alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

"Отныне и навеки — все в России мое!"

Глава и фразы из романа "Оленька,Живчик и туз":

— Сразу видно, что ты, Веня, человек без понятия, — засмеялся Живчик. — У меня с мусорами благородная объява — я не прячусь, а они меня за это не ищут. Ментам находить меня без мазы, они ведь тоже люди, и им грев в любой день может понадобится — все под Богом ходим. Они лучше нас с тобой знают, что не ровен час, любой человечишко, с погонами или без, может в любое утро проснуться в крытке.

— И псы-рыцари поганые, и анафема Лже-Дмитрий со шляхтичами, и Наполеонишка понтовитый со всей плюмажной своей кавалерией, и кровожадные фрицы — все вместе взятые не стоят одного нашего Тютьки! Погулял он славно, от души покуролесил... Ох, икнется, ох, как нам всем еще икнется — за все, что за триста лет — да что там! — за все пятьсот лет было земли и славы накоплено и что за годик-другой все наш Тютька по ветру пустил…

Надо же, как получилось! Этот болван-законник сдал свои — вернее, не свои, а награбленные приватизационные чеки — почти полтора миллиона ваучеров! — для приобретения акций “Тузпрома”, а для подтверждения своих прав на эти ценные бумаги так и не удосужился за шесть лет зайти в тузпромовский депозитарий и зафиксировать акции “Тузпрома” на свое имя.
http://www.vsya-literatyra.ru/audioknigi/557-alixanov-sergej-ivanovich-olenka-zhivchik-i-tuz-audiokniga.html
http://audiobooka.ru/audioknigi-onlajn/priklyucheniya/409-sergey-alihanov-olenka-zhivchik-i-tuz.html
http://runcib.ru/detektiv/6397-alikhanov-sergejj-ivanovich-olenka-zhivchik-i-tuz.html
и еще на сотнях сайтов



17.
На вилле законника пьянка была в разгаре. Живчик “по жизни” втолковывал Венедикту Васильевичу:
— За конину, блин, в смысле, за “Готье” я отвечаю! Штукарик гринов бутылка, но зато завтра встанешь, пузырь ты мыльный, как будто вообще не пил! Ты, Веня, гребаный кот, обиду на меня держишь. И правильно делаешь.

Только с обиды ты можешь человеком стать. Обидой дорожить надо, чтобы выйти на путь подходящий. Ты пей, а не маши рукой. И благодари меня, что сегодня ты по счастливому случаю день прожил: Слюнтяй вполне мог тебя по запарке пришить, я бы ему плохого слова не сказал. А ты, котяра ловкий, вывернулся. Да еще, говоришь, за тобой академиков целый рой? Выпустим их, выпустим, блин, обдерганных твоих академиков в свободный полет — пусть над лесными полянками пожужжат, медок для нас пособирают. Ну а если ты, Веня, сбрехнул малость и нет у тебя за пазухой никаких академиков, тогда, извини — в последний разок мы с тобой хлеб-соль делим. Но ты и перед смертью должен мнение о себе достойное оставить. Смерть хороша, если только правильно ее встретить. Тебя не корова на лугу забодала — крест от братвы принимаешь. А это все равно как на дуэли убитым быть...



Живчика хотя еще и не развезло окончательно, но форму он несколько потерял — спиртное вперемешку с кокаиновыми понюшками свалит любого, а законник еще вел умную беседу.
— Одного я не пойму, — решился спросить Венедикт Васильевич, — вот ты говоришь, что второй год в розыске находишься, в списки Интерпола скоро тебя внесут...
— Третий уже! — хихикнул Слюнтяй.
— Ну хорошо, пусть третий. Но как так получается, что эти козлы тебя все никак найти не могут? Хотя вроде ты на виду жизнь свою проводишь?
— Сразу видно, что ты, Веня, человек без понятия, — засмеялся Живчик. — У меня с мусорами благородная объява — я не прячусь, а они меня за это не ищут. Ментам находить меня без мазы, они ведь тоже люди, и им грев в любой день может понадобится — все под Богом ходим. Они лучше нас с тобой знают, что не ровен час, любой человечишко, с погонами или без, может в любое утро проснуться в крытке. Такое сплошь и рядом случается. А возле параши без грева жизни нет. И бедолага-мусорок на тюрьме (ударение на “ю”) с непривычки долго не протянет — если не мы, так свои же завалят лягаша, за то что вазелином (взятками) не делился. Ведь сейчас многие мусорки после работы гоп-стопничают не хуже нас, а может уже и получше. А в нашем доме (в тюрьме) мент с непривычки в два счета откинет коньки. Получил я однажды у себя в Чапаре маляву от одного знакомого опера — засыпался он и попал на кичу. Переслали мне пацаны его письмишко: “Помоги, Живчик, отец родной, собрались меня на хате опустить! Из последних сил держусь”. А мент-то был прикормленный, правильный, работал я с ним. Дал я знать, кому следует, и вышло ему послабление.
— Где ты получил маляву? — не понял Венедикт Васильевич.
— В Чапаре, в Боливии обдерганной… Додик, принеси еще бутылку конины, хорошо идет, — велел законник.
— А что ты в Боливии делал? — полюбопытствовал Венедикт Васильевич.
— Что делал? Все то же — ругался с проклятой латинкой. Всех, сучка, распустила! Стоит мне на месячишко отлучиться, приезжаю — трактора проржавели, плантации не убраны. Обдербанились все, ливень хлещет, хреновая страна, геррильерос гонор свой тешут, змеи ползают, негры — лентяи, коколерос разбрелись, я их собирай — тьфу! Руки марать противно. Все самолеты мне переломали, запчастей не напасешься. Будем с твоим академиком на авиамодельки теперь переходить, — Живчик подмигнул.
Только тут Венедикт Васильевич понял, почему он сегодня жив остался. Очень вовремя Оленька к нему прилетела и удивительной подсказкой спасла ему жизнь. Оказывается, не только Фортепьянова кончить и не на всякое баловство нужны Живчику авиамодельки, а для серьезных кокаиновых дел. Все оказалось одно к одному…
Опять разлили по бокалам коньяк, и законник велел Додику:
— А ну, профессор, тост говори! А то смысл жизни у меня пропадает — жрем, как свиньи.
Додик оттянул локоть, встал и, подстать разговору, выдал:
— За наших друзей на Западе!
— Во на умняк сел! Когда ты, дешевка-профессор, был на Западе в последний раз? На халяву на ленинские конференции по парижам ездил? А за свои бабки пробовал ты хоть раз там оказаться? Руку сунешь в карман, мелочишки не найдешь, и тут же оплюют тебя ядовитой слюной. Тогда, дурында, сразу ты просечешь: на Западе друзей в природе нет — у них даже понятия такого не существует. А на Востоке еще хуже. Чуть слабинку дашь, отвернешься — и тут же тебе вдуют под первое число, вот и вся дружба. Я им жизнь райскую устроил, а они каждую секунду норовят пропихнуть мне подлянку. И не нашу родную махровую подлянку, сам знаешь — подлянка, дело святое, она нас кормит и без нее и разборок никаких не было бы. А эти бежевые шныри и подонки, как меня рядом нет, так о доле моей напрочь забывают. Память у них отшибает начисто — потому что климат у них больно мягкий, а закона нашего воровского нет. Как прилечу к себе в Чапаре, так каждый раз приходится отстрелять пяток коколерос, чтобы в чувство их привести — только потом они в себя приходить начинают.
— Для боливийских лохов и Живчик не Живчик, — подпел Слюнтяй.
— В Боливии я не Живчик.
— Кто же ты там? — удивился Слюнтяй.
— Эспарраго Себастиан, дальше вроде Констанеда, а фамилия еще длиннее — никак ее не запомню. Короче, кличут меня там дон Мачадо. Так что давай, профессор, другой тост говори!
— За баб выпьем! За них давно не пили, — предложил Слюнтяй.
А Венедикту Васильевичу тост за женщин — как ножом по сердцу. Вспомнил опять, где его ангел-харнитель, с кем Оленька-прекрасная сейчас обретается, с какой тварью приходиться работать его нежно любимой девочке! Какое животное, нечеловеческое существо она сейчас ублажает!
“Оленька, красавица ты моя, только за тебя пью!” — подумал Венедикт Васильевич, и от беспомощной ревности глаза его наполнились слезами. Но чтобы Живчик не заметил его минутную слабость, Веничка опять полез к законнику с расспросами:
— У тебя, значит, в Боливии и семья живет?
— Семей у меня повсюду хватает — в джунглях латинка дикая затаилась, поджидает меня с дрыном, ревнивая макака, спасу нет. А тут еще Зинка, сволочь, каких мало. На той неделе самодурка без спроса, гребаный кот, прораба живым в землю закопала, — пожаловался Живчик на семейные обстоятельства.
— В землю, живьем? За что? — поразился Венедикт Васильевич.
— Этому муду (ударение на “му”) денег дали на медную черепицу, а он лимон гринов в акции “Гермеса” вложил.
— Неужели так дорого стоит эту крышу черепицей покрыть? — удивился Венедикт Васильевич и поднял палец вверх.
— На этой вилле мы все уже покрыли, — опять в рифму сказанул Живчик и довольно улыбнулся. — Это поместье подальше, куда гадость выхлопная московская не долетает. Там у меня город, а можно сказать, целая суверенная страна строится — конюшни, корты, бассейн крытый, дворцы приемов…Там есть что медью покрывать. Ну что, Додик-профессор, надумал тост?
Додик успел задремать, но Слюнтяй толкнул его локтем в бок и велел:
— Слышь, философ, тост толкай!
Додик торопливо вскочил, схватил рюмку, второпях пролил ее, долил коньяк и произнес:
— За Тютьку! Давайте, за Тютьку выпьем! Хотя славный наш Тютька буй от пальца только со второй попытки отличает и считать выучился лишь до тридцати восьми. Но я вам вполне серьезно предлагаю — выпьем за знаменитого нашего Тютьку!
— Дальше толкай! — заулыбался Живчик, сразу понравился законнику тост.
— И псы-рыцари поганые, и анафема Лже-Дмитрий со шляхтичами, и Наполеонишка понтовитый со всей плюмажной своей кавалерией, и кровожадные фрицы — все вместе взятые не стоят одного нашего Тютьки! Погулял он славно, от души покуролесил... Ох, икнется, ох, как нам всем еще икнется — за все, что за триста лет — да что там! — за все пятьсот лет было земли и славы накоплено и что за годик-другой все наш Тютька по ветру пустил…
Додик хлебнул коньячка и в запале продолжил:
— Но кем бы ты был, Живчик, без нашего Тютьки? Последним щипачем. Проездом, как байстрюк, все по трамваям бы шастал, и только местные бобики знали бы тебя в лицо. А теперь и в Мурашах, и по всей Смоленщине на каждом столбе на цветных плакатах ты в обнимку с самим Дурбулисом красуешься, без пяти минут, считай, ты уже в Муме (ударение на первое “му”) заседаешь. И во всех строгачах, во всех крытках только твое имя повторяет братва, потому что на тебя вся их надежда.
— Вот за что я профессора ценю! Вот за что я Додика уважаю! Родила наука правильный тост! — Живчик попытался было встать, но повалился обратно на стул. Побарахтался, все ж таки встал и стоя продолжил:
— Выпьем! Выпьем, пацаны, за братанов наших, которым от звонка до звонка еще долго у хозяина предстоит коптиться, срока мотать. Хорошо нам тут за веселым праздничным столом сидеть, шашлык кушать, а не получать отбивные по ребрам. И пусть все зеки, все зеки до одного, а не только крылатые блатари, и мужики, и борзые, и слюнявые малолетки — пусть весь народ в этот час услышит меня и пусть знает, что только о них я думаю, только о том забочусь, как им там на кичи этот день сытно скоротать! Суки! Менты! Пидоры позорные! Попляшете сейчас у меня!
Впавший в пьяную истерику законник рывком достал из-за пояса пистолет и стал стрелять по окнам. Пуленепробиваемые стекла рикошетили, присутствующие повалились на пол. Слюнтяя задело, он завизжал, но дождался, пока кончаться патроны в обойме, и только потом потащился в ванную замывать царапину на голове.
— Нет, блин, нет, и тысячу раз нет! Лажу ты, Додик, сказанул! — выстрелы взбодрили Живчика, и он гораздо живее продолжил тост. — Напакостил Тютька и нам, крепко напаскудил! Вор должен воровать и хлебом своим делиться с друзьми, тогда нет предела нашему воровскому слову! А если я на разборе за жадного барыгу спину подставил и на себя получалово перевел, то насколько я своим словом воспользовался ради бабок, ради бумажек зеленых, настолько мой авторитет в глазах сходки померк. Ты у Салфетки, у Рыхлого спроси — когда они в последний раз воровали? Помнят ли они, как звали того лоха, которого они сами своими руками обчистили? Отвечаю пятерным — что не помнят. Пусть назовут мне квартиру, пусть адрес назовут, который они последний раз поставили и отбомбили — я не поленюсь, схожу, их поздравлю.
Мы теперь не на скок, мы только по кабакам ходим! Ты у Бобона спроси, если сможешь — за что его замочили? Только за то, что не крал он, как честный вор, а на чужой на рэкетирский кусок покусился. И я, Живчик, должен не здесь, не в стеклянной броневой клетке кочумать, не с бразильскими филами на луну выть...
Живчик опрокинул рюмку, Слюнтяй тут же ее опять наполнил, и законник продолжил:
— Выскочил я сегодня всего на часок, покомиссарил, словно чистого воздуха напился. И опять — юрк, и сижу тут с вами взаперти, бакланю. Когда я на воле, у меня дверь должна быть всегда открыта — чтобы каждый урка мог свободно ко мне за разумением, за честным судом зайти и у меня по любому делу совета спросить. И дать мне урка должен лишь то, что совесть ему подскажет, согласно обычаю нашему. Зыбыли мы бедность, забыли мы честь свою воровскую, и потому каждый с каждым воюет. А тогда бы любой мусорило чичи разул и увидел свет нашего дома, и десять раз бы подумал, прежде чем к нам постучаться. А ты говоришь — Тютька... Теперь не мы, а кремлевские ухари и паханы пануют, оборзели вконец, меры не знают, всю страну на карман свой тянут, а карман у них бездонный. А я не могу им слова сказать, своего укоряющего, справедливого, воровского слова, потому что слабо мое слово стало. А Зинка, гадина, поместье отмерила — за день не обойти, и подрядчик ей, видишь, опять не угодил. А это беспредел, а беспредельщику не бывает почета…
Живчик замолчал, сел и пригорюнился.
Венедикт же Васильевич впервые осознал, к какому высокому человеку забросила его сегодня судьба, и посмотрел на Додика. А профессор тоже посмотрел на него и с многозначительным пониманием кивнул седой головой.
“Может еще и удастся мне сегодня выкрутиться и выйти живым из этой передряги, — вдруг подумалось Венедикту Васильевичу. — Надо бы только разговорами совсем утомить Живчика. Как он заснет, там и видно будет, как мне отсюда деру дать…”
И Веничка тут же начал осуществлять свой план с лести:
— Я знакомством с тобой всю жизнь гордиться буду, внукам про тебя расскажу.
— Ну, — сказал Живчик, наблюдая, к чему пленник клонит.
— Ты давеча сказал мне, что у тебя кроме слова твоего ничего нет. А у тебя, оказывается, и аэродромы в сельве, и поместьям ты счет потерял. Богатству радоваться надо, а ты вроде недоволен?
— Ну.
“Пьяная скотина”, — подумал Венедикт Васильевич, но опять ужом завертелся:
— А я думаю — как раз напротив. Сейчас человек чем богаче, тем слово его дороже стоит. Вон брильянтовая сявка Сорос в теннис играл, а ему прямо во время подачи по телефону сообщают, какие дела творятся на Гонконгской бирже. А Сорос сходу сказанул только: “Сливай фунт стерлингов”, — и одним этим словечком всю Великобританию вместе с ее валютой опустил. А был бы Сорос нищим босяком, никто бы ему на теннисный корт не позвонил, а если б и позвонил, то только для того, чтобы послать его подальше. Было бы у тебя, Живчик, сейчас долларья, как у того же господина Фортепьянова, и отношение к тебе было бы совсем другое. Ты все рукояткой пистолета по черепушкам стучишь, а ты попробуй миллиардным мешком кого-нибудь стукни — от любой мусорской конторы только мокрое место останется.
— Соросу скоро конец... И Сорос скоро у нас допрыгается. И твой Фортепьянов тоже у меня отхромчет. В Гиннессе мой портрет будет во всю масть! А захочу, с понтом, Слюнтяя с перевязанной рожей помещу в Гиннесс-книгу прямо на суперобложку. Хочешь в Гиннессе на обложку сняться, Слюнтяй?
— Только вместе с Додиком, а то книжка больно умная, — отказался пацан.
— Тебе все шуточки. А я тебе серьезные вещи объясняю, — огорчился Венедикт Васильевич.
— Он мне объясняет, гребаный кот! Фраер объясняет законнику! Да за такое слово, по понятию, я должен сейчас тебе уши отрезать! Но устал я за день. Иди сюда, шибздик пушистый, иди сюда Штамповка — я тебе кое-что покажу.
Живчик подошел к своему портрету “Холст-масло” кисти то ли Мыдлова, то ли Быдлова, хрен их всех разберет, на котором законник в полный рост с крестом и с волыной изображен, отодвинул картину в сторонку, достал из-за пазухи ключ на “голде” — на золотой барбосной цепочке — и открыл сейф. Вытащил голубую папочку, раскрыл ее и показал Венедикту Васильевичу.

В глянцевом сиянии пластикового файла вдруг увидел Венедикт Васьевич квитанцию — безотзывное свидетельство, в котором черным по белому было написано, что Виктор Васильевич Пыльцов сдал приватизационных чеков в количестве 1 444 443 штук и на все это немыслимое количество ваучеров заявитель желает приобрести акции “Тузпрома”!
— Тебя мама при рождении Виктором, что ли, назвала? — похолодев, тихим голосом спросил Венедикт Васильевич у своего почти полного тезки, несгибаемого дона Мачадо.
— Маму мою не трожь, — вздохнул Живчик, — пальцем к ней не прикасайся... Да, Виктором! На днях улучу минутку, съезжу в депозитарий и получу свой контрольный пакет тузпромовских акций. И тут же выкину поганку Фортепьянова с восемнадцатого этажа! Если мы до этого праздничного дня твоими самолетиками кровососа не кокнем. Понял теперь, Штамповка, с кем ты дело имеешь? Я стою пятьдесят миллиардов гринов! А ты говоришь — Сорос.. Тьфу на твоего Сороса!.. — Живчик сплюнул, кинул голубую папочку с файлами обратно в сейф, закрыл дверцу и попрощался с пацанами:
— Ну все, хорош на сегодня, аля-улю! — и удалился.
Венедикт же Васильевич, весь дрожа от перевозбуждения, срочно побежал в туалет, достал из бумажника паспорт, автомобильные права перепрятал в дальний потайной карман брюк, а паспорт тут же изорвал на мелкие кусочки, бросил документ в толчок и спустил воду.
Теперь только бы ему добраться побыстрей до Костромы, у него же в районной милиции все схвачено только так! И через день за пятихатку гринов он будет уже Виктором и перестанет быть Венедиктом — никогда это имя ему не нравилось — Виктором он будет! Виктором Васильевичем! И тут же назад — сюда, на эту бандитскую виллу. Сейф дурака Живчика он булавкой Оленькиной откроет! Возьмет эту безотзывную квитанцию и тут же, в ту же секунду помчится в депозитарий “Тузпрома”...

Надо же, как получилось! Этот болван-законник сдал свои — вернее, не свои, а награбленные приватизационные чеки — почти полтора миллиона ваучеров! — для приобретения акций “Тузпрома”, а для подтверждения своих прав на эти ценные бумаги так и не удосужился за шесть лет зайти в тузпромовский депозитарий и зафиксировать акции “Тузпрома” на свое имя. Вот это удача! Это все равно как в рассказе Джека Лондона — кто-то застолбил золотоносный участок на ручье Бонанза, а в конторе свои права на собственность так и не зафиксировал. И теперь кто первый доскачет на собачьих упряжках до регистрационной конторы — тот и станет законным владельцем Бонанзы, вернее, “Тузпрома”!
Так что из депозитария он, Венедикт — то есть уже Виктор, а не Венедикт — Виктор Васильевич Пыльцов, владыка и собственник полумира — войдет в свой собственный америконебоскреб, поднимется на Президетский этаж и спросит у Оленьки, первым делом спросит у сладкой, у продажной своей дурочки:
— Ну что, заждалась меня, ласточка? А я все это время автомобильную аптечку искал, чтобы белую ножку, чтобы щиколотку твою ушибленную лечить. Еле нашел в багажнике аптечку — за балон она завалилась. А теперь раздевайся, ложись, буду я тебя... Эх, розгами выпороть бы ее один разочек, хоть один разок протянуть! Нет, не позволит Оленька... Бросай, скажу, бросай позорного микроцефала, гони его в форточку, потому что я теперь Фортепьянов. Я — Фортепьянов! Вернее, я теперь — Пыльцов, владелец “Тузпрома”!

Отныне и навеки — все в России мое! И дальше, и навсегда, ненаглядная моя, единственная моя Оленька, у тебя буду только один я — Пыльцов, долларовый мультимиллиардерщик, и больше ты от меня ни на шаг не отойдешь и ни на метр не взлетишь на своих ангельских крыльях!..
Tags: законник, проза, расписка, роман, тузпром
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments