alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Categories:

Павел Лукьянов в "Новых Известиях" - завершения.

***

Тёплый лежит на постели, бегает мягкая кошка,

тёплый смотрит и слышит: на кухне его родные:

жена постаревшая тоже, дочь и чужой молодой.

Голоса — то один, то трое — поскорей бы уже поделили.

Телевизор цветной убийца показывает только счастье,

становится кем-то четвёртым, кто лишний всегда и нужный.

Платок укрывает пояс, подушка упёрлась в горло, и тёплому — слишком тепло.

становится жарко и мокро, но только кричать стыдно, но только лежать видно,

но то ли едят так долго на кухне святая тройка.

За телом большим и прошедшим заходят во сне друзья.

пока трое на кухне стрекочут, тёплый смотрит до потолка.

А оттуда становится видно, а на кухне прислушались тихо,

тёплый смотрит на качели снизу. такты, чужие такты.

Трижды трое, услышав будто, впопыхах вперемежку с мамой

забегают,

и в комнате тёплой кошка ходит неприлично живая

***

небо — моя каска, кровь голубых беретов,

боевики присели и запустили комету.

бой начинает рыкать, свадьба зовёт генерала,

нам полагается выжить, только приказа мало,

есть запредельный график: Владимир, Кузьма, Антон:

в таком несуразном порядке мы по грибы идём,

чтобы поймать дуру, которая, впрочем, пуля,

чтобы мгновенно жениться, жизнь промелькнув всуе

***

глаза голубые домов, дворов заливные лекала,

уборщица с палкой из рук над каждой бумажкой молчала.

смотритель набил голубей в кишащую ими коробку,

сапог у подвала стоял, меняясь старухой на водку,

собака лежала одна, другая стояла и пела,

в кустах заседал воробей, девчонка над лужей висела,

ботинщик наделал подошв и начал любимую склейку,

старик президента ругал, сутуло присев на скамейку —

наборы коробок-дворов, набитых случайной конфетой,

лежат на буфете Москвы, пустея за каждым обедом

мои стихи о Советской Родине

1

здравствуй, страна, я — твой: как колосок — худой,

но — собери миллион — и обнаружишь строй.

в этом строю родном, в этом краю земли

самые длинные дни: сколько захочешь — бери,

делай из нас венки, хочешь — пеки хлеба,

эта — моя земля, значит — моя судьба.

мы на войну встаём каждый рабочий день,

чтобы станок звенел, чтобы звенел ячмень.

старые дни как лёд тронулись — в добрый путь!

нам — по другому пути и никуда не свернуть.

в будущий день глядит каждый из нас без слов,

делая каждый взмах, ровно кладя шов.

сердце моё — огонь: поле, завод, страна:

если зовут — иди, если придёт война,

станет черна земля, грянет чужой народ —

мы соберём кулак — будет гостям почёт!

в новой моей стране, в нашем родном краю

я начинаю жить лучшую жизнь свою

2 (песня)

еду через поле, еду через горы, радио в машине тихое поёт:

мало ещё было, много ещё будет, город за Уралом будущего ждёт.

радио из центра крутит постановку: Чеховские вишни плачущих сестёр,

а слабо’ поехать на моей кобыле, в разбитной кабине, забывая вздор?!

ехать ли не ехать, вырубят ли садик, мамочки резные, розовый платок —

не попались Васе вовремя, злодейки, и напрасно бродит голубой ваш сок.

едемте, девицы, за Уральской цепью станем жить новее, чем столичный сорт,

сделаем Советам новую ячейку: Вася и сестрицы и не страшен чёрт!

эх, былая радость, белые цыплята, век крутить баранку и видать во сне,

как напрасно время тратите на слёзы, бросьте и в кабину прыгайте ко мне!

будете любезны, кати-балерины, дамочки с плюмажем, сладкие враги,

будет Вася мчаться по Уралу-речке и на деньги ваши купит сапоги.

радио запело следующих песен: Кремль с куполами славится страна,

я потише сделал, разбудил Татьяну, чтобы дети были, завтра же война

3

перед новой зарёй стою, у неё — не цвета, а — флаг,

у отца — не могила, а — стол, горизонт — не красавец, а — враг.

не ходи на мою страну, не смотри на моих детей:

у меня для тебя — петля’ и огни, небеса огней.

ты увидишь средь бела дня все созвездья своих солдат,

будет каждый рукой махать и тебя уводить назад.

посиди на своей земле, человеком попробуй побудь,

прокрути в голове жизнь и поди обо мне забудь.

я лежу на твоих глазах, и свои, не закрыв, — держу,

у меня — половины нет. — не забудешь меня, — скажу.

ты вернёшься, неся метель, у тебя самого семья,

и начнёт потихоньку всем приходить голова моя.

это кто мне приснился, Ганс? почему ты молчишь, сын?

— это то, от чего убежал из страны непомерных сил. —

я тебе расскажу сказ про мою широту рек,

про деревню, в которой жил. ты теперь не сомкнёшь век.

ты теперь, милый Ганс, — мой, ты живее себя жив,

ты мертвее меня мёртв, от лица кровяной отлив.

сапоги не сожмут ног, ребятня не звенит в ушах,

умерев, я хожу к тебе, и стою на твоих часах.

— не ходи, молодой человек, не носи за порог войну, —

ты умнее других был и смотрел свысока в глубину.

но покуда стоим мы, голубые глаза открыв,

так и будет моим край, за которым тебе — обрыв

4

ты говоришь: — я — один, жить целиком боюсь.

в каждом — стоит полк, напополам — трус.

в каждом — сомнений дно: не озирайся, плыви,

дали — пытайся жить, словно остались дни:

выйди с лопатой души атомный рыть котлован,

строить ракеты на марс, знать о погоде там.

станешь из лени упрям, будешь молчащим ослом,

лишь бы сгодиться на шаг, лишь бы заслуживать дом.

выйдет из шапки зерно, колос, народы, страна.

если один — уголёк, значит, сто тысяч — луна.

дети твои налились, значит, — ты втрое сильней,

воду пустую возьми, жизнь по земле разлей.

выйди, ребёнок, в сад, парень, ступай в лес,

взрослый, иди на фронт, старый, сиди здесь,

вновь порывайся встать, руды идти рыть,

новые земли искать, в вечные воды плыть.

пламя твоей бороды, белые глаз штыки,

против тебя идут новых людей мальки.

снова сидишь на мели, словно зачем жил,

ходит по людям мор, всё отбавляя сил.

смотришь, чужой человек, в милую клеть страны,

где всё теперь — равно, а были когда-то равны

***

на меня — пауки и звёзды, кирпичи ледяной воды,

голубые салаты неба, надувного железа мосты.

корабли развздыхались у бухты, капитан раздавил комара,

почтальон рассыпает конверты, помогает ему детвора.

а у нас, на Егора и Павла, после майского взрыва цветов,

начинается жаркое лето посиневших в воде пацанов,

на зубах выступают окурки, за художником движется смерть,

колокольчиком звёздное небо начинает на сердце звенеть

* * *

усни, моя отрада, в высоком терему

гигантской новостройки, пока я всё пойму,

пока копыто братца, пока, мой свет, пока

задвигаются мысли под ряхой моряка.

от сказки до злодейства на пальцах волдыри,

сосуды лишней крови, разбитые внутри.

и меньше спички в пальцах и больше снегиря

костры напропалую в низине января:

садись в немые санки на мой большой живот:

я вижу только небо и ты — наоборот,

собака от хозяйки отбилась и — кусать,

берёзы и осины — красавицы и знать.

набитым ртом картошки, пропёкшейся до дна,

пытаюсь вставить слово, но снежная волна,

но море над районом накрывшихся домов,

собаки-телогрейки сбегаются на зов,

кричу наполовину из полной глубины:

— хотя бы шапку меди, хотя бы край страны! —

достану голосище, пляшу по мостовой,

никто меня не знает, а мне знаком любой.

танцую до скончанья во имя красоты,

которая известна, которая как ты

***

я хочу наконец-то от света просыпаться и быть молодым:

не от старой привычки работать, а по-новой очнувшись живым.

пустоватый наполненный будень наконец-то начнёт молотить

не мою худоватую тушу, а воды кровеносную нить.

накачу на такие пороги, перейду на подножный язык,

познакомлюсь с маврушкой и флором, прокопаю всё поле на штык,

приведу горемыку-невесту в грибоватый поросший приход,

мы родим говорящего сына, и немного обвиснет живот,

но мы будем стоять и лукавить, потихоньку воюя с войной

навсегда отступающей жизни, становясь потихоньку собой.

от земли поднимаются волны перед красным закатным шаро’м,

на веранде за чашкой беседы с пауками, летящими в дом

* * *

китай отвернулся — дождит: понятная северу тина

стоит во вчерашней жаре и мокрая липнет на спину.

швейцар открывает зонты, бармен разливает покрепче,

шуршит под плащом постовой, пытаясь устроиться легче.

увидев другую страну с портретами Дэна и Мао,

не знаю куда дальше жить, какой-то растерянный прямо.

наверное, буду сидеть теперь над огромной картиной,

расставив слова наконец в порядке строения мира

Юре Милуеву

вся злость грядущих поколений

визжит свиньёй на высоте,

через подушку дышит время

и молит космос о беде.

вступая в лишние владенья,

влача утраченный язык,

седое властное терпенье

корёжит пальцами кадык.

в новинке утреннего солнца

горит намёк на вечный ад,

взгляд умудрённого питомца

удешевляет зоосад.

стробоскопичное забвенье

овладевает суетой,

от вездехода самомненья

исходит отсвет нежилой.

бессобытийная природа

сожмёт по-зверски кулаки

и переделает заводы

на выпуск новенькой реки.

людей под маскою успеха

неузнаваемо мертвит,

испуг андреевич бессильный

с тоской ивановной сидит.

***

когда погасли фары,

а двигатель идёт

передней осью в землю —

слеза, на самолёт

садись, солёна мама,

неси сухую весть,

единственную форму

имеет слово есть.

склони своё былое

к вечернему столу

и прорычи: простите,

я, кажется, умру.

в тревоге не поверят,

в запале не поймут,

в берлоге спят медведи

и нас во сне жуют.

в пакет хрустящей кожи

наложено костей,

входите, мои гости,

садитесь на гостей,

на голые колени,

на тюфяки с пупком,

пришло такое время,

что каждый всем знаком.

в неподтверждённых дебрях

висит пустой сундук.

— как звать тебя, владимир? —

спросил лису барсук:

— я полосат как компас,

я носом наперёд

расслышал нефть и воды

и выстроил завод. —

стучатся барсучата

в заслонки бытия.

— ты чья, моя лисичка?

ведь шуба — не твоя. —

пылящие заводы

кривят свои дымы,

и мы, что были звери,

теперь уже не мы.

да здравствует свобода,

всеядная, как дым!

и старая коряга

кивает молодым.

поставь тугую точку,

взрасти себе коня,

и обернись с улыбкой

кривой, как у меня.

***

я верю — гоголь будет, я верю — гоголь есть,

пока такие тройки и птицы в небе есть!

друзья, я умер! дети, садитесь, пейте чай!

вы любите печенье, а значит, и — печаль.

да здравствует тревога и общий разговор,

людей так очень много, что даже перебор.

рассматривай худое строение лица,

копи своё сомненье сугробом у крыльца.

пусть жизнь звучит как сплетня у памяти во рту,

люби свою чужбину, храни свою версту.

услышь глухое пенье сверхэнергичной мглы,

выходят люди в поле занять свои углы.

построй свою деревню, повесь товарный знак,

студент убил студентку, да, видимо, не так.

собака съела мясо. вся жизнь как чья-то блажь.

чего же ты боишься, когда весь мир так страш?

когда прохожий в голос рифмует слово бог,

меня везите в поле, я чувствую приток.

в остывшей форме тела звенят его черты,

над морем отчужденья качаются мосты,

стандарты мирозданья начертаны в сердцах,

приполз мужик наутро на согнутых словах.

через четыре года здесь будет мор и глад,

по марсу робот ходит и просится назад.

в обнимку и в охапку, вприсядку и впритык

жил был мужик и баба, остался лишь мужик.

построенному верить, отрезанному жить,

рабы смещают брови, посасывая нить.

мы вымерли как звери, и лес стоит пустой,

глядит берёза в корень, как в горизонт чужой.

когда холодный палец тебе влезает в рот,

ты сразу понимаешь, о чём молчит народ.

незнание законов нас не освободит,

пожизненное солнце имеет хмурый вид.

и мы глядим, как дети глядят на нас, как мы

глядели на глядевших глядящих из тюрьмы.

пусть память агрессивна как перегретый квас,

расширь свои владенья за счёт немногих нас.

всеядное сознанье объелось лебеды,

венчайся робот божий с андроидом судьбы!

ПРОЩЕНИЕ

я по-собачьи выйду из толпы

и перейду на сторону, где ты,

листая шерсть до вшей и теплоты,

лежишь и освещаешь те кусты.

пред нами пограничники идут,

спасибо, боже, им за этот труд,

стволы сквозь руки медленно растут

и удлиняют тени от минут.

мы помним одинаковые дни,

как будто продолжаются они,

как будто продолжаются они

одни. и дни, и мы одни и дни.

прижми ко мне остывшие листы,

я нанесу текущие черты,

отложенное знание беды,

накапливает тень свои сады.

тела поют, пережидая дрожь,

лечебные ты песенки поёшь,

навеки вложен в память этот нож,

зовёшь меня? я сам себя зовёшь!

когда-нибудь ты станешь далека,

сама собой раскроется рука

и в тексте, покосившемся слегка,

я разгляжу детали маяка:

железное мерцалище вещей,

свисалище орехов, желудей,

судилище прощающих зверей

и молчище распавшихся людей.

ВЕЩЕЕ

красково

когда пространство скажет: хватит! —

и сплюнет времени кусок,

мы перемоем все тарелки

и включим в дело голосок.

трава растёт. а что ей делать?

дрова — и те чего-то ждут!

жизнь надевает балаклавы

на лица маленьких минут,

и ничего не происходит:

как на игле, на волоске

сидим, висим, лишь брага бродит,

и поезд движется к реке,

и за стеклом его состава

нет мыслей, максим, перспектив,

прощай, немытая Россия,

привет, хардкор и позитив!

взорвётся смертница от счастья,

исполнят ангелы мечты,

под рокотание снаряда

мы будем есть свои торты.

копейка-жизнь валяет ваньку,

а ванька гнётся и молчит,

и на подробное пространство

чужой косится аппетит.

вставай, проклятьем закалённый,

мы перепутали судьбу,

там, где старик скрипит зубами,

ребёнок выкатит губу.

в краю весны и лотереи

живёт принцесса на бобах,

и ничего не напугает

лицо, в котором только страх.

косые стихи

***

подмотайте сома, уткните в колени глазами,

эти рыбы сырые говорят о любви под руками,

выньте крюк из желудка, захватите поглубже из глины, эти дети

чужие могли бы родиться моими,

уложите в траву, комары на распятии сгрудились,

мы вас любим горячими первыми лю ́дями,

в этом утреннем горном лесу шашлык догорает,

моё сердце в мундире истлело и больше не лает.

***

помешай мне в груди поварёшкой уральского тела,

чтобы жизнь поднялась, проварилась и закипела.

приходи и руками худыми меси моё тесто,

чтоб проснулась душа и, как зверь, появилась из леса.

ты зайди со спины, наколи моё сено на вилы,

ты развей мою жизнь, отдели моё сало от силы,

видишь тощих ершей, ковыряющих постную кашу? —

по остывшим глазам ты увидишь, насколько я хуже и старше. но

пока в этом пне светляки и живут и зимуют,

что-то кроме трухи и пустот наполняет мой улей.

разломи как картошку: я пропёкся и пахну крахмалом.

жил старик со старухой — жили долго, а прожили мало.

***

на топор комары сели тощие и мясо не трогают, черношёрстые

псы тупоносыми чешутся мордами,

стая ос приседает и всё не присядет

на холодные щи и на жира холодную наледь,

муравьи лезут в хлеб, чёрный жук в капле масле шевелится,

куропатки убиты и свалены в кучу — на солнышке греются, мухи

вьются и липнут и ходят по птицам, влезают под перья, вырван

клок из земли и корнями отброшен к деревьям, жестяное ведро

застучало запрыгнувшей жабою,

нож по пояс в бревне: пауки заползают и падают.

золотые часы возле хлеба прожорливо тикают,

за кустами — река, и слышно, как в воду заходят и прыгают.

***

ты не будешь кричать, ты свернёшь себе шею потише, чтобы

мама пришла и другие чиновные мыши.

эти слёзы стоят, эти — катят пудовые речи...

пёс привязан к стволу, лес темнеет, становится легче... косоватая

лодка причалила, рот поспешает

целовать эту дичь по губам, в это я не играю, заломило глаза, и

болят погребальные руки,

две могилы стоят, и четвёртую роют от скуки. перейди на авось,

покричи своё чадо попробуй,

мы стоим на холме, а внизу — мужики-тихоходы. лето вдарит жарой

по лицу полотенцем горячим,

мы приткнёмся в углу и слезами себя озадачим.

словарь

Н. М.

фокус

у верблюда три горба, потому что только два.

прогулка

в небе звёздочки горят, октябрятам в рот глядят.

жизнь

муха заползла в компьютер и жужжала две минуты.

печаль

кушай, детка, шаурму, всё равно ведь я умру.

перепись

три деревни, два села — восемь трупов, один я!

отчаяние

я друзей в гробу видал, потому что кончен бал.

любовь

у тебя такие руки, что мои сбежали брюки.

мемориал

вечно ходит по пятам вечно мёртвый мандельштам.

ужас

у меня большой ребёнок — XXL размер пелёнок.

анатомия

а у нас в желудке газ, а у вас? а у нас водопровод. вот.

поступок

жук-навозник ел пирог, больше есть навоз не мог.

наблюдение

у ежа извилина на еду настырена.

владивосток

мальчик сел на поезд скорый, он нескоро будет дома.

смс

расстояние и грех существуют без помех.

беспамятство

волга впадает в каспийское, что ли.

бергсон

шёл я лесом, видел лес. я ушёл, и лес исчез.

круговорот

если это — метель, если дверь — это дверь и собака за ней заперта,

человеческий путь — не успеешь вздохнуть и уже не вздохнёшь никогда.

в суете наших душ ты закон обнаружь, муравейник на солнце рябит,

мой двоюродный брат просыпаться не рад и, немедленно выпивши, спит.

так за горем людей не видать площадей успокоенной ржи под луной,

я увижу коня, он поднимет меня,

и мы выйдем на берег иной.

как ребёнок в бреду, снова страх обрету: тело выросло, голос велик,

мама плачет сидит, головаста на вид,

я — единственный в доме мужик.

дед и бабка мои — цапли и журавли за рекой на восходе стоят.

я как мальчик стою на крылечка раю, и сквозь нас проступает закат.

завещание

мы — настоящие дети — вечно живые на свете.

вставши на нашем пути, солнце, сильнее свети,

нас поднимая над бездной тяжких минут повсеместных

неозираемых дел, где я себя проглядел.

невыразима и тленна с губ говорящая пена, низкое небо спросонок, в

сон уходящий ребёнок, крепкое тело мужчины ждёт своего господина.

бойкой украдкой солдаты входят в ливийские хаты — так

начинается бездна: ежевечерне и пресно.

новости после шести, господи, нет, не прости.

нам боевые стаканы вносят подтянуто мамы. детство на первой

странице, в глубь уходящие лица быстро листаемой жизни, не

выливаемой в мысли.

спросится с нас — будет время: чистосердечное племя выйдёт на

зов мирозданья, выполнив наше заданье,

и заиграют по водам мокрых лаптей небосводы.

лёгкие воздуха по ́лны: воздухом мира и дома,

каждый обнимется с братом, взмоют сердца, как гранаты,

всплеском забытой свободы всех захлестнувшие роды.

тем и продлимся единым: тем, что и с нами и с ними!

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России
Tags: "Новые Известия", Павел Лукьянов, поэт о поэтах
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments