alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

"Как хорошо, что мы все вместе..."

* * *
Листая том, разглажу лист измятый,
Читаю диссертацию отца.
Он изучал метание гранаты -
Бросок, полет до самого конца.

Открыл он - траектория важна,
Чтоб поразить мишени круг центральный.
49-й год.
Прошла война,
Но тема оставалась актуальной.

Энтузиазм строителей крепчал.
И всем на вахту вставшим миллионам
Товарищ Сталин чутко прививал
Большое уважение к ученым.

У бедности советской на краю,
Бросая вверх учебные гранаты,
Отец мой защитил свою семью,
Добившись удвоения зарплаты.

Он дать сумел нам в детские года
Снег Бакуриани, звездный воздух Крыма.
Все, что потом уже невосполнимо,
Дал вовремя, а значит, навсегда.
читать


МАТЬ

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.

Ты все парады начинала,
Вручала Сталину цветы.
И ты всегда собой венчала
Из физкультурников торты.

Такая преданность и сила
Была в твоем лице простом,
Что даже Мухина слепила
С тебя колхозницу с серпом.

На танцы бегала в пилотке,
Платочек синий был мечтой.
И танцевали патриотки
Лишь под оркестр духовой...

Когда до пятачка с картошкой
Родная сузилась земля,
На мотоцикле под бомбежкой
Пакеты мчала из Кремля.

И за Кавказом оказалась.
Когда закончили бои,
Держава твердо опиралась
На плечи гордые твои.

И вот опять в большой разрухе,
Всем помогала, как могла.
Но у России для старухи
Не оказалось ни краюхи,
Ни даже теплого угла.

И ощущая виноватой
Себя, сама не зная в чем,
Под флаг
под звездно-полосатый
Ты добралась почти ползком.

Забыв года чересполосиц,
Вновь молодою стала мать,
И в океан авианосец
Тебя уходит защищать.



АРКА

Угрюма каменная пойма,
Но весел дикий смех ручья.
Он скалами едва не пойман,
Но извиваясь, как змея,
Юля и прыгая меж скал,
Ручей лазейку отыскал.

Моста изогнутая арка
Из темных, плоских кирпичей.
Когда здесь в полдень очень жарко
Люблю я посидеть под ней.
Здесь никогда не прозвучит.
Ни скрип колес, ни стук копыт

Сперва крута, потом полога,
Из города сюда идет,
Но здесь кончается дорога,
И бесполезен древний свод.
Есть лишь один из берегов -
Другой ушел на сто шагов.

Что это? - След каменоломни,
Иль берег паводки свели,
Иль божий знак - живи и помни
И шум воды, и зной земли.


О ПОЕЗДКЕ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПЕРВОГО
НА КАВКАЗ в 1837 ГОДУ

Был сделан в канцелярию запрос -
В присутствии возможно ль высочайшем
Вельможным инородцам и князьям
Являться на приемы и балы
В привычных им, кавказцам, сапогах.
Был дан ответ, что вроде бы вполне
И позволительно, но все-таки негоже.

Затменье послепушкинской эпохи
Уж наступило.
Лишь фельдъегеря,
Сменяя лошадей, во все концы
Развозят повеленья Петербурга.



ЖУРНАЛ «ЛИТЕРАТУРНАЯ ГРУЗИЯ» 70-х годов
Камилле Коринтели

Там воздух был прогрет и свеж, и чуть прокурен.
Над плиткой восходил кофейный легкий пар.
Там Межиров шустрил, там царствовал Мазурин,
А Леонович ждал последний гонорар.

Когда в российском мгле нам было не пробиться,
Все ж, выходя на свет тифлисским тиражом,
Крамольные стихи сияли на страницах,
От радости всегда чуть залитых вином.

Любимый мой журнал житейских благ источник,
Прощал ошибки мне, поспешности грехи.
Там бедный человек выпрашивал подстрочник,
А сытый приносил готовые стихи.

В глухие времена один глоток свободы,
Почти открытый вздох помог нам не пропасть,
И мы прожить смогли и переждали годы;
А между тем меня испепеляла страсть.

Ее маскировал литературным делом
И каждую строфу я обсуждал с тобой -
Была ты для других суровым завотделом,
А для меня была и музой и женой.

Нам было это так тогда необходимо,
Что верилось - навек продлится этот миг,
Когда пристоен я, ты счастлива, любима,
И прямо в верстку шел измятый черновик.

Но донорство души - тяжелая работа.
Брести по бороздам уже не мой черед.
Грузинскому стиху, уставшему от гнета,
Не нужен стал теперь мой русский перевод.


ГУМИЛЕВ В ТИФЛИСЕ

В Сололаках* в доме Мирзояна
Проживает юный Гумилев.
«Капитал» читает неустанно
И экспроприировать готов.

Впереди еще так много жизни -
Целых двадцать лет.
Только посвяти их не отчизне -
А себе, поэт.

А вокруг грузины и армяне
К празднику готовятся заране,
На майдане жарят шашлыки.
Но, гостеприимству вопреки,
Он ведет марксистские кружки.

Кто же виноват? - теперь гадаем.
Гумилев! - ты сам и виноват,
Политэкономии примат
Преподав кровавым негодяям.

* «Сололаки» - армянский район старого Тифлиса.


* * *
Додо
Как обычно, к окну повернувшись спиной,
Ты, быть может, спасаешь рассудок,
С кропотливым терпением нитью цветной
Повторяя нехитрый рисунок.

Здесь в прибежище тайном ручного труда,
Где в подрамник сколочены доски,
Запах краски не выветрится никогда
Из твоей торопливой прически.

И от тяжкой медлительности ремесла,
И фактуры понурого плена,
Лишь одна быстрота твоих рук и спасла
Уходящий мирок гобелена.





* * *
Памяти Д. Давыдова

Фотомастер, знакомец мой давний,
Жил затворником, свет не любя,
И на окнах закрытые ставни
Были знаком, что он у себя.
Возрождая игру светотени,
Он ушел ото всех в темноту.
Зачумленный, рассеянный гений
Был беспечен, неряшлив в быту.
Коммунальная, злая квартира
Не спускала ему ничего.
В узкой комнате, прячась от мира,
Он любил отраженья его.
В красном свете, спокойный, счастливый,
Он часами, годами следил
Возникающие позитивы
И пинцетом в растворе водил.

Смерть его за работой застала -
В темноту уходил его взгляд.
Вот оранжевые одеяла
Из распахнутых окон висят.

И не нужно теперь затемненья,
Эти ставни уже ни к чему.
А единственное утешенье -
Тьма, должно быть, привычна ему.





ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вновь запахи двора восходят вдоль балконов –
Здесь жарят бастурму, там кипятят белье.
Я вспоминаю свод неписаных законов,
Вживаюсь, торопясь, в иное бытие.
Но ничего - увы! - я здесь не понимаю,
А если что спрошу, так тоже невпопад.
И вжиться не могу, хотя живу не с краю.
Но стал чужим родной когда мне уклад.
Еще не так давно все получалось с лету.
Умел я бросить взгляд, заметить, записать,
И, сдав в журнал, успеть к ночному самолету.
Я двигался вперед, работал, так сказать.
Я слушал посвист нарт по твердой глади наста,
И на закат смотрел бесстрастно, как помор.
И старожилом я успел прослыть, так часто
Пришлось пересекать мне северный простор.
Сноровку приобрел, прижился, свыкся с делом,
Косил, полол, сгребал лопатою бурты.
Кружила жизнь меня в каком-то танце белом,
И я любил ее летящие черты!
А дома ощутил себя вдруг чужеродным,
Здесь смутно чую я глубинные слои.
Поверхностным я был, а вовсе не свободным.
Есть что-то на слуху, но нет уже в крови.
А глубина и там, на севере, повсюду,
Но я не замечал, а мчался день-деньской,
И думал - здесь побыл, теперь я там побуду,
Посмотрим, что же там произойдет со мной...
"Весенние голоса" изд-во "Современник 1986 г.


ДЯДЯ КОЛЯ

Он, старожил и уроженец края,
Не уезжал надолго никуда,
Но так и не прижился здесь, считая:
Жизнь прожита - не велика беда.
Отсталость, как ведется, изживалась,
И благодать дошла до этих мест.
И лишь ему по-прежнему казалось,
Что он несет какой-то вечный крест.
Он, правнук тех чиновников кавказских,
Голубоглазый, сухонький, живой,
Сомнениям своим не дал огласки,
Их так и не решив с самим собой.
Но толковал всегда о чем-то здравом,
Не пользовался внеочередным,
Бесплатным и еще каким-то правом.
Гордился я своим знакомством с ним.
Пенсионера не было счастливей!
И в Доме офицеров окружном
Из года в год он числился в активе,
О стенку безразличья бился лбом,
Кассиршам учинял головомойки.
А для вальяжных офицерских жен
Курировал кружки шитья и кройки
И выписал для них аккордеон.

Неугомонным был он заводилой!
Пожатье легкой, жилистой руки
Вас заряжало бодростью и силой –
Хотелось записаться в те кружки...
А время для него тянулось долго.
Был вдовым он, соседей не любил.
Но крут замес терпения и долга,
И он не коротал свой век, а жил.
В многоязычном, суетном районе,
Где целый день судачат стар и мал,
Где вьются сплетни на резном балконе,
Он только лишь по-русски понимал.

Еще я помню - в месяц листопада
Мы на проспекте встретились ночном
В разгаре репетиции парада.
Шли танки и скрывались за углом.
Они в простор проспекта уходили,
А мы с восторгом преданным своим
На месте оставались и следили,
Вдыхая дизелей тяжелый дым.

А напоследок, уж впадая в детство,
Он все твердил, что ждут преграды нас.
И умер он, оставив мне в наследство
Стол, на котором я пишу сейчас.
"День поэзии 1986 г."

* * *
Как же значительно было тогда
Ехать верхом в Арзрум.
Видимо в лайнерах наша беда, -
Стал верхоглядом ум.

Будем на пляже лежать, загорать,
И улетать невзначай.
Как же значительно было сказать
Черному морю: "Прощай!"

* * *
Дочь
Хоронит мать-старушку,
и сама
Давно она состарилась.
Всего лишь
Их разделало восемнадцать лет.
Теперь она одна на целом свете.
Священник что-то мерно говорит,
И глухо отражает темный свод
Его высокий голос.
Три свечи
Мерцают в головах.
И вот отпели.
Служительница ловкими руками
Еще все что-то делает.
Склонившись,
Дочь холодно целует мать свою...

...Я часто в грустном доме их бывал.
Отец погиб, а может быть, пропал,
И надо было им сберечь друг друга.
Жизнь сузилась до маленького круга.
Потом, уже во времени ином,
Вдруг чайную беседу за столом
То мать, то дочь внезапно прерывали,
Испуганно друг друга окликали,
Как бы в лесу. И снова разговор
Все теплился. Старушка говорила:
«Всю жизнь свою я маме посвятил».
А мне все время слышался укор.
Журнал "Юность" 1984 г.



* * *
Та улица ведет до маленького сквера.
Уложена она брусчаткою прескверно.
Заметил это я по памяти своей,
Когда я вспоминал, как я ходил по ней.

Зачем всплывают вдруг пустяшные детали,
Когда уже давно поблекли и пропали
И лица, и слова, и голоса друзей.
Их время так легко, так незаметно стерло,
Что сожаленья спазм вдруг схватывает горло,
А вот о чем грустишь - уже не помнишь...

Книга "Голубиный шум" 1980 г.


ТИФЛИССКИЕ ЮВЕЛИРЫ

Когда клиентов ждут худые ювелиры
Брильянты их гнетут по этой жизни сирой,
Без оформления лежащие в столах.
Тогда они идут в хинкальную, в пивную,
И там они клянут судьбу свою шальную,
Под богом им ходить – есть риск во все делах.

Средь шумных продавцов, средь спекулянтов грузных,
Средь помидорных гор, среди холмов арбузных
На темных лицах их тревоги скрытой тень.
О, золото, когда ж ты в деньги обратишься,
О этот вечный страх, когда ты прекратишься,
Клиенты, где же вы?! Какой опасный день!

Я перстень закажу с таинственной печаткой,
Из мастерской пойду с опасливой оглядкой:
Кто соглядатай здесь? - смотрю я невзначай.
О, золото! Своей безумной, страшной власти
Нас не лишай, и как ты нам дало напасти,
Как ты дало нам страх, так нам свободу дай!


* * *

Прощай, родимый дом, прощай, моя квартира.
Здесь длилась жизнь семьи, и вот она прошла.
Чтоб удержаться здесь нам рода не хватило,
Нас много меньше тех, которым несть числа.

Нам столько нанесли кровавого урона,
Отняли у семьи, не передав стране.
И вот нас меньше их, которым нет закона,
Вернее, сам закон на ихней стороне.

И письма, и счета, и пачку облигаций
Из ящиков стола все вытрясли в мешки.
А среди них конверт, где реабилитаций
С синюшным гербом лжи ненужные листки.

И вновь вся наша жизнь вдруг превратилась в небыль.
Все речи этих лет как длинный приговор.
И в беженецкий скарб вдруг превратилась мебель,
Когда ее за час вдруг вынесли во двор.

Дубовая кровать, резная спинка стула,
К которым так привык еще мой детский взгляд,
Что с ними делать мне здесь посреди разгула,
Который вновь кружит, ломая все подряд.

Но я построю дом, дождусь цветенья сада.
Меня не разделить с моей больной страной.
Ведь я и есть теперь последняя преграда,
И хаос у меня клубится за спиной.



* * *
Я вернусь в сентябре
в оживленный, в единственный город.
Желтизна вдоль Мтацминды
пройдет по кустарнику вниз,
и начнется бессмертная осень.
Будет вечно шуметь разлетающаяся листва.
В бесконечном полете
прокричат пролетевшие птицы.
Будет сделано все, что хотелось,
и все будет сделано зря -
Потому что осеннейшим воздухом
Вдоволь нельзя надышаться.


* * *
И стала Грузия в судьбе необычайной,
Всегда зависимой, но наконец своей,
Из южной здравницы вновь северной окраиной,
Куда за все века забрел один Помпей.

И сохранить себя ей будет так непросто.
Когда достался ей крик перелетных птиц,
И доля вечная христианского форпоста,
И слабый свет икон, и сквозняки бойниц...


ПАМЯТИ СЕМЕНА ШАХБАЗОВА

В курительной ты злобно говорил
О том, что все тебя не понимают,
И что стихов твоих не принимают,
Переводить тебе не доверяют,
Недооценивают слов твоих и сил.

И ты кричал, что доконаешь их,
Халтурных переводчиков московских,
Что сам ты из породы маяковских,
И яростно читал свой жесткий стих.

Ах, бедный Сема, бедной головой
Зачем ты бился о глухую стену?
Какую призывал ты перемену,
Сражаясь с одиозною судьбой?

Неудержим российский плавный слог, -
Преодолев кавказских гор порог,
За ними он таинственно разлиться
Сумел, и очаровывая край,
Волной могучей словно невзначай
Он смыл тебя, поэта-ассирийца.
Но, не умея плавать, к сожаленью,
Не звал на помощь ты, а поднял крик,
Барахтался, противился теченью
И гибели своей приблизил миг.

Ах, почему в том городе беспечном,
В котором мне родиться довелось,
Торговлей ты не занялся извечной,
Не проводил досуг свой бесконечный,
Игральную раскатывая кость?

Ах, почему, не сделавшись таксистом,
Ты растерял нахрапистость и лень, -
Ведь ты бы мог сейчас с веселым свистом,
Прислуживая щедрым аферистам,
Примчаться под балконов длинных сень

На улочку, где пыль, белье и солнце,
И выйти, и небрежно посчитать
Рубли, и отложить в карман червонцы,
И жить, кататься и не умирать.

Мне, может, со столичною моралью
Провинциальных истин не понять.
И вправе ль я с игривою печалью
И холодно и горько рассуждать?

Но мы с тобой из одного района.
Ведь мы вдвоем вопили исступленно
О том, что наша близится пора,
О том, что мы себя еще проявим
И все права тогда свои предъявим,
Когда 5: 0 закончится игра.

Но ты не перенес несчастный случай,
Когда не в нашу пользу этот счет.
Ты проиграл, приятель невезучий.
Ну, а моя игра еще идет.

А те, которым мы тогда кричали
О силе наших перьев и затей,
Они тебя живым не замечали
И смерти не заметили твоей.

* * *

Сад ботанический, тифлисский,
Осенний, сумрачный, пустой,
Мои черновики, записки
По-прежнему полны тобой.

Виденьем цветников пустынных,
Аллей и мостиков старинных,
Водоотводного ручья,
Бегу под звон потоков пенных,
И осеняет сонм вселенных
Тебя, любимая моя.
Ты помнишь ли мое стремленье
Парить над осенью вдвоем?
Быть может, тусклый водоем
Теней летящих отраженье
Еще таинственно хранит,
Но золотистый лист летит
И гладь зеркальную рябит...

Диковинные спят растенья,
И терпкий воздух запустенья,
И запахи небытия,
И горной речки крик гортанный -
Давно размыла след желанный
Ее тяжелая струя.
1972 г.

"Если пелось про это" - Грузия в русской советской поэзии,




* * *
Где шелковицы растут, чуть подальше
На костре мы бак с бельем кипятили.
В мире не было ни злобы, ни фальши -
Как же весело, как славно мы жили!

Мыльной пены на костер лилось много,
Прогорит огонь, по новой почнем все.
Кто бы знал, что дней не счесть лишь у бога,
А у нас их - раз и обчелся.
Tags: Грузия, Тбилиси, лирика, память, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments