alikhanov (alikhanov) wrote,
alikhanov
alikhanov

"Провидение оказалось на его стороне..." - "Гон" - глава из романа.

http://www.web-lib.info/2008/06/16/alikhanov_sergejj_gon.html - роман висит на 70-ти тысячах сайтов.

2.

Плечо болело сильно, и Чума не только не отыграл порванный Гоном пятихатник, а наоборот, проиграл Боцману еще косарь, и в расстроенных чувствах поехал за деньгами к сводному брату Славке на Мамайку.
В бильярдной смена времен года не наблюдается - там всегда один и тот же сезон сбора шаров. Он не начинается, не кончается, а только длится. И желание у всех одно - нажиться. И только настроение у каждого завсегдатая меняется в зависимости от того, выиграл он или проиграл.
Если бы Чума сегодня был в выигрыше, он обязательно стал бы продумывать, как начать завтрашний игровой день. Когда придти, как одеться - поскольку очки ему разбил громила, то и дежурную легенду придется поменять. И не пришло ли время завтра с Боцманом прощальную левую игру устроить, чтобы скатить по мазе всех жучков. Наживной сезон на побережье закончился, солнечные деньки на исходе, и все меньше фраеров забредает в шаровню.

Но Чума проигрался, а от проигрыша хочется отвлечься, забыть неудачу. Чума пошел пешком до Сочинского вокзала, оглядывая по дороге огромные платаны, нарочно шаркая ботинками и шелестя золотом опавших листьев, выстилающих опустевшие скверы и мостовые. Оказывается, осень пришла! Значит, пора перебираться в столицу. Чума сел в автобус, идущий на Мамайку. Но и в автобусе он продолжал все чего-то высматривать в замызганное окно. Вдобавок ко всем несчастьям сегодняшнего дня, катала забыл купить билет, и в него вцепился контролер. Чума начал качать права, что он действующий пенсионер союзного значения, но потом плюнул, и сошел с автобуса остановки за три до той, которая ему была нужна.

Чума не спеша пошел вдоль заборов, за которыми под тяжелым урожаем гнулись ветви поздних яблонь и груш, синели раздувшимися сладкими бочками бесчисленные плоды фиговых деревьев - инжира, виноградные гроздья “изабеллы” полностью заполонили щедрое пространство садов. Он сорвал над головой огромную черную гроздь винограда. На ходу катала стал выжимать пальцами каждую виноградинку в рот и отбрасывать шкурки, чтобы не отравиться купоросом, которым виноградари за лето неоднократно опрыскивали многолетние лозы. Чума съел четыре грозди, почувствовал небывалый прилив сил, и пошел быстрее. Незадолго до того, как свернуть в нужный ему проулок, он нагнал женщину с дорожной сумкой в руке и одетую в демисезонный, немаркий плащ.

- Молодой человек, вы не скажите.., - начала спрашивать у него попутчица.
- Я не здешний, так что спросите у кого-нибудь другого, - обрубил Чума.
Женщина огорчилась, увидела под плакучей ивой узкую скамейку, и решила отдохнуть, перед тем как отправиться в обратный путь.
читать
Прежде чем сесть, она сняла плащ, и Чума поразился ее могучим формам, да и лицо у нее было - словно с плаката матери-родины, призывающей записаться в добровольцы и немедленно отправиться на фронт. В любую энциклопедию эту человеческую особь можно смело вставлять вместо статьи “женщина”. Сразу все понятно станет.

И тут помимо воли, ноги Чумы сами направились к укромной скамейке.
- Вот я и говорю, что вы больно тепло одеты. На Мамайке носят только майки, - сказал катала местную шутку.
Вообще-то Чума женщин избегает, потому что от них у него кладка сразу на два шара падает и игры никакой. Он давно это заметил.
Женщина оглядела Чуму и видит, что парень попался жилистый, сухой, чем черт не шутит. И тоже решила объяснить ему свою жизненную ситуацию:
- У меня муж старше меня на двадцать два года. Когда поженились с ним, вроде еще ничего было. А сейчас хоть волчицей вой, тем более в нашем городе атмосфера отравлена и на него это вконец повлияло, - и она посмотрела на Чуму с последней женской надеждой.
Чума оторопел. Вроде он собрался легко пофлиртовать, а тут по нему сразу изо всех тяжелых орудий. Он опустил взгляд чуть пониже и увидел, что в каждой из ее грудей по полпирамиды легко можно разместить.
“Что же теперь делать? - стал по-быстрому соображать Чума, - В Адлер ее к себе сейчас везти - далеко, да ему тут еще с братом перетолковать надо. У Славки дачники еще живут.” Чума покумекал и все-таки нашел выход из создавшегося положения: “Надо будет матрац взять и прямо на славкиной лодочной станции с этой чудной женщиной всерьез позаниматься.”
- Меня Виктором звать, - представился Чума.
- А меня Тоней, - улыбнулась попутчица.
- Так вот, Тоня, у меня тут недалеко брательник сводный живет, я как раз к нему в гости иду. Парень отличный, но у него девушки не часто бывают, поэтому он может нас не правильно понять. Короче, щепетильный очень брат, хотя и забывчивый. Поэтому я сейчас представлю ему, что ты моя жена. Можно на ты?
- Конечно. А если он такой привереда и паспорт мой спросит? - с боязнью потерять обретаемую надежду, спросила женщина.
- Не спросит, не бойся.
- Дай, Витенька, я тебя поцелую, хороший мой! - воскликнула Тоня и прижалась к Чуме, потом обхватила и стало жадно его целовать, и глаза, и губы, и даже бородку всю обцеловала. Вот баба изголодалась.
- Погоди, - сказал Чума, - так мы с тобой до причала не доберемся.

И вдруг он тоже очень сильно захотел Тоню. Чума прикинул, что за последние два, а то и все три месяца об этом природном деле он вообще забыл, и только с Боцманом боролся. Катала подхватил сумку попутчицы, Тоня перекинула через плечо плащ и, взявшись за руки, они заторопились по вечереющей Мамайке. От переизбытка чувств Чума даже потерялся, но не в трех соснах, а в эвкалиптовой роще. Забрел на какую-то стройку, и Тоня подумала, что это и есть тот самый причал. Однако Чума все шел вперед, пока не закричал сводному брату через забор:
- Славка, встречай, жена приехала!
- Случайно не моя? - грустно сказал Славка, выходя из виноградной беседки с журналом “Военный парад”.
- Нет, моя, - огорчил сводного брата Чума.
- Поздравляю! - заулыбался Слава, - Идите винца хлебните, я на пробу первую бутыль открыл.
- Пошли, пошли! - заторопился Чума, - Такого нигде не попробуешь. Это вино перевозки не любит, только на месте надо пить. “Изабеллу” чуть потрясешь в дороге - аромат сразу теряется.
Чума с Тоней зашли в виноградную беседку, сели друг против друга, и Славка налил им из огромной оплетенной бутыли по граненному стакану только начавшего бродить темно-розового вина. Выпили, и Славка опять заполнил стаканы. Стемнело. Лучшего любовного напитка со времен Одиссея еще не придумали, да и потом вряд ли изобретут.
- Где у тебя ключ от причала? - спросил Чума.
- Там открыто, я еще не закрывал, у меня сосед лодку одолжил - уплыл на ночную рыбалку, - сказал Славка.
- Тащи матрац. Мы с женой возле моря переночуем, - сказал Чума. У него явно стало сводить скулы.
Слава богу, Чума помнил, что с этой вот тропинки, начинающейся между кустов чайных роз, никуда не надо сворачивать - она прямо выходит на пляж.
Ничего подобного никогда в жизни с Чумой не происходило. Как только Славка вынес им набитый свежим сеном толстый матрац, они схватили его, бросили в беседке и сумку и плащ, и стремглав побежали через кусты.
- Давай здесь, здесь давай! - зашептала Тоня, заметив небольшую полянку, с прожилками корней от плодовых деревьев.

Они кинули матрац и стали торопливо целоваться, но в это время прямо сзади них раздался смех - там уже занимались любовью.
Превозмогая себя, они ринулись дальше и преодолели последние метров тридцать, расстегиваясь на ходу. Чума разложил на досках матрац, и только успел заложить веслом дверь, а Тоня уже звала его всей своей неутоленной бездной.
Они любили друг друга сначала на суше, потом в море, потом в ночном прибое, потом обнаженные, взявшись за руки, побежали в виноградную беседку за оплетенной бутылью с розовой “Изабеллой” и по дороге сначала туда, а потом и обратно любили друг друга на траве, откуда их вначале согнали.
Когда стало рассветать, они как раз любили друг друга на лодке, уходившей на ночную рыбную ловлю, которую Чума опять спустил на воду. И пока всходило солнце, полный предутренний штиль Черного моря нарушало только их раскачивающееся, неутомимое суденышко.
Их разбудил Слава, пришедший на работу - сдавать в прокат последним диким отдыхающим прогулочные лодки.
Тоня еще ночью, когда они ходили в поход за вином, захватила из беседки сумку, и теперь достала из нее купальник и стала изо всех сил натягивать его на свое потрясающее тело. Чума после ночи впервые со стороны наблюдал за необычайной женской силой ее фигуры и удивлялся - как ему удалось остаться живым после ее объятий.
Об игре теперь дней пять, а то и всю неделю не может быть и речи - он и по своему шару сейчас не попадет, не то что своим шаром - по чужому. Если он вздумает сейчас заявиться в шаровню - тот же Боцман даже на форе разорвет его, как младенца.
- Не смотри на меня! - сказала Тоня, стесняясь.
Чума отвернулся и поглядел сквозь решетку лодкохранилища на море.
- Пошли купаться! - сказала Тоня, и последним героическим усилием запихнула роскошную плоть под синтетическую ткань.

Чума спустился по скрипучим ступенькам и поковылял к морю. Он вдруг ощутил босыми ступнями всю остроту и жесткость гальки, как будто не по ней они тут бегали и колобродили всю ночь. Если бы ему сейчас кто-то рассказал, что с ними этой ночью произошло, Чума ни за что бы не поверил. У него уже давно сложилось полное впечатление, что он исчез. Чума всегда стремился к тому, чтобы никто не знал где он живет, сколько у него денег, сколько долгов, на какой катран он завтра пойдет - все это частное дело. Прошел, юркнул, закрыл за собой двери, картишки стал тасовать и сводиться, или лег на диван и закочумал - главное, чтобы он никого не заинтересовал, и никто на него не обратил внимание. Это началось еще с тех времен, когда менты, что ни месяц, его за шкирку брали - почему нигде не работаешь? - на что живешь? - воруешь?! Только его скрытность и осторожность позволили ему уцелеть. Так втихую он и прожил жизнь с игры. Да и в наше боевое время лучше ему не засвечиваться, особенно после кутяпкинской аферы. В таких условиях желание втихую просуществовать стало его второй натурой. Почему второй? - первой. Чума только сейчас понял, что он стал совершенно не приметен даже для самого себя.
Чума вошел в воду.

И тут он поймал на себе влюбленный, восхищенный взгляд Тони и вдруг сказал:
- Бросай мужа и переезжай ко мне.
Тоня засмеялась, брызнула в Чуму водой и ответила:
- Я согласна.
Чума подошел, раздвигая бедрами воду, к Тоне и закрепил сказанное долгим и сильным поцелуем.
Тоня вырвалась, засмеялась от счастья и поплыла. Она прикинула, что и ста слов с Витькой не сказала, до того как согласилась стать его женой. Вот и разберись, что тут важнее - душа или тело.
Между тем, лодку, в которой они провели раннее утро, снесло. Чума ее только слегка вытащил на песок и бросил.
Пока Славка на талях спускал из хранилища две оставшиеся лодки, ветер поднял волну, и рыбацкая лодка оказалась в воде.
Тоня подплыла к ней и, упираясь руками в корму, сильными брассовыми движениями ног стала подгонять беглянку к берегу. Тут она заметила, что у этой лодки, словно у большого корабля, есть наименование. Надпись сделана шариковой ручкой и, видимо, обновляется каждый день. Название лодки показалось ей очень странным:
“Полководец Барклай де Толли”.
Тоня подогнала лодку и они вместе с Чумой, преодолевая разыгравшиеся волны прибоя, вытащили ее на берег.
Тоне захотелось узнать названия и остальных двух лодок. Рядом, уже колеблемый прибоем, лежал на гальке “Партизан Денис Давыдов”
Тоня подошла к Славке, вставляющему весла в уключины третьей лодки и прочла на борту:
“ИЧП “Генералиссимус Кутузов”.”
- Это твое, что ли, ИЧП? - спросила Тоня, сдерживаясь из последних сил.
- Конечно мое! - подтвердил угрюмый Славка, недовольный тем, что брат этой ночью, без спроса, пользовался лодкой, а теперь чуть ее не потерял.

Тут Тоня упала на пляж, и опять не чувствуя колкости мелких камешков, стала перекатываться с боку на бок, и хохотать.
Чуме это очень не понравилось, и он даже пожалел о своем предложении. Чего она, дура, смеется? Славка нормальный парень, и что плохого в том, что он военной историей интересуется?
Чума подошел к бабе и потащил ее за ноги в море.
- Искала вас, искала, думала вчера уже уезжать, и тут надо же - нашла!
Тонька вскочила, поцеловала Чуму, и просто визжа от хохота побежала в воду, чтобы в самом деле не обидеть Славку-лодочника.

Вот уже третью неделю во всех приморских магазинчиках и лотках, впервые за это лето и осень, наконец появилась туалетная бумага. Вначале за ней выстраивались люди, но небывалое изобилие бумажных рулончиков быстро уничтожило очереди и с развитием рынка забытая гигиена становилась привычным делом.
Примерно месяц назад, во всеобщем великом хаосе поставок и платежей, охватившем Россию, неожиданно для Чумы вдруг сработала его давняя заготовка. За каткой он уже забыл о том, что включил в бартерный обмен на пресловутый кутяпкинский силинугель индивидуальное частное предприятие сводного брата “Генералиссимус Кутузов”.

Кутяпкин, пользуясь своим непререкаемым авторитетом, все-таки “дожал” Кондопожский комбинат, и там, не глядя, поменяли три вагона испорченного силинугеля на два вагона туалетной бумаги собственного производства. Рассеянный экспедитор из транспортного отдела обманутого предприятия отправил эти два вагона по юридическому адресу мамайкинского лодочного причала.
Месяц назад, когда Чума как раз доигрывал очередную партию с Боцманом, Славка-лодочник в панике примчался к нему в бильярдную с документами и с телеграфным требованием Сочинской товарной станции, чтобы они срочно разгрузили два вагона. А если не освободят железнодорожные пути в течение двенадцати часов, то ИЧП “Генералиссимус Кутузов” будет платить штраф за простой вагонов, исходя из расчета три с половиной миллиона рублей в сутки за вагон. Поскольку ИЧП никогда никаких сделок не проводило, и на счету у Славы как был, так и остался только учредительный взнос - двадцать три тысячи рублей, то ни о каком штрафе не могло быть и речи.

Чума быстренько сообразил, что надо предпринять, нанял на игровые деньги грузовики и фургончики, и развез туалетную бумагу по магазинам и базам.
- Ты, Виктор, все смеялся над моим названием, - сказал Славка сводному брату, после того как они освободили вагоны, - а я тебе давно говорил, что если генералиссимусом заделался какой-то плюгавый Чан Кай Ши, бесхвостый вонючка, то я не даром нашему великому русскому фельдмаршалу присвоил генералиссимуса. И видишь, люди к нам потянулись, туалетные рулоны в подарок прислали.
Чума не стал объяснять дальнему родственнику все хитросплетения, в результате которых им обломились эти два вагона, тем более, что и времени не было, да и Славке знать это совсем ни к чему. А название в самом деле оказалось убедительным.
Ведь, что ни говори, а ни за что бы не прислали патриотичные кондопогяне туалетную бумагу в адрес мамайкинского причала, назови Славка-лодочник свое частное предприятие даже в честь великого кормчего, потому что Мао был человек нерусский. А название “Генералиссимус Кутузов” прекрасно сработало.
Чума, как честный катала, похлопал сводного брата по плечу и согласился с ним:
- Да, вовремя ты, Славка, новое воинское звание присвоил нашему фельдмаршалу!
И только они развезли бесчисленные ящики с рулонами туалетной бумаги по торговым точкам, как на сочинскую грузовую станцию пришла из Кондопоги срочная телеграмма о допущенной ошибке.
Ошибка, так ошибка, ничего страшного в этом нет. Вы ошиблись, и мы уже успели ошибиться. Но вы на своих ошибках еще только будете учиться, а мы уже выучились на ваших. Чума немедленно создал комиссию из славкиных соседей-алкашей, которая составила акт о списании туалетной бумаги, попавшей под соленые брызги мамайкинского прибоя. И этот акт, вместо двух вагонов туалетной бумаги, Чума и направил в адрес Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината.
А сами списанные рулоны и сейчас еще продаются по всему побережью.

Пока Тоня плавала и успокаивалась, Чума сообразил, откуда она приехала.
- Ты что, из Кондопоги?
- Конечно! - Тоня вылезла из моря, подошла к Чуме и вся мокрая, холодная, с пупырышками на коже, обняла его, и прижалась к нему.
- Куда же вы столько бумаги подевали? - спросила, улыбаясь, Тоня.
- Куда можно деть туалетную бумагу? - удивился Чума, - Использовали, в очко покидали.
- Все два вагона?
- Так не мы одни - весь край ею подтирается.
- Перестаньте на виду целоваться! В дом идите, бесстыдники. У меня утром дачники на вокзал уехали, и угловая комната освободилась, - сделал замечание недовольный лодочник.
Чума обнял будущую жену, и пошел с ней по тропинке.
- Нам с тобой придется не очень часто любовью заниматься. А то мы с голоду помрем, - сказал катала, рассчитывающий в жизни только на себя.
- Как захочешь - так и будем, - согласилась покладистая Тоня.
Они не стали заходить в угловую комнату, а опять сели в беседку. Тоня встала, подошла к Чуме и стала гладить синяк на его плече.
И Чума вдруг подумал - чтобы человек в жизни ни сделал, чтобы ни совершил, каждый его поступок, как бумеранг, в любую секунду может вернуться к нему. И ударить в затылок и убить, или вернуться в образе Тони. Ведь прошло уже, пожалуй, больше полутора лет, как он в бильярдной “Вечная пирамида” подошел к Семе-Кургузому, и предложил ему мазишку поставить. А тот оказался крупным чиновником Кутяпкиным и вместо того, чтобы заключить с ним пари, пригласил его на другой же день в министерство. И начались его мучительные ожидания в приемной Латунного, и долгие курские мытарства по складам Боцмана, и побои на хоздворе “Красных баррикад” от вчерашнего громилы - боевика.
Чума улыбнулся, погладил Тонину руку, и решил, что на этот раз Провидение оказалось на его стороне.
Tags: Гон, боцман, глава, любовь, море, проза, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments