alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

Жизнь и стихи - 1972 год.

"Синяя книга" - жизнь и стихи - 1972 год. 5-ть стихотворений с комментариями. http://alikhanov.livejournal.com/799349.html

1971-1973 гг. - синяя книга - http://alikhanov.livejournal.com/611941.html


6.
* * *
Я вспоминаю Вас всегда случайно,
Когда уже не помню, может быть,
Но вдруг и неожиданно и тайно
Я понимаю - Вас нельзя забыть.

И в перспективе внутреннего зренья
Чем дальше Вы, тем все ясней, ясней
Я вижу Вас, прекрасное виденье.
Вы - ангел в грешной памяти моей.

Стихотворение посвящено Тоне Аксеновой.
Ей же посвящено -
"Мы с тобой заявились только к шапочному разбору..." -

http://alikhanov.livejournal.com/10692.html - 14 лет спустя.

читать

7. "Крамольной истины вкусил я горький плод..."
8. Разговор поэта и критика


9.
* * *

Читаю Герцена, а на дворе февраль,
Туман и кажется, что Англии пределы
Открыли предо мной возможность речи смелой:
Свободна мысль моя, не стеснена печаль.

И вот мне кажется - я призван зашуметь,
Разбередить российский сон тяжелый,
И обличительные, гневные глаголы
Через пролив уже готовы полететь.

Но мной не будет пущен ни один -
Я горьким знанием последствий поздних полон.
Мне страшно пробуждающим глаголом
Коснуться темных, страждущих глубин.

Это стихотворение мне удалось передать Александру Воронелю.
История получила продолжение спустя почти 40 лет - уже совсем в других временах.


Нина Воронель и ее книга "Без прикрас" - http://alikhanov.livejournal.com/4529.html -

Мы отправились к Межирову в Переделкино и дня на четыре выжили поэта из его комнаты, посулив первый экземпляр гениальной рукописи. Кстати, я сейчас перечел старую перепечатку — мысли Александра Воронеля со времени написания – почти за сорок лет! — нисколько не утратили актуальности, и, похоже, именно поэтому книгу Александра Воронеля в России так и не издали.

Мы распечатали рукопись, и я был в полной уверенности, что очередное подпольное тиражирование прошло шито-крыто. С Воронелями — из-за скорой их эмиграции в Израиль – мне так и не удалось тогда познакомиться. Каково же было мое удивление, что мои восторженные вопли, издаваемые при перепечатывании рукописи ее мужа: “Умнейший человек в России!” — дошли и до Нины Воронель и оказались в тексте ее книги.




10.

ПАМЯТИ СЕМЕНА ШАХБАЗОВА

В курительной ты злобно говорил
О том, что все тебя не понимают,
И что стихов твоих не принимают,
Переводить тебе не доверяют,
Недооценивают слов твоих и сил.

И ты кричал, что доконаешь их,
Халтурных переводчиков московских,
Что сам ты из породы маяковских,
И яростно читал свой жесткий стих.

Ах, бедный Сема, бедной головой
Зачем ты бился о глухую стену?
Какую призывал ты перемену,
Сражаясь с одиозною судьбой?

Неудержим российский плавный слог, -
Преодолев кавказских гор порог,
За ними он таинственно разлиться
Сумел, и очаровывая край,
Волной могучей словно невзначай
Он смыл тебя, поэта-ассирийца.
Но, не умея плавать, к сожаленью,
Не звал на помощь ты, а поднял крик,
Барахтался, противился теченью
И гибели своей приблизил миг.

Ах, почему в том городе беспечном,
В котором мне родиться довелось,
Торговлей ты не занялся извечной,
Не проводил досуг свой бесконечный,
Игральную раскатывая кость?

Ах, почему, не сделавшись таксистом,
Ты растерял нахрапистость и лень, -
Ведь ты бы мог сейчас с веселым свистом,
Прислуживая щедрым аферистам,
Примчаться под балконов длинных сень

На улочку, где пыль, белье и солнце,
И выйти, и небрежно посчитать
Рубли, и отложить в карман червонцы,
И жить, кататься и не умирать.

Мне, может, со столичною моралью
Провинциальных истин не понять.
И вправе ль я с игривою печалью
И холодно и горько рассуждать?

Но мы с тобой из одного района.
Ведь мы вдвоем вопили исступленно
О том, что наша близится пора,
О том, что мы себя еще проявим
И все права тогда свои предъявим,
Когда 5: 0 закончится игра.

Но ты не перенес несчастный случай,
Когда не в нашу пользу этот счет.
Ты проиграл, приятель невезучий.
Ну, а моя игра еще идет.

А те, которым мы тогда кричали
О силе наших перьев и затей,
Они тебя живым не замечали
И смерти не заметили твоей.

Я ютился тогда на Люсиновке, в совершенно пустой комнате, из которой кого-то выселили, но никого еще не вселили. Спал на походном матраце, ел бутерброды на упаковочном ящике.
На этом же ящике зимой 1972 года я написал это стихотворение.



Семен Шахбазов - http://alikhanov.livejournal.com/10196.html

Михаил Львов в своем кабинете в редакции "Нового мира", давая мне рекомендацию в Союз писателей СССР, сказал, что с тех пор как прочел это стихотворение, всегда читает мои подборки, которые попадаются ему на глаза. Я был очень польщен.

11.

* * *
Живу я в государстве и один
По улицам его безповортным
Хожу гулять вечернюю порой.
Беспечный, одинокий пешеход
Под подозренье попадаю вновь,
Но расхрабрившись, все же не спешу.

Ведь шляпа есть на мне, со мною зонтик,
И потому сержант меня осмотрит
И, усмехнувшись, скажет мне вдогонку:
«Вот, ..... , иностранец, - нет чтоб дрыхать,
Все ходит, блин, покоя не дает.»

А я иду и вспоминаю танки,
Их длинные и темные ряды.
Дерн волнами зелеными над ними
Взмыл и застыл, и прикрывает их.

Как верить я хотел, что никогда
Их время не сметет с лица земли.
Как нравился мне непреклонный вид
Орудий их в военном полумраке
Нависшего над ними государства!

Но надо мне дела свои поправить
И новую сварганить «Энеиду».

Но миновала ли пора проскрипций? -
Едва начнешь кого-то прославлять, -
Как вдруг его на дальнем берегу,
Как Цицерона, настигает смерть.

Когда свободный и разумный дух
Натравленной перепугался черни,
И слаб, чтобы идти наперекор, -
Тогда рои плодятся стихотворцев,
Но нет поэтов, нету и искусства...

Но неопределенность бытия
Порой простор какой-то мне дарует
Для игр, и для трудов, и для раздумий...

90-й полк, в котором я служил, дислоцировался возле Батуми.
Почти каждый день через весь город наша рота маршировала на стрельбище.
Я маршировать в сапогах не мог - из-за невыносимой боли - но вполне мог бежать,
и убегал вперед, и поджидал роту.
Потом получал за эти рывки наряды вне очереди.
(К самому концу службы - при медосмотре - вдруг случайно выяснилось, что с моей полой стопой - касаются земли только пятка и носок - в армии, а тем более в пехоте служить нельзя).
Два ряда танков под волнами дерна были уже за стрельбищем - вдоль границы с Турцией.



12.
Я на девять пороков хром,
Захожу ненадолго в храм...

13.
Я избежал весеннего безумья,
И был внизу я...

(в смысле в бильярдной)

14.
* * *
Нет, не в садах блистательных лицея,
Не среди статуй в мраморный венках,
А в белорусских, сумрачных лесах,
От взрывов и от выкриков немея,
Среди окопов, касок, голодухи,
Как партизанка бледная в треухи,
К тебе являлась муза.
Мчались дни,
Но не божественной овидиевой речи,
Ни откровений Гете, ни Парни
Ты не слыхал.
Взвалив мешок на плечи,
Ты нес картошку, нес ее - и пел.
Поэзия твоя под артобстрел,
Как роща беззащитная попала.
Ее бежали тени и зверье,
В ней все обломано, и все растет сначала,
И только небо видно сквозь нее.

Евгений Винокуров спустя 6-ть лет опубликовал это стихотворение в "Новом мире" (и сам дал название - "Армейскому поэту"), куда я ходил - все эти шесть лет - раз, а то и два раза в неделю, и наконец "выходил" эту публикацию.

Как Евгений Винокуров читал стихи Осипа Мандельштама - http://alikhanov.livejournal.com/745136.html
Tags: 1972 г., Жизнь, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments