alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Category:

Александр Кушнер: "...И душа, как этот конькобежец, подалась всем корпусом вперед" - окончание


* * *

Запиши на всякий случай

Телефонный номер Блока:

Шесть — двенадцать — два нуля.

Тьма ль подступит грозной тучей,

Сердцу ль станет одиноко,

Злой покажется земля.

Хорошо — и слава богу,

И хватает утешений

Дружеских и стиховых,

И стареем понемногу

Мы, ценители мгновений

Чудных, странных, никаких.

Пусть мелькают страны, лица,

Нас и Фет вполне устроить

Может, лиственная тень,

Но... кто знает, что случится?

Зря не будем беспокоить.

Так сказать, на черный день.

* * *

Я не ценю балет и не люблю парад,

Их крепостной сюжет, самодержавный лад.

Пусть ножка ножку бьет, под козырек берут, —

Подозреваю гнет и подневольный труд.

А я люблю, когда по комнате, мой друг,

Смеясь, балдой балда, ты закружишься вдруг.

И я люблю стихов неотразимый строй,

Что умереть готов, как полк, за нас с тобой.

ТРОЯ

Т. Венцлове

— Поверишь ли, вся Троя — с этот скверик, —

Сказал приятель, — с детский этот садик,

Поэтому когда Ахилл-истерик

Три раза обежал ее, затратил

Не так уж много сил он, догоняя

Обидчика... — Я маленькую Трою

Представил, как пылится, зарастая

Кустарничком, — и я притих, не скрою.

Поверишь ли, вся Троя — с этот дворик,

Вся Троя — с эту детскую площадку...

Не знаю, что сказал бы нам историк,

Но весело мне высказать догадку

О том, что всё великое скорее

Соизмеримо с сердцем, чем громадно, —

При Гекторе так было, Одиссее,

И нынче точно так же, вероятно.

САХАРНИЦА

Памяти Л.Я. Гинзбург

Как вещь живет без вас, скучает ли? Нисколько!

Среди иных людей, во времени ином,

Я видел, что она, как пушкинская Ольга,

Умершим не верна, родной забыла дом.

Иначе было б жаль ее невыносимо.

На ножках четырех подогнутых, с брюшком

Серебряным, — но нет, она и здесь ценима,

Не хочет ничего, не помнит ни о ком.

И украшает стол, и если разговоры

Не те, что были там, — попроще, победней, —

Все так же вензеля сверкают и узоры,

И как бы ангелок припаян сбоку к ней.

Я все-таки ее взял в руки на мгновенье,

Тяжелую, как сон. Вернул, и взгляд отвел.

А что бы я хотел? Чтоб выдала волненье?

Заплакала? Песок просыпала на стол?

* * *

Памяти И. Бродского

Я смотрел на поэта и думал: счастье,

Что он пишет стихи, а не правит Римом,

Потому что и то и другое властью

Называется, и под его нажимом

Мы б и года не прожили — всех бы в строфы

Заключил он железные, с анжамбманом

Жизни в сторону славы и катастрофы,

И, тиранам грозя, он и был тираном,

А уж мне б головы не сносить подавно

За лирический дар и любовь к предметам,

Безразличным успехам его державным

И согретым решительно-мягким светом.

А в стихах его власть, с ястребиным криком

И презреньем к двуногим, ревнуя к звездам,

Забиралась мне в сердце счастливым мигом,

Недоступным Калигулам или Грозным,

Ослепляла меня, поднимая выше

Облаков, до которых и сам охотник,

Я просил его все-таки: тише! тише!

Мою комнату, кресло и подлокотник

Отдавай, — и любил меня, и тиранил:

Мне-то нравятся ласточки с голубою

Тканью в ножницах, быстро стригущих дальний

Край небес. Целовал меня: Бог с тобою!

* * *

М. Петрову

Когда страна из наших рук

Большая выскользнула вдруг

И разлетелась на куски,

Рыдал державинский басок

И проходил наискосок

Шрам через пушкинский висок

И вниз, вдоль тютчевской щеки.

Я понял, что произошло:

За весь обман ее и зло,

За слезы, капавшие в суп,

За всё, что мучило и жгло...

Но был же заячий тулуп,

Тулупчик, тайное тепло!

Но то была моя страна,

То был мой дом, то был мой сон,

Возлюбленная тишина,

Глагол времен, металла звон,

Святая ночь и небосклон,

И ты, в Элизиум вагон

Летящий в злые времена,

И в огороде бузина,

И дядька в Киеве, и он!

* * *

Ох, я открыл окно, открыл окно, открыл

На даче, белое, и палочки подставил,

Чтоб не захлопнулось, и воздух заходил,

Как Петр, наверное, по комнате и Павел

В своем на радости настоенном краю

И сладкой вечности, вздымая занавеску,

Как бы запахнуты в нее, как бы свою

Припомнив молодость и получив повестку.

Ох, я открыл окно, открыл окно, открыл

И, что вы думаете, лег лицом в подушку!

Такое смутное томленье, — нету сил

Перенести его, и сну попал в ловушку,

Дождем расставленную, и дневным теплом,

И слабым шелестом, и пасмурным дыханьем,

И спал, и счастлив был, как бы в саду ином.

С невнятным, вкрадчивым и неземным названьем.

* * *

А. Штейнбергу

Греческую мифологию

Больше библии люблю,

Детскость, дерзость, демагогию,

Верность морю, кораблю.

И стесняться многобожия

Ни к чему: что есть, то есть.

Лес дубовый у подножия

Приглашает в гору лезть.

Но и боги сходят запросто

Вниз по ласковой тропе,

Так что можно не карабкаться —

Сами спустятся к тебе.

О, какую ношу сладкую

Перенес через ручей!

Ветвь пробьется под лопаткою,

Плющ прижмется горячей.

И насколько ж ближе внятная

Страсть влюбленного стиха,

Чем идея неопрятная

Первородного греха.

* * *

Сначала ввязаться в сраженье, ввязаться в сраженье!

А там поглядим, — говорил молодой Бонапарт.

Но пишется так же примерно и стихотворенье,

Когда вдохновенье ведет нас и, значит, азарт!

А долгие подступы, сборы, рекогносцировка, —

Позволь мне без них обойтись, отмахнуться позволь:

Так скучно, по пунктам, что даже представить неловко,

Пускай диспозицию Бенигсен пишет и Толь.

Шумите, кусты! Хорошо превратить недостаток

В достоинство. Мчитесь как можно быстрей, облака!

Короче, — твержу я себе. И всегда был я краток.

Тоска обжигала. И радость была велика.

* * *

Так быстро ветер перелистывает

Роман, лежащий на окне,

Как будто фабулу неистовую

Пересказать мечтает мне,

Так быстро, ветрено, мечтательно,

Такая нега, благодать,

Что и читать необязательно,

Достаточно перелистать.

Ну вот, счастливое мгновение,

И без стараний, без труда!

Все говорят, что скоро чтение

Уйдет из мира навсегда,

Что дети будут так воспитаны, —

Исчезнут вымыслы и сны...

Но тополя у нас начитаны

И ветры в книги влюблены!

* * *

Верю я в Бога или не верю в бога,

Знает об этом вырицкая дорога,

Знает об этом ночная волна в Крыму,

Был я открыт или был я закрыт ему.

А с прописной я пишу или строчной буквы

Имя его, если бы спохватились вдруг вы,

Вам это важно, Ему это все равно.

Знает звезда, залетающая в окно.

Книга раскрытая знает, журнальный столик.

Не огорчайся, дружок, не грусти, соколик.

Кое-что произошло за пять тысяч лет.

Поизносился вопрос, и поблёк ответ.

И вообще это частное дело, точно.

И не стоячей воде, а воде проточной

Душу бы я уподобил: бежит вода,

Нет, — говорит в тени, а на солнце — да!

* * *

Это песенка Шуберта, — ты сказала.

Я всегда ее пел, но не знал, откуда.

С нею, кажется, можно начать сначала

Жизнь, уж очень похожа она на чудо!

Что-то про соловья и унылый в роще

Звук, немецкая роща — и звук унылый.

Песня тем нам милей, чем слова в ней проще,

А без слов еще лучше, — с нездешней силой!

Я всегда ее пел, обходясь без смысла

И слова безнадежно перевирая.

Тьма ночная немецкая в ней нависла,

А печаль в ней воистину неземная.

А потом забывал ее лет на десять.

А потом вновь откуда-то возникала,

Умудряясь дубовую тень развесить

Надо мной, соблазняя начать сначала.

ПРОЩАНИЕ С ВЕКОМ

А. Арьеву

Уходя, уходи, — это веку

Было сказано, как человеку:

Слишком сумрачен был и тяжел.

В нишу. В справочник. В библиотеку.

Потоптался чуть-чуть — и ушел.

Мы расстались спокойно и сухо.

Так, как будто ни слуха, ни духа

От него нам не надо: зачем?

Ожила прошлогодняя муха

И летает, довольная всем.

Девятнадцатый был благосклонным

К кабинетным мечтам полусонным

И менял, как перчатки, мечты.

Восемнадцатый был просвещенным,

Верил в разум хотя бы, а ты?

Посмотри на себя, на плохого,

Коммуниста, фашиста сплошного,

В лучшем случае — авангардист.

Разве мама любила такого?

Прошлогодний, коричневый лист

Все же мне его жаль, с его шагом

Твердокаменным, светом и мраком.

Разве я в нем не жил, не любил?

Разве он не явился под знаком

Огнедышащих версий и сил?

С Шостаковичем и Пастернаком

И припухлостью братских могил...

* * *

В декабре я приехал проведать дачу.

Никого. Тишина. Потоптался в доме.

Наши тени застал я с тоской в придачу

На диване, в какой-то глухой истоме.

Я сейчас заплачу.

Словно вечность в нездешнем нашел альбоме.

Эти двое избегли сентябрьской склоки

И октябрьской обиды, ноябрьской драмы;

Отменяются подлости и наскоки,

Господа веселеют, добреют дамы,

И дождя потоки

Не с таким озлоблением лижут рамы.

Дверь тихонько прикрыл, а входную запер

И спустился во двор, пламеневший ало:

Это зимний закат в дождевом накрапе

Обреченно стоял во дворе, устало.

Сел за столик дощатый в суконной шляпе,

Шляпу снял — и ворона меня узнала.

* * *

Сегодня странно мы утешены:

Среди февральской тишины

Стволы древесные заснежены

С одной волшебной стороны.

С одной — все, все, без исключения.

Как будто в этой стороне

Чему-то придают значение,

Что нам понятно не вполне.

Но мы, влиянию подвержены,

Глядим, чуть-чуть удивлены,

Так хорошо они заснежены

С одной волшебной стороны.

Гадаем: с южной или западной?

Без солнца не определить.

День не морозный и не слякотный,

Во сне такой и должен быть.

Но мы не спим, — в полузабвении

По снежной улице идем

С тобой в волшебном направлении,

Как будто, правда, спим вдвоем.

* * *

Приглушенный, бесцветный, одной октавой

Обходящийся голос, всегда в миноре,

Ни за счастьем не рвущийся, ни за славой,

Вообще ни за чем, побеждает в споре,

Не приняв во вниманье ни блеск наружный

За окном, ни дубовую в зале мебель,

Потому что ему ничего не нужно

На земле, а прислушаться — и на небе,

Это самая верная установка,

И позиции выигрышнее нету.

И за голос свой делается неловко:

В интонацию он не влезает эту,

Как же без вопросительной фразы строить

Речь, условное вычеркнуть наклоненье?

Так и вычеркнуть. Просят не беспокоить.

Смолкни, музыка. Стихни, стихотворенье.

* * *

Считай, что я живу в Константинополе,

Куда бежать с семьею Карамзин

Хотел, когда б цензуру вдруг ухлопали

В стране родных мерзавцев и осин.

Мы так ее пинали, ненавидели,

Была позором нашим и стыдом,

Но вот смели — и что же мы увидели?

Хлев, балаган, сортир, публичный дом.

Топорный критик с космами патлатыми,

Сосущий кровь поэзии упырь,

С безумными, как у гиены, взглядами

Сует под нос свой желтый нашатырь.

И нету лжи, которую б не приняли,

И клеветы, которую б на щит

Не вознесли. Скажи, тебе что в имени

Моем? Оно тоскует и болит.

Куда вы мчитесь, Николай Михайлович,

Детей с женой в карету посадив?

На юг, тайком, без слуг, в Одессу, за полночь

И на корабль! — взбешен, чадолюбив.

Гуляют турки, и, как изваяние,

Клубясь, стоит густой шашлычный дым...

Там, под Айя-Софией, нам свидание

Назначил он — и я увижусь с ним.

* * *

Станешь складывать зонт — не дается.

Так и этак начнешь приминать,

Расправлять и ерошить уродца,

Раскрывать и опять закрывать.

Перетряхивать черные фалды,

Ленту с кнопкой искать среди них.

Сколько складок таких перебрал ты,

Сколько мыслей забыл проходных!

А на что эти жесткие спицы

Так похожи, не спрашивай: кто ж

Не узнает в них тютчевской птицы

Перебитые крылья и дрожь?

А еще эта, видимо, старость,

Эта жалкая, в общем, возня

Вызывают досаду и ярость

У того, кто глядит на меня.

Он оставил бы сбитыми складки

И распорки: сойдет, мол, и так…

Не в порядке, а в миропорядке

Дело! Шел бы ты мимо, дурак.

* * *

В каком-нибудь Торжке, домишко проезжая

Приземистый, с окном светящимся (чужая

Жизнь кажется и впрямь загадочней своей),

Подумаю: была бы жизнь дана другая –

Жил здесь бы, тише всех, разумней и скромней.

Не знаю, с кем бы жил, что делал бы, — неважно.

Сидел бы за столом, листва шумела б влажно,

Машина, осветив окраинный квартал,

Промчалась бы, а я в Клину бы жил отважно

И смыслом, может быть, счастливым обладал.

В каком-нибудь Клину, как на другой планете.

И если б в руки мне стихи попались эти,

Боюсь, хотел бы их понять я — и не мог:

Как тихи вечера, как чудно жить на свете!

Обиделся бы я за Клин или Торжок.

* * *

Это чудо, что все расцвели,

Все воспрянули разом, воскресли,

Отогрелись и встали с земли,

Улыбнулись друг другу все вместе,

И в душе ни обиды, ни зла,

Ни отчаянья не затаили:

Смерть была, но, как видишь, прошла.

Видишь: Лазаря нету в могиле.

Снова в трубочку дует нарцисс

И прозрачна на нем пелерина.

Как не славить тебя, Дионис?

Не молиться тебе, Прозерпина?

Одуванчик и мал, да удал,

Он и в поле всех ярче и в сквере.

Если б ты каждый год умирал,

Ты бы тоже в бессмертие верил.

* * *

Я дырочку прожег на брюках над коленом

И думал, что носить не стану этих брюк,

Потом махнул рукой и начал постепенно

Опять их надевать, и вряд ли кто вокруг

Заметил что-нибудь: кому какое дело?

Зачем другим на нас внимательно смотреть?

А дело было так: Венеция блестела,

Как влажная, на жизнь наброшенная сеть,

Мы сели у моста Риальто, выбрав столик

Под тентом, на виду, и выпили вина;

Казалось, это нам прокручивают ролик

Из старого кино, из призрачного сна,

Как тут не закурить? Но веющий с Канала,

Нарочно, может быть, поднялся ветерок –

И крошка табака горящего упала

На брюки мне, чтоб я тот миг забыть не мог.

* * *

Пунктуация — радость моя!

Как мне жить без тебя, запятая?

Препинание — честь соловья

И потребность его золотая.

Звук записан в стихах дорогих.

Что точней безоглядного пенья?

Нету нескольких способов их

Понимания или прочтенья.

Нас не видят за тесной толпой,

Но пригладить торопятся челку, –

Я к тире прибегал с запятой,

Чтобы связь подчеркнуть и размолвку.

Огорчай меня, постмодернист,

Но подумай, рассевшись во мраке:

Согласились бы Моцарт и Лист

Упразднить музыкальные знаки?

Наподобие век без ресниц,

Упростились стихи, подурнели,

Все равно что деревья без птиц:

Их спугнули — они улетели.

* * *

С парохода сойти современности

Хорошо самому до того,

Как по глупости или из ревности

Тебя мальчики сбросят с него.

Что их ждет еще, вспыльчивых мальчиков?

Чем грозит им судьба вдалеке?

Хорошо, говорю, с чемоданчиком

Вниз по сходням сойти налегке.

На канатах, на бочках, на ящиках

Тени вечера чудно лежат,

И прощальная жалость щемящая

Подтолкнет оглянуться назад.

Пароход-то огромный, трехпалубный,

Есть на нем биллиард и буфет,

А гудок его смутный и жалобный:

Ни Толстого, ни Пушкина нет.

Торопливые, неблагодарные?

Пустяки это всё, дребедень.

В неземные края заполярные

Полуздешняя тянется тень.

* * *

Хотел бы я поверить в час ночной,

Когда во всех домах погашен свет,

Что среди звезд случайной ни одной,

Напрасной ни одной и праздной нет,

Что все они недаром зажжены,

И даже те, что умерли давно,

Влияют и на судьбы, и на сны,

И в погребе на старое вино.

Хотел бы я в разумный небосвод

Поверить, в предначертанность орбит,

Хотел бы я поверить, что живет

Душа и там, где наших нет обид,

Что хаос — заготовка вещества,

Строительный несметный матерьял,

Подручная основа волшебства,

Чудесная возможность всех начал.

* * *

И стол, и стул, и шкаф — свидетели,

И на столе — листок бумаги.

Они всё поняли, заметили –

И пусть приводят их к присяге.

Они расскажут всё, что видели,

И посрамят любого Холмса,

И там, в заоблачной обители

Мы их свидетельством спасемся.

И куст, и ель, и дуб — свидетели,

И пышный плющ на жестком ложе.

Они всё поняли, заметили –

И ветвь на Библию положат.

Нас чайка видела на палубе:

У нас в глазах стояли слезы,

И это будет наше алиби,

Прямой ответ на все вопросы.

* * *

Отнимать у Бога столько времени,

Каждый день, во всех церквях, — зачем?

И, придя домой, в вечерней темени,

Не спросив: А вдруг я надоем?

Боже мой, как мне, лентяю, хочется,

Чтобы Ты немного отдохнул,

Посмотрел, как сад во мраке топчется,

На веранду вынес старый стул!

Почитал кого-нибудь, хоть Тютчева,

Как его сейчас читаю я…

Неужели ничего нет лучшего

Чем молитва бедная моя?

* * *

И. Роднянской

Когда на жизнь смотрю чужую,

Такую страшную, такую

Однообразную, когда

К себе примериваю злую

Смерть в тридцать лет, когда впустую

Уходит время, как вода,

Когда лишь множатся потери,

Утраты в ней, когда живут

До девяноста, в пыльном сквере

Сидят, когда детей пасут,

Когда один идет под суд,

Другой на лестнице расстрелян,

Когда с цветами на премьере

К любимцу публики бегут –

И важен он, самоуверен,

Когда въезжает в Рим Тиберий,

Томлюсь и в Бога я не верю –

Печальный смысл, напрасный труд.

Когда на жизнь смотрю свою,

На этот коврик у порога,

На тех, кого хотя б немного

Любил, на ту, кого люблю,

На эти строки, на скамью

Над морем: шатка, колченога,

На ту лесную колею,

На смерть, что в очи глянет строго,

На всю тщету и толчею,

Судьбу, — бедна она, убога,

Но в ней узор распознаю

Поверх печального итога

И вижу смысл, и верю в Бога,

Молчу, скрываюсь и таю.

* * *

Облака выбирают анапест,

Им трёхстопная мера мила.

Я послушен их воле, покладист,

Хорошо мне сидеть у стола.

Небосвод по-весеннему вымыт,

И на синем клубятся они.

Их никто у меня не отнимет.

Я присвоил их все, извини.

Ключевое, опорное слово

Отвечает за нужный мотив.

Хаотично летят, бестолково,

Дым фабричный с собой прихватив.

Я прибрал их к рукам на минуту,

Уподобил садовым цветам,

Но лаза отведу — и забуду

И легко их другому отдам.

Я и метки на них не оставил,

И, в руках подержав, не измял.

Нет для них ни законов, ни правил,

И возможен любой интервал!

* * *

Боже мой, ни облачка на небе

И, смотри, ни тучки на душе.

На коньках во всем великолепье

Стайер так идет на вираже.

Он летит, выбрасывая руку,

Ногу ставит за ногу, кренясь,

Презирая горе и разлуку,

Обрывая с этим миром связь.

Только лед и только чудный скрежет,

Только чудный скрежет, только лед.

И душа, как этот конькобежец,

Подалась всем корпусом вперед.

Пробегая скользкою межою,

Отражаясь в матовом стекле,

Видишь, тело может стать душою,

Прислониться к небу на земле.

Я люблю евангельские притчи

С обращеньем к данности земной,

Преломленье это полуптичье

Длинных рук, лежащих за спиной.

Неужели выдохнется нега,

Спустят с верхней палубы нас в трюм?

Неужели он после забега

Тоже будет мрачен и угрюм?

* * *

На фотоснимке с тенями сквозными

Два гондольера и я между ними,

Ты попросила их сняться со мной,

Веет прохладой и вечной весной.

Майки в полоску и круглые шляпы.

Я вроде дедушки им или папы,

Впрочем, неплохо смотрюсь, моложав, –

Мне помогает отходчивый нрав.

Я и на жизнь посержусь — и забуду,

Я и твою выполняю причуду:

Скажешь, чтоб встал с гондольерами в ряд, –

Встану, согласен на рай и на ад.

* * *

В кепи букмекер и девушка в фетровой шляпе.

Умный игрок не допьет, а жокей не доест.

Знает ли конь, что участвует он в гандикапе?

Может быть, слово попроще он знает: заезд?

Солнце, слепя, разлеглось на подстриженной травке,

Флаг на флагштоке картавой трещоткой трещит.

Знает ли Прима, что крупные сделаны ставки,

И понимает ли Гектор, что он фаворит?

Господи, как холодит ветерка дуновенье,

Как горячат передвижки в забеге толпу!

Обожествление случая, благоговенье

Перед приметой и тайная вера в судьбу.

* * *

Хороши рябины и березы,

Словно это блещут чьи-то слезы.

Легок мелколиственный их шум.

Вот уж ни величия, ни позы,

Никаких больших и гордых дум.

Ни речей о будущем России.

Девочки, скорей, они босые,

Пятки их мелькают и ступни.

Далеко до Рима, Византии.

Глупости да нежности одни.

Клен другое дело меднолистый,

Общеевропейский друг тенистый,

Или дуб с полночною душой, –

Рыцари, философы, солисты.

Или бук, чуть-чуть для нас чужой.

ДЕТСКИЙ КРИК НА ЛУЖАЙКЕ

Детский крик на лужайке, собака,

Меж детей разомлевшая там

И довольная жизнью ломака,

Забияка, гуляка, дворняга.

Скоро их разведут по домам.

Вот он, рай на земле, эти мошки

В предвечернем, закатном огне,

Эти прозвища, вспышки, подножки,

Достаются мне жалкие крошки

Со стола их, как счастье во сне.

Эти девочки — запросто сдачи

Мальчик может от них получить.

Этот лай неуёмный, собачий,

За деревьями — ближние дачи,

Алый вереск и белая сныть.

Это вечность и есть, и бессмертье,

И любовь — и границы ее

Обозначили длинные жерди

И канава, как в твердом конверте

Приглашенье на пир, в забытьё.

* * *

Меж двумя дождями, в перерыве,

Улучив блаженных полчаса,

Я в тумана розовом наплыве

Тернера припомнил паруса.

Солнце в этом дымчатом массиве

Не смотрело, желтое, в глаза.

И такою свежестью дышали,

На дорогу свесившись, кусты,

И стояли, будто на причале,

Дачи, как буксиры и плоты,

Словно живопись была в начале,

А потом всё то, что любишь ты.

* * *

Как захотелось мне тот летний день в стихи,

Чтоб не забыть его, сырой и мглистый, спрятать!

Был мокр березы ствол и потен лист ольхи,

Но капли медлили и не хотели падать.

И влажность мягкая и мглистость иногда

Бывают яркости желаннее и зноя.

Не так уж дачные усердны поезда

И быстры: что для них минуты три простоя?

Росла болотная трава у полотна,

Почти лишенная в своем унынье цвета.

Приподнимается вагонного окна

Лишь створка верхняя, — спасибо и за это!

Такою влажностью от всех кустов и трав

Пахнуло, так они вздымались и дымились,

Что друг на друга мы взглянули, не сказав

Ни слова. Господи, неужто помирились?

* * *

Обрываются связи,

Я живу в тишине.

«Ода к греческой вазе»

Вспоминается мне.

Там, подобно метели,

Шелестит хоровод,

Распевают свирели,

Куст жасмина цветет.

Это музыка вышла

На дорогу, она

Хоть ее и не слышно,

Слаще той, что слышна.

Виноград созревает,

Разгорается мак.

Это Китс утешает

В глухоте меня так.

АФРОДИТА

Ты из пены вышла, Афродита,

Сразу взрослой стала и пошла,

Розами и травами увита,

А ребенком так и не была.

Расставляешь гибельные сети

И ловушки там, где их не ждут,

И не знаешь, как смеются дети,

Обижаясь, горько слезы льют.

Как бывает девочка проворней

И смелее мальчика в игре!

Без любви счастливей и просторней

Жизнь и больше знанье о добре.

А дразнилки, шутки-прибаутки,

А скакалки, ролики-коньки?

Постепенно набухают грудки,

Первые секреты, пустяки.

Сколько солнца в тех дубах и вязах

И прогулках дальних по жаре…

И любовь нуждается в рассказах

О начальной, утренней поре.

* * *

Даже и в мыслях своих не злословь царя,

Даже и в комнате спальной уста замкни:

Птица небесная, слова не говоря,

Речь передаст твою — так в былые дни

Было, а нынче неужто не передаст?

Вот прошмыгнула под пологом облаков.

Это не я говорю, а Экклезиаст.

Я бы добавил: чужих не ругай стихов.

Ибо проверено: пишущие стихи

Знают, кто высмеял их, — и обиды злей

Трудно сыскать, и любые простят грехи,

Только не этот. Ах, нехорошо друзей

Подозревать, ведь не птицы они, — друзья,

Ведь не летают — сидят за столом с тобой.

А вообще мне не нравится то, что я

Здесь говорю. Проповедник, мне рот закрой.

* * *

Люблю невзрачные сады

На скучных улицах убогих,

Их запыленные кусты,

Их беспризорные чертоги,

Где отпрыск царственных кровей,

Дуб полунищий, обветшалый

Раскинул ржавый свод ветвей,

Царей потомок захудалый.

Люблю запущенность аллей,

И не аллеей — двух-трех дорожек,

Люблю отсутствие скамей,

Люблю глухих пять-шесть окошек,

Несимметрично, кое-как

В слепой стене пробитых, — кто-то

Владеет роскошью, бедняк:

С ним эта тень и позолота!

Куда ходили мы с тобой,

Где ждал тебя я, у химчистки?

Валялся жёлудь под ногой,

Торчал замшелый камень склизкий,

Я тоже в сырости погряз,

Я тоже залит бледным светом.

Где настигает счастье нас?

Кто позаботился об этом?

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России
Tags: поэт о поэтах
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments