавый клюв опять разинут

И смотрят в сердце всех вещей

Гори, порядок мировой

О том, что все всегда проходит

И гвоздь сам из стены выходит

И падает вниз головой

***

На юге страны гранаты цветут,

По югу страны солдаты идут,

Весёлые песни поют.

Раздавишь гранат — сок течёт по руке.

Раздавишь гранат — кровь плывёт по реке.

Затихла война вдалеке.

И странно и весело просто не быть.

В прозрачную воду войти и забыть.

Пилотку в траве обронить.

Смотри, не спускай с меня пристальных глаз.

Смотри на лежащих и радостных нас.

Ты спас меня, знаю, ты спас.

***

Ветхая память моя,

Тёплое одеяло.

Я буду в таких краях,

Где ты ещё не бывала.

Я буду в таких краях,

Где ты никогда не будешь.

Где не согреешь и не осудишь.

Я буду там,

Где только огонь и пепел.

Там,

Где день тонок и светел.

Где что-то вроде шуршанья

Иглы патефона

Или молчанья

В динамике телефона.

***

У него в кармане зажигалка и коробок.

К бывшей жене он идёт, дядя в плаще.

Там угрюмый пацан, огрызающийся на «сынок».

Они пьют чай и не о чём вообще.

Ни о чём, будто не было этих лет.

Та же осень, облетающий клён в окне,

Тот же диван, тот же зелёный плед.

Та же кошка, но нет, показалось мне.

Она всё помнила: две ложечки сахара, пастила…

Спросила про Надю… «Настя», — поправил он.

И прежняя кошка (та, которая умерла)

К ногам приникла под ложечки тихий звон.

***

Мне приснился сон, что страны моей больше нет.

Есть леса и трущобы и гигантская автотрасса.

Города обесточены. Дикий и жёлтый свет,

Длинный свет фонарей летящих во тьме камазов.

Что случилось — неясно. Кризис или война.

Или то и другое. В общем, страну накрыло.

Между тем в деталях чёрная даль видна.

Инфракрасное зрение — чтобы всё видно было.

И все звуки стали издалека слышны

(У людей изменилось также устройство уха)

Так, что слышно даже потрескивание тишины,

Неживая возня почти на пределах слуха.

И мне стало обидно, что вижу я всё, что есть.

А того, чего больше нет, — мне увидеть не дали,

Ни великой страны, без которой так пусто здесь,

Ни волшебных людей, которыми мы не стали.

***

Мы в белый сад вошли -

Там облако созрело,

Мы бережно его сорвали и несли.

Оно лежало на носилках и белело.

Я муравей, и я имею тело,

Я отсвет на плече – я тоже тело,

Я просто слово – тело, тело, тело,

Какой прекрасный сон.

Мы положили облако на стол,

Но стол не выдержал, и пол, и подпол...

Мой брат троюродный хватил тарелку об пол,

Чтоб песня, а не стон.

И песня поплыла над пустотой над садом,

Над пустотой над облаком в саду.

Мы вот туда пойдем, но будем на виду,

Троюродный наш брат, дуди в дуду,

Прекрасный отсвет, проводи нас взглядом.

***

Я сказал: «замри, минута»,

Но она не замерла.

Растянулась почему-то,

Покружила и ушла.

Только ты ещё стояла

У раскрытого окна,

И сверкало одеяло,

И светилась тишина.

Я запомню ту минуту.

Нет, не первую, а ту,

Что собой связала будто

И печаль, и красоту.

Ту, которую не звал я,

Не упрашивал: «замри!»

Потому не опоздала,

Потому всегда внутри.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России
Tags: Андрей Гришаев, Новые Известия, стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments