Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Алла Горбунова - в "Новых Известиях" на "Яндекс-Новости"






"- Мне кажется, я из тех людей, которые сочиняли бы стихи и на необитаемом острове. Я не могу сказать, что мне необходимо какое-то наследство. Мне кажется, творчество всегда происходит на пепелище, в условиях некой изначальной катастрофы. Никакого заданного «культурного наследия» или «традиции» и вовсе нет, это школьная фикция. Преемственность поэтической традиции творится каждым поэтом заново. Каждый поэт сам собирает эту поэтическую традицию: она отбрасывается от него как тень в прошлое, она пробрасывается от него как луч прожектора в будущее..."


полностью https://newizv.ru/news/culture/28-12-2019/alla-gorbunova-po-tu-storonu-nebes-tolko-haos-tolko-les/?utm_medium=social&utm_campaign=communities_1mi&utm_source=facebook.com&fbclid=IwAR1JZ1Np_ujBUGNlF3Rvm34Q-1y7S6EXvJixDJc0_8_6QKPueI972I1JLu4

- Гуманитарка или конфискат, - объяснил Гоша.

Гон - второе издание
Второе издание. Роман "Гон", глава 9, первая часть.

Чума слышал про завод “Красные баррикады”, только от кого - вспомнить никак не мог. Покинув кутяпкинское министерство, он пошел в “Макдональдс” на Пушкинской площади, занял очередь, и стал думать.
Кто же это ему говорил, что крутится на “Баррикадах”? Видно, кто-то из наперсточников, потому что он даже переспросил тогда - неужели прямо на станции метро “Баррикадная” стали фраеров обдирать? Ну конечно:
- Гоша-Фокусник! Это он об этом заводе говорил, - сказал вслух Чума. И тут же вспомнил, как Фокусник засмеялся, и ответил, что с мелкой уличной работой закончили, потому что начались дела поважнее.
Чума года два, не меньше, вместе с Гошей наперстки крутил. Гоша-Фокусник (ох, не любит он свое погоняло, потому что приклеилось навсегда) устраивался с бригадой только на лучших площадках - у гостиницы “Севастополь”, магазина “Бухарест”, у Кунцевского автосервиса, возле палаток, торгующих запчастями. Возле Кунцево, где и зарабатывали больше всего, поставил их Живчик под свою “крышу”. Каждый вечер половину дневного заработка приходилось Гоше отвозить братве. Фокусник, надо отдать ему должное, всегда сам отвозил бабки авторитету, перед “крышевиками” не засвечивал напарников, берег их, чтобы они отдельно под пресс не попали. А Чуме, “верхнему напёрсточнику”, что ни день приходилось менять, как сейчас говорят, “имидж”.
Только благодаря этому Чума, работавший в день облавы “под Циолковского”, сумел слинять - а Фокусник тогда засыпался, три месяца под следствием просидел, и вышел, получив условный срок.
Довольный тем, что у него приятель пасется на “Красных баррикадах”, Чума взял стандартный обед, стал жевать и смотреть сквозь стеклянную стену.
Он когда-то жил тут рядом - в угловом кирпичном доме в Сытинском переулке, в минуте ходьбы отсюда, напротив Палашевского рынка. Сам-то Чума адлерский, но однажды осенью, примерно четверть века назад, когда закончился на сочинских пляжах очередной сезон летнего преферанса, решил податься в Москву - у него уже были здесь игровые завязки. А потом - пулька за пулькой, сводка за сводкой - закрутился Чума, и заделался москвичом.
читать
В тот длительный, гостевой еще визит в столицу, он устроил катран на Сытинском. Тогда игра шла по пяти, шести, редко по десяти копеек за вист. За день он выкатывал двадцать, иногда даже двадцать пять рублей, если, конечно, ни у кого из партнеров особого везения не было. Много это было или мало? Комнату снимал он у алкаша за 35 рублей в месяц, девочки были бесплатные, верили еще в любовь. А еда? Да вот здесь же, на месте сквера - и Чума мысленно зашел в диетическую столовую, снесенную с улицы Горького много лет назад.

Работала та столовая с 6-ти утра и до 11 вечера, без выходных. После поздней пульки, он забегал сюда чего-нибудь перехватить - на голодный желудок спать никогда не заваливался. А цены были: манная каша - 6 копеек, сосиски с гарниром - 23 копейки, пельмени со сметаной - 29 копеек, чай с сахаром - 3 копейки, без сахара - 1 копейка.
Рубль проесть невозможно было... Жилось ему в те годы сносно.
Закусив “бигмаком”, Чума отыскал в записной книжке номер Гоши, и тут же, на Пушкинской площади, позвонил из автомата.
Включился автоответчик, сначала что-то бормотали по- иностранному, а потом уже по-русски хорошо поставленный голос секретарши произнес: “Всепланетарный Фонд гуманитарной помощи бывшим военнослужащим просит вас оставить сообщение сразу после длинного гудка или отправить факс.”
- Мне Гошу, Гошу пожалуйста, алло! - потребовал Чума, не привыкший общаться с автоответчиками.
Но в этот день ему везло - трубку подняли:
- Это ты что ль, Чума? - спросил сам Фокусник, сразу узнав голос старого партнера.
- Я! Я! Здорово Гоша!
- Здорово, браток! Здорово, землячок! На верочку, на верную - не хочешь ли поставить? - сразу запел Гоша. Видно, хорошее настроение у парня.
- Слышь, ты прямо на самих “Баррикадах” окопался? - уточняет Чума.
- Да, отбиваюсь тут помаленьку.
- Ты там для отвода глаз или плотно засел?
- И глаза отводим, и на крюк поддеваем, сажаем на кукан!
-У меня к тебе дело есть, - настаивает Чума.
- Хватай тачку, бери шампанское, телок и приезжай! А то у меня до миллиона как раз двух девочек не хватает!
- Я тебе серьезно говорю, - повторил Чума.
- Ладно, приезжай, часок я тут еще побуду, - сказал Гоша, и дал адрес.
“Крутит там дела, - понял Чума, - наживается, а с друзьями делиться не хочет.”
На завод было удобнее попасть через черный вход мебельного магазина. Добравшись до Мытной улицы, Чума пошел так, как объяснил ему Гоша. Магазин оказался шикарный: диваны и кресла, столы и стулья имели здесь странные линии, на первый взгляд совсем не подходящие для округлостей человеческого тела, а раскрашены были - в яркие, папуасские, насыщенные цвета, после грязи улиц радующие глаз. Все это футуристическое барахло было увешано шокирующими, неправдоподобными ценниками.
Пройдя сквозь черный ход магазина, Чума вышел на хоздвор, где рядком, плотно прижавшись друг к другу ржавыми жестяными кузовами, стояли грузовые автомашины. Возле забора валялось множество старых покрышек, погнутых ржавых железок, стесанных тормозных колодок, использованных масляных фильтров. Несмотря на холод, из покрытых серым, слежавшимся снегом мусорных куч шел смрад разложения. Словно маленькие противотанковые ежи, в разные стороны торчали доски от упаковочных ящиков.
Чума поднялся по крутой железной лестнице, открыл обитую коричневым дерматином дверь, вошел в приемную.
- Вы к кому? - высокая блондинка с васильковыми глазами заваривала кофе.
- Мне Гошу, - сказал Чума красавице.
Секретарша улыбнулась и показала рукой:
- Пожалуйста, проходите.
Чума открыл другую дверь, уже с кожаной обивкой, и увидел Фокусника, сидящего за столом. Гоша ничуть не изменился - остался таким же, умеренной комплекции человечком, с чуть оттопыренными ушами, с темно-коричневыми, шмыгающими глазами. Остренький нос Гоша держал, как всегда, словно принюхиваясь, прицениваясь к происходящему, чтобы ни на секунду не сбиться с точного азимута максимальной выгоды.
- Ну и срач у тебя тут первозданный, - начал Чума, - пока добрался, словно в дерьме вывалялся.
- Какие новости с фронта? - спросил Гоша, и подал руку для пожатия.
Чума слабо подержался за гошины пальцы, огляделся, сел и ответил Фокуснику:
- Та же карусель, ничего интересного. Китайца недавно закопали за полтинник. Лерчик-Гнидок стал в казино похаживать, надоело по мелочи спускать. Сейчас отъемная команда у него хату отбирает. В общем, без перемен. Тут мне Сема одну комбинацию предложил...
- Какой Сема, киевский, что ли?
- Нет, местный. Да ты его знаешь, толстенький такой, ухоженный мужичок, мазу очень уважает. Когда сам кий берет - на куш его невозможно вывести - по десяти долларов играет, и все тут. А по мазе ставит по сто, по двести грин. Переживает, и все время рожи смешные корчит. Ребята вокруг него соберутся, передразнивают, а он и не замечает - вот смеху бывает. Деньги хорошие у него можно выиграть.
- Сема-Кургузый, что ли? - соображает Гоша.
- И Кургузым его звали. Понял, о ком говорю?
- Допустим.
- Так вот, подкатил он ко мне и пригласил в контору. Оказывается, этот Кургузый - чуть ли ни министр. Предлагает целые горы не пойми чего, тысячи тонн, минимум - состав. Говорит, все получишь, продашь, выручку поделим.
- Гуманитарка или конфискат, - объяснил Гоша.
- Нет, не то. Все дрянь какая-то, но вроде кому-то очень нужная, без нее - кранты, с места сдвинуться не могут.
- А ты при чем?
- Ему самому не с руки всем этим заниматься. Он там в козырях ходит, засвечиваться не хочет. Но, говорит, все это добро ни сегодня-завтра может уплыть в чужие руки.
- Правильно говорит, - подтвердил Гоша, - умный человек.
- Что же мне делать? - спросил Чума.
- Я, Чума, никому никаких советов принципиально не даю. Допустим, я тебе сейчас скажу - давай, ныряй в это дело. Ты нырнешь, и не вынырнешь. Потом подвесишь мне кляузу - мол, ты посоветовал, а я из-за тебя на дне оказался.
- Я у тебя не совета спрашиваю. Я понять хочу - зачем это нужно.
- Что тут необычного? Человеку надо бабки поднять. Он, как ты говоришь, крупный чиновник, и по старой памяти засветки еще боится, потому тебя и пригласил. Ты все правильно понимаешь.
- Но зачем я ему нужен, если у него и так весь товар под рукой, и купцов полно - они прямо в приемной у него сидят.
- Ты, оказывается, поляну не сечешь. Помнишь, ты меня устроил в 1976 или в 75 году возле Дагомыса в какой-то дом отдыха массовиком-затейником поработать, на сезон? Мы тогда все лето катали на закрытом пляже.
- Еще бы! Золотое время было. Лохов, как персиков в саду...
- Вечерами я там на танцплощадке устраивал игру, которая называлась “счастливый стул”, или “лишняя задница”. Правила этой игры ты помнишь - курортники ходили вокруг стульев под веселую музыку, и по свистку, как подбитые, валились на стулья, которых было на один меньше, чем участников развлечения. Оставшийся без стула - выбывал, и один стул убирался.
- Ну и что? - Чума удивился, что Гоша вдруг вспомнил старые добрые времена.
- А то, что сейчас идет приватизация, и все играют в эту веселую игру. С той только разницей, что на каждые три стула прицелились примерно сорок жадных жоп, и ждут - не дождутся свистка. Еще не сообразили все эти жопы, что задолго до свистка на этих трех стульях расселись сам директор дома отдыха и его вышестоящий начальник-чинуша, вроде твоего Семы-Кургузого.
- Значит, один-то стул пока еще свободным остался, - попробовал въехать Чума.
- Возле третьего стула, - покачал головой Гоша - на корточках сидят синие-уголовнички. Ухмыляется братва, и поджидает несмышленого человека, который осмелится присесть на их кровный стул.
- Крутая дележка идет. Все теперь ясно - Кургузый плотно сидит на своем министерском стуле, сторожит его, не может даже привстать, и поэтому до денег, лежащих товаром на различных складах, ему без меня не дотянуться. Вот он меня и позвал. А там, на этих складах, есть чего тащить... Ладно, на три процента в долю тебя беру, - сказал Чума.
- Ты, Витек, зря из Академии выползаешь. Тут тебе не в шаровне фраеров возле дверей сторожить. Только спервоначалу кажется - поехал, получил, осталось только поделить. Так редко бывает, почти никогда. И не надо мне никакой твоей доли, - уточнил Гоша.
- Дело в том, что Кутяпкин направил меня к тебе.
- Кто это - Кутяпкин?
- Ну, этот, Кургузый, его фамилия Кутяпкин, - объяснил Чума.
- Ко мне?
- Не прямо к тебе, а сюда, на “Красные Баррикады”.
- Зачем?
- Здесь есть местные склады, на которые я буду загонять наш товар.
- Ммм.., - стал сразу соображать Гоша, - действительно, склады есть. Но надо согласовать с Латунным.
- С ним все уже согласовано.
- Тут, блин, сложности могут быть различные, - сказал Гоша, занервничал, стал поводить плечами.
- Вот ты и подскажи мне, какие тут могут быть подводные камни. Я ведь Сурику проиграл почти девять косых, по замазке сюда ныряю.
- А... - недовольно сказал Гоша, - лучше бы ты в “Домодедово” пассажиров чесал - в баккару или в очко. Там верный отъем, за полгода бы и отбился.
- Я в твои дела, Гоша, не лезу, и даже не спрашиваю тебя, чем ты тут занимаешься. А в долю тебя беру только за подсказку! Дальше я сам соображу, что делать.
- У меня с Латунным сейчас проблемы, так что ты ему лучше вообще не говори, что мы с тобой знакомы. Вот и все, что я могу тебе посоветовать. А в процент идти за просто так - не в моих правилах. Но повторю тебе - делай то, что умеешь делать.
- Не хочешь советы давать, так и не давай. А то предлагаешь мне опять от бобиков по Домодедово вприпрыжку бегать. Сам-то с каткой завязал, бизнесом тут занялся! - возмутился Чума.
- Сейчас идет такой бизнес, что нам не от бобиков, а от дознавателей, от крутых мусоров скоро придется уворачиваться, - сказал Гоша.
- Не дрефь, проскочим, не впервой, - Чума встал, направился к выходу, а Гоша пошел его проводить, чтоб старый партнер не очень обижался.
- Сам-то чего тут исполняешь? - поинтересовался напоследок Чума.
- Разные фокусы, - отговорился Гоша, и сделал гримаску, невольно вспомнив свою кличку.
- А секретарша у тебя - как с картинки, - сказал Чума, когда они подошли к железной лестнице.
- Работаю, готовлю людей к рынку. Могу её тебе уступить, если дашь настоящую цену, - подмигнул Гоша.
- Мне тощие телки даром не нужны, - отказался жилистый Печиков.
Пока Чума консультировался с Гошей, Феликс Павлович уехал с заводским юристом на очередной арбитражный суд.

Сергей Лузан - ему 50 лет - специально справлялся - да, ему подтвердили люди моего возраста - цены в молочном кафе на Пушкинской площади 69-72 годах были именно такие.
Роман "Гон" висит на 150 тысячах сайтов - https://audioknigi.club/alihanov-sergey-gon-audiokniga

Выставка "Федор Шаляпин в Тифлисе"


Светлана Семиколенова - директор Дома-музея А. Н. Островского, кандидат искусствоведения - в связи со 100-летием присуждения Ф.И. Шаляпину звания "Почетный гражданин Тифлиса" и Выставке "Федор Шаляпин в Тифлисе" говорит о взаимовлиянии культур.

Записки матери.

Записки матери.

Дух наш должен быть высок.

Счастлив будет тот, кто научится преодолевать трудности.

Начни думать с конца - к чему приведет задуманное.

Я не гоню вас, и не держу.

Сожалею, что мало сегодня сделала - стараюсь сделать больше каждый день.

Пожалуйста без меня за меня не решайте. Я хочу заниматься обменом сама.

Невежды пугливы и подозрительны, и особенно боятся людей, которых они не понимают.

Образованность порождает терпимость.

Мы живем потому, что мы разные.

Нищета массы людской казалась великим доходом для страны.

Отчуждение от земли научило только получать, и прятаться за чужую спину.

Народ переделался, теперь его не заставишь работать на земле.


Человек должен владеть собственностью.

Нравственность, самоуважение жиздилось на труде - сколько наработал столько и получишь.

Человек должен быть инициативным, а мы озлоблены.

Началась соколиная охота на людей.

В 30-е годы - в самый страшный период - хозяйственный человек уничтожался и был уничтожен.

Хлеба не будет, если не будет творчества.



075
После войны - мать, отец, бабушка.

"Есть у меня сокровенное желание- найти место, где похоронен сын.
В том же краю погиб мой отец в лагере.
Он тоже невинный, раскулаченный, уведенный из дома ночью, погиб в чужом краю.
Где похоронен не знаю.
Последнее письмо с фотографией пришло из Дюшанбе, отправленное другими людьми по просьбе отца.
В то время я училась в 6-ом классе."


"Дышу, улыбаюсь, делаю зарядку, принимают душ два раза, готовлю обед, езжу на могилку, и только иногда в кулачок поплачу.
Поддерживаю дух и тело как только могу. Только для чего? Ну наверное, хотя бы для того, что я вас очень люблю, и, может статься, понадоблюсь."


"Не хотела снимать с книжки. Заняла 30 рублей. Из них пришлось два раза выкупать по (продуктовым) абонементам масло и сахар. Получилось все в порядке. Сегодня 2-е, а у меня есть еще один рубль и 30 копеек! А так же продукты: крупа, лимоны, изюм, мед и пророс лук. Я его посадила в воду и у меня образовалась целая грядка зеленого лука. Я все упорядочила и опять подтвердилось изречение -"кто ест мало, тот ест много", и афоризм Бернарда Шоу "Здоровое тело - продукт здорового рассудка".

Моя дочь Лилли защитила диссертацию на тему "Связь между углеводными ресурсами организма (мышечным гликогеном) и физической аэробной работоспособностью".

Человек хочет обнять все человеческое, но брата не обнимет.

Просвещение истинно Русское слово. Всего человека высветлить, а не только его ум . Пушкин и Христос - ореол и реальность. Царь если верует Христу - значит несет народу мир и счастье (Гоголь).

Каждый придет к тому, кем был в молодости.

Глубже и глубже вкореняются корни дерева, когда его терзает непогода.

Интеллигенты от бесконечных речей о спасении человечества спились.


"Вести" это детище России, в котором вещает один и тот же человек с остолбенелым, застывшим взглядом, замордованным лицом и с очень быстро трясущимися губами...

Но я знаю, что мне надо быть здесь, и я буду быть здесь.
Надо блюсти порядок.

В путанице дорог - путаница судеб.

Океан бумаг, в котором может утонуть все самое лучшее.

Ты думаешь, что меня тревожат вещи, которые не дошли до меня?
Нет - я тревожась о другом.
Я хотела, чтобы ты опять привез из Сибири журавлика и другие подарки бабушке, мне и сестре.
Это не пустяки.

До сих пор я не писала Вам по разным причинам. Причины уважительные, не уважительные - не в этом дело.

Чем дольше я Вам не писала, тем больше думала о вас.


Вся поэзия в краткосрочных мироощущениях.

Любая земля может стать источником радости и достатка.

Мысль есть зло, если сам организм сосредотачивается на своих больных мечтах.

Гармония в упражнениях - они создают внутреннее лекарство от любой болезни.

В физических упражнениях и есть психотерапевтическое воздействие.

Можно достичь вершины славы, но если ты не стал чище, душевнее, то по сути ты ничего не достиг.

Зачем петь, если нет голоса - ждать снисхождения?!

Душа одного человека дороже всей Вселенной.

В основе семейной нравственности - долг. Родительский долг. Сыновний долг.
Нравственность воспитывается в семье.
Подлинная дружба, подлинная семья где каждый выполняет свой долг.
Отзывчивость, мужество, особенно доброта - краеугольный камень семьи.

Любовь всегда выражается молча.

Сознание нужности кому-то делает человека счастливым.
Надо воспитывать себя так, чтобы ты был нужен.
Не нужно приставать.

Держи здоровье в руках.
Лечись умом, а не средствами.
Разумная организация труда и быта.
Физкультура, массаж, закаливание.
Полноценное питание, ограниченное по объему.
Воля и терпение.
Терпение и воля.

Берегись внезапности.

Не могу читать - нет очков. Не могу жевать - нет зубов. Надоела сырость и купаться в холодной воде.

сканирование0003
Фото отца - счастливое детство.

CIMG0173
Мать с внучкой Анной и бабушкой Анной Васильевной.


50-ти летие - встреча сокурсников ГЦОЛИФКа

Как былинки в поле, пронеслись годы
Были и радости, были и невзгоды.
Главное - встретились,
главное помним мы,
главное помним мы
что были вместе.

25.06.1991г.

Лихая година
по свету разметала -
кто остался дома,
кто погиб на чужбине.
Вечная Слава молодым ребятам
безвременно павшим за Родину нашу!
26.06.1991

Записки матери -
http://alikhanov.livejournal.com/691698.html
http://alikhanov.livejournal.com/691989.html
http://alikhanov.livejournal.com/692607.html
http://alikhanov.livejournal.com/693045.html

Мать с 13-ой минуты фильма - http://www.youtube.com/watch?v=Yv9i8SMBHUA
Мать на дне рождении в ЦДЛ 29 сентября 1990 года - http://www.youtube.com/watch?v=vFm5AMXE-m8

Римская лирика. "Триумф, справляемый смиреньем самопожертвенных побед..."











Римская лирика.

ЦЕЗАРЬ

Он шел впереди легионов,
И спал на земле у костров,
И не просыпался от стонов,
От окриков, ржанья, шагов.

Холодное солнце вставало
Над порабощенной землей,
Где гибель свирепого галла,
Где бритта бегущего вой.

Но в жизни суровой солдата,
Рассеивая племена,
Он думал о кознях сената,
Трибунов твердил имена.

Неслись в небеса то молитвы,
То песни, то жертвенный дым,
И были кровавые битвы
Лишь долгой дорогою в Рим.

МОНОЛОГ ЦЕЗАРЯ НА ПИРАТСКИЙ ГАЛЕРЕ

Пока бездельники витийствуют над Римом,
Творят суды, блистают красноречьем,
Досужее внимание толпы
В безвыходный заводят лабиринт,
Пока усильем наших легионов
От варваров почти очищен мир,
Здесь, средь провинциальных наших вод,
Вольготно расплодились негодяи!..


КЛАВДИЙ

1.
Божественный, и в то же время жалкий, -
Его несли, он кости все кидал,
И бормотал то цифры, то считалки,
И долгий день ему казался мал...
Он был всевластен, а хотел так мало -
На гранях обозначенных очков,
И огорчался, если выпадало
Совсем не то, о чем просил Богов.
2.
Он весь дрожал, все видел, как в тумане,
Ступить ни шагу сам уже не мог.
Его преторианец притаранил,
Точней, за шкирку к сходке приволок.
И ничего не ждал он терпеливо,
Удачи миг совсем не сторожил, -
За занавеской спрятался трусливо,
Калигулы убийство пережил.
И бешено его стучало сердце,
Когда в сенат вносили на щитах.
Пятнадцать тысяч посулил сестерций,
И он остался именем в веках!

НЕРОН

В загуле имперского бреда,
Чего добивался Нерон?
Зачем ремесло кифареда
Упорно осваивал он?

Бессмертье, богатство, величье
Дала непосредственно власть.
А тут соловьиное, птичье
Тщеславие - жалкая страсть.

В стремленье своем оголтелом
Сжег Рим площадной лицедей.
Певцом-кифаредом хотел он
Остаться во мненье людей.

Но даже пожара подсветка
Не сцене пришлась, а судьбе.
И только презрения метка
Проступит на царственном лбе.

* * *
В мельканье лиц непостижимом,
Сойдя с дорог, ведущих в Рим,
Борцы бесстрашные с режимом
Исчезли сразу вслед за ним.

Так правотой они светились,
Что гусениц взнесенный вал,
Когда они под танк ложились
Над их телами застывал.

А шлемофон гудел не слабо,
Чтобы давить, не тормозя.
Интеллигенция, как баба
Себе купила порося.

Попятилась, прошла эпоха
И лагерей, и трудодней.
И тут же с сердцем стало плохо,
И поспешили вслед за ней...

Журнал "Новый мир" -
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1999/12/alihan.html

* * *
Доступен был и не заносчив,
Не раб, но и не господин -
Вольноотпущенник, доносчик,
Он сделался необходим.

Неслышно шастал по хоромам,
Чтоб на ушко потом шептать.
С патроном рядом похоронен -
За Летой слухи собирать...

В поезде Милан-Рим.

ФОРНАРИНА

С подмастерьем по Фарнезе
Шел однажды Рафаэль,
И, участвуя в ликбезе,
Он имел благую цель:
Он искал лицо Психеи,
Чтоб на все бы времена -
Встретил ты ее в музее:
Сразу видишь – вот она.

Тут навстречу – Форнарина!
Папа – местный хлебопек.
И пошла писать картина,
И пустилась наутек!
Было – ваше, стало – наше, -
Кто же в Риме без греха! -
Дал он золота папаше
За невесту пастуха.

Форнарина же не дура –
Подцепила дурака,
Подвернулась ей халтура
На грядущие века:
Если удовлетворенный
Плотский пыл маэстро сник -
Значит одухотворенный
Явится Мадонны лик.

Изумительные плечи,
Крылья ангела оплечь.
Вовсе нет противоречья
В трепетанье губ и свеч!
Заглушен любовный лепет
Бормотанием молитв,
Пусть не страсть, а только трепет,
Как свеча во тьме, горит...


ДЕБРЯНСК

Е.К.
Чтоб разгадать секрет
Крылатости убогой,
Смотреть нас на просвет
Аж в Рим отъехал Гоголь.

И мы вослед, во сне,
И врозь летим, и слитно,
И у плиты во тьме
Сияем самобытно.

Что Рим? Концы свести б -
Зарплата, как заплата.
Смотреть и слушать Тибр
Для нас дороговато.

Дождемся мартобря
В декабрьские потери,
И в ночь уедем в Брянск -
В сей град от слова "дебри".

Утром в Милане

На вокзале, построенном Дуче,
Обустроены люди, как лучше -
Надувной приминают матрац.
Жизнь проходит не так уж и плохо,
Ведь для тех, кто ошибся эпохой,
Все равно, где ютиться сейчас.

Так хотелось не в прошлой родиться -
В позапрошлой, чтоб силой гордиться,
И во снах, в привокзальную рань -
Ни позор итальянских дивизий,
А триумф легионов, с провинций
Собирающих славную дань!

И презренные эти палатки
Снова в лагерном станут порядке -
Звук рожка, и орел распростерт.
И бомжи, словно Рима солдаты,
Вновь на шутку царя Митридата
Рассмеются ударом когорт!

***
В Италии, оставленной на произвол судьбы,
Вдруг подняли восстание голодные рабы.

Отсюда крикнуть я хочу: - Спартак, иди на Рим!
Не верит он, что по плечу ему сразиться с ним.

Идет погоня по пятам. А мне известно тут,
Что он сейчас узнает там - пираты предадут.

Но главное - то самое, в чем корень всей тщеты:
Свободы нету за морем, - она лишь там, где ты.

Через века ему кричу, не слышит он никак:
- Тебе лишь это по плечу. Иди на Рим, Спартак!


Стихотворение вошло в антологию журнала "Юность" за 25 лет издания.


КАЛИГУЛА

В Трастевере еще остался сад...
На Форуме храм ко дворцу теснятся.
Своей охраны он устал боятся,
И вновь, собой любующийся взгляд,
Уходит в зеркала, - вот он проникся
Безумием, затылок сдал назад,
И поспешил, сквозь переход и в ад -
Где струи Тибра тонут в водах Стикса…


МАКСИМИН ФРАКИЕЦ

В Придунайском захолустье
Волны века катят к устью
Воду в ступе растолочь.
Мы попали в сферу Рима,
И латынь необходима.
За ночь выучить невмочь -

Вывернись тогда под сводом,
Триумфальным выйди ходом,
Угрожая: “Аз воздам!”
Стрекозиных радуг крылья,
Запорошит тонкой пылью
Улица вослед шагам.

С говором глухих окраин
Справился, как с братом Каин,
Императорский Сенат.
И подросток безъязыкий
Обозленный, хитрый, дикий,
Прячет ненависти взгляд.

Придорожного бурьяна
Командир и в стельку пьяный,
Лупит мать, как молотком,
Улиц пыль прибил к подметке,
И кричит, и гвозди в глотке,
Злость впиталась с молоком.

Имя - все что есть в наследстве,
И прошепчет он, как в детстве,
Несколько фракийский фраз.
И пойдет на штурм пустыни,
Легионам на латыни
Дав губительный приказ...

Таинствам моих причастий,
Стал и он тогда причастен,
И в ущербности велик -
В лютой преданности учит,
Всех носителей замучит,
Чтобы извести язык.

* * *
Сентябрь семнадцатого.
Пьет вино на Капри.
Смакует горечь до последней капли -
над ним не каплет.
Меж тем война, и некто в Питер катит,
чаи хлебает, вовсе не вино.
Но все уже предопределено.








* * *
В тени руин, вдоль Колизея,
Вновь ежегодный Папский ход,
Тщету и милосердье сея,
Молясь, торжественно бредет.

Триумф, справляемый смиреньем
Самопожертвенных побед:
Христианских мучеников тени
Прозрачный излучают свет.

Сам Папа, в одеянье броском,
Вдоль серой пропасти стены,
Шажками, скрипом стариковским
Стирает римские следы...

***
Колонны, что обрушил Герострат,
Опорой кладки в толще стен стоят, -
Айя-Софии возвышая купол.

В Константинополь, обделив Эфес,
Имперский соблюдая интерес,
Порфир зеленый, как китайских кукол,

Как обелиски из Египта в Рим,
Как зеков в Магадан, в морозный дым,
Триремами, и в трюм - всегда вповалку:

Логистика для Клио не важна,
И по морю нас все везет она, -
Ни денег, ни столетий ей не жалко…
* * *
Набальзамирована ткань,
Спеленута, крепка.
И римляне - куда ни глянь,
И камень на века.

Кто сказанное воплотит
На гаснущей земле? -
И ангел посланный летит,
Сияющий во мгле.

До воскрешения Христа
Пройдет еще три дня.
Еще на небе пустота,
И в сердце у меня...

"Нэпман или брат Сталина" - глава из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..."

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.
Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился. Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано. Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

034
Лиза, Лилли Германовна, Миша, Иван Михайлович Алиханов, Ваня

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
Отцом моего отчима был крепкий горийский хозяин — «кулак» Яков Эгнаташвили, который был еще крупнее своего сына.
В молодости Александр Яковлевич считался одним из сильнейших национальных борцов, и упомянут в этом качестве вместе с двумя своими братьями в истории физической культуры Грузии.
В ту пору Александр Яковлевич был хозяином четырех ресторанов и винного склада в Тифлисе. Два ресторана располагались по разным сторонам Солдатского базара – одного из самых людных мест города, который занимал обширное пространство, - на этом месте сейчас разбит чахлый скверик, стоит здание «Грузэнерго» и расположен крытый колхозный рынок.
Ресторан возле «биржи» занимал первый этаж углового здания в конце Пушкинской улицы, там сейчас обнаружили остатки старой стены, когда-то защищавшей город. Доверенным лицом, на которого было оформлено это заведение, был крупный мужчина по имени Гриша, который стоял за прилавком и продавал водку в разлив. Весь прилавок был заставлен мисками со всевозможной едой — жареной печенкой, мясом, рыбой, соленьями, редиской, хлебом. Снедь была предназначена для закуски, а вся эта система в шутку называлась «пьянино». Рюмка водки с закусками стоила 5 копеек. Кухню и зал обслуживало всего пять человек.
Биржей называлось место, где предлагал свои услуги мастеровой люд — плотники, штукатуры, сантехники, стекольщики, электрики — услуги которых всегда необходимы городским обывателям (удивительно, прошло семьдесят пять лет, а биржа эта и по сей день находится на том же самом углу). Мастеровые, прежде чем приняться за работу, для разминки по утрам опрокидывали стаканчик виноградной водки «чачи». Впрочем, во всякое время дня на бирже было достаточно посетителей.
По другую сторону базара, в подвале был ресторан «Золотой якорь». Здесь насыщалась и кутила солидная публика, поэтому меню было рассчитано на более требовательный вкус. Доверенным лицом здесь был другой Гриша, менее крупный, но более пузатый, лысый человек с головой в форме яйца.
Как-то раз утром Гриша завтракал яичницей с помидорами. В это время появился Александр Яковлевич и поинтересовался, внесена ли в меню яичница. Такого блюда не оказалось. Тогда хозяин опрокинул сковороду на голову едока и сказал: «Раз это вкусно — это должно быть в меню. Все, что ты впредь будешь здесь кушать, должно быть в меню!»
читать Collapse )

Подборка стихов в альманахе «ИнформПространство»


Подборка стихов в альманахе «ИнформПространство»
* * *
В театре ветвей
Только галки играют да белки.
Множество дней
Наблюдаю сюжета безделки.
Прыгнет по ветру,
Промчится прореженной высью
С ветки на ветку -
Вослед осыпаются листья.
И допоздна
Белка прыгает, словно не весит.
А желтизна
Мне пытается свет занавесить,
Чтоб за листвой,
Заметающей сумрак пространства,
Жил я тоской
И отсутствия, и постоянства…
УТРО ВЕКА
Мой век – огнями за холмом,
И вновь не просиять.
Что понимаешь лишь умом,
Душой нельзя принять.
Щемит мне сердце каждый год,
Знакомый, как ладонь.
Меня уже не обожжёт
Всех войн его огонь.
Мой век нас лишь уничтожал,
Гнал в топки, на убой.
Но лучше всех его я знал,
И потому он мой.
Меня оставил одного,
На благо ли, на зло.
Хотя всего-то ничего –
Сменилось лишь число.
И наступает утра рань,
И в предрассветной мгле
Не вижу я – куда ни глянь –
Что будет на земле.
***
На маленькой войне нет сводок, только слухи.
Ворота — это фронт, а кухня — это тыл.
Но помнят навсегда и дети, и старухи
Не только кто убит, но кто его убил.
Взрывали за собой дороги и ущелья,
Стирая даже тень халатов с мертвых скал.
Жестокость лишь продлит срок давности у мщенья,
И призраки встают сраженных наповал.
Опубликовано - http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1998/12/alih.html

ЛАНДАУ

Благодарю гения,
разуму радуюсь -
это знание очень мне пригодится для:
сверхтекучесть гелия,
в диапазоне двух градусов,
возле абсолютного нуля.

* * *
Пока над нами не растет ковыль.
Не слой сырой земли - сухая пыль,
Лишь пыли взмет остался между нами.
И словно смерть покрыла нас крылами,
И в небыль обратила жизнь и быль.
Вся жизнь моя пошла куда-то вкось.
Как тяжело и жить и верить врозь.
Груз общий не неволил наши плечи.
Запамятовать час условной встречи
Не приходилось, а теперь пришлось.
Да, многого теперь навеки нет -
Ни встреч, ни откровений, ни бесед,
Ни долгих по окрестностям осенним
Прогулок. С опозданьем мы оценим
Их уходящий благотворный свет.
Прошли сквозь жизнь ростки разрыв-травы.
А если связь, то типа тетивы.
Хотя ты жив меж морем и пустыней,
Я здесь пока что жив, но все ж отныне
Мы друг для друга навсегда мертвы.
О, связей человеческих урод -
Нет дружбы, нет семьи, а есть народ.
И горько усмехнуться смогут боги,
Когда с тебя скощенные налоги
Пойдут на пулю, что меня убьет.
История написания - http://alikhanov.livejournal.com/264702.html
Памяти Степана Ананьева -
http://alikhanov.livejournal.com/777707.html

* * *
В мельканье лиц непостижимом,
Сойдя с дорог, ведущих в Рим,
Борцы бесстрашные с режимом
Исчезли сразу вслед за ним.
Так правотой они светились,
Что гусениц взнесенный вал,
Когда они под танк ложились
Над их телами застывал.
А шлемофон гудел не слабо,
Чтобы давить, не тормозя.
Интеллигенция, как баба
Себе купила порося.
Попятилась, прошла эпоха
И лагерей, и трудодней.
И тут же с сердцем стало плохо,
И поспешили вслед за ней...
Журнал "Новый мир" -
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1999/12/alihan.html

БЕГЛЯНКА

Ты выросла в тринадцать лет,
И больше не росла.
Там северного солнца свет
Желтел из-за угла.

Там зеки под конвоем шли
На стройку по грязи.
И вышки были там вдали,
А так же и вблизи.

Там самый воздух был жесток
В отчаянье сердец.
Ты юности тянула срок
Пока был жив отец.

Все ненавидели его,
Любила ты одна.
Он чтил закона торжество –
Лишь в том его вина.

По Ярцеву он брел домой,
Спешил, в упадке сил,
И был он сильный, но больной,
И Бог его простил.

Ведь он и умер оттого,
Боясь с ума сойти,
Что думал – он или его
Здесь держат взаперти.

И вскоре замуж вышла мать.
И до скончанья дней
Жизнь предстояло коротать
У зон и лагерей…

Ты воплотила их мечты –
Чем бредит каждый зек,
Оттуда убежала ты
Одна, одна из всех.

И ты свободна навсегда,
И ни любовь, ни быт,
Тебя никто и никогда
Свободы не лишит…


* * *
Пишу тебя, лгунью и буку,
с маленькой буквы,
и этим мщу.
Потом тебя же ищу,
прогуливаясь ежевечерне,
оглядываясь надо – не надо.
Все что ты говоришь – правда,
просто слова поменяли значение.
Бог создал вас, вороватых,
которым не нужно ничего.
Ищу виноватых –
нахожу себя одного.
Ни мгновенья не выпросить
на митингах протеста.
Надо бы меня выбросить –
и без того в твоей сумочке тесно.

ГАНДБОЛИСТКА

Меж тем как слонялся я в залах пустых,
Потрепанными развлекаясь мячами,
Меж тем как я бил беспорядочно их
Ногами, ракетками, лбом и плечами,

Меж тем как, услужливый спарринг-партнер
То антрепренеров, то главных поэтов,
Я был прозорлив и умел и хитер,
Дотягивая до решающих сетов,

Меж тем как морщины спортивного лба
Кривились в потугах пустых вероломства,
Я все размышлял: чем воздаст мне судьба
За очередное такое знакомство,

Меж тем как кончались и дни и дела
И я на ночлег собирался неблизкий,
Упорно работа прекрасная шла -
Броски отрабатывали гандболистки.

Где грубых защитниц тугой полукруг,
Где краткость свистков и сирены протяжность,
Полет я заметил нервических рук,
И томность финтов, и движений вальяжность.

Чураясь полощущих сетки голов,
Вне связей командных, вне злости и спайки,
Была она словно погибших балов
Беспомощный призрак в расписанной майке.

Затянутая вентилятором в цех,
Так мечется бабочка между станками
И, не замечая смертельных помех,
Летает, и бьется, и машет крылами...

Судьба гандболистки была предугадана - вскоре она бросила спорт.
Стихи прозорливее автора...
Николай Гумилев с 14-ти (1890) до 17-ти лет учился в 1-ой Тифлисской Гимназии,
жил поэт в Сололаках (армянский район старого Тифлиса), в доме Мирзояна на Лермонтовской улице.
Штудировал "Капитал", и вечерами вел у себя дома "марксисткий кружок".

ГУМИЛЕВ В ТИФЛИСЕ

В Сололаках*, в доме Мирзояна
Проживает юный Гумилев.
«Капитал» читает неустанно,
И экспроприировать готов.

Впереди еще так много жизни -
Целых двадцать лет.
Только посвяти их не отчизне -
А себе, поэт.

А вокруг грузины и армяне
К празднику готовятся заране,
На майдане жарят шашлыки.
Но, гостеприимству вопреки,
Он ведет марксистские кружки.

Кто же виноват? - теперь гадаем.
Гумилев! - ты сам и виноват,
Политэкономии примат
Преподав кровавым негодяям.

1987 год.
*зажиточный район https://alikhanov.livejournal.com/1607430.html

* * *
Книги, как упадка знаки,
В надвигающемся мраке
Ходасевич продает.
Холод, голод, красный гнет.
Входят нищие, зеваки,

Чтоб погреться у прилавка.
К пайке малая прибавка
Получается от книг.
Мысль Державина постиг
И ложится к главке главка.

И в Париже выйдет книга -
Сгусток воли, вестник сдвига -
Там и застит свет не так
Надвигающийся мрак -
Вдруг Европа не барыга?..

Но пожнешь не то, что сеешь,
И в рассеянье рассеясь,
Сам не видел перемен -
И поэтому блажен
Спит в Бьян-Куре Ходасевич...

https://alikhanov.livejournal.com/1032124.html

Из письма АЛЕКСАНДРУ МЕЖИРОВУ

Утратили мы здесь и признак ремесла,
Нелегкая когда Вас в Штаты занесла.

Рассыпалась строфа и мельтешит цезура,
Хотя отменена была одна цензура.

Формация ушла, а потерялась форма.
А главное - пропал подстрочник для прокорма.

Рождаются стихи загадками кроссворда.
И ёрники бузят, как внуки без присмотра.

Разбросаны слова посудой после пьянки
Как-будто в высоту мы прыгаем без планки.
***
Прощай, родимый дом, прощай, моя квартира.
Здесь длилась жизнь семьи, и вот она прошла.
Чтоб удержаться здесь нам рода не хватило,
Нас много меньше тех, которым несть числа.

Нам столько нанесли кровавого урона,
Отняли у семьи, не передав стране.
И вот нас меньше их, которым нет закона,
Вернее, сам закон на ихней стороне.

И письма, и счета, и пачку облигаций
Из ящиков стола все вытрясли в мешки.
А среди них конверт, где реабилитаций
С синюшным гербом лжи ненужные листки.

И вновь вся наша жизнь вдруг превратилась в небыль.
Все речи этих лет как длинный приговор.
И в беженецкий скарб вдруг превратилась мебель,
Когда ее за час вдруг вынесли во двор.

Дубовая кровать, резная спинка стула,
К которым так привык еще мой детский взгляд,
Что с ними делать мне здесь посреди разгула,
Который вновь кружит, ломая все подряд.

Но я построю дом, дождусь цветенья сада.
Меня не разделить с моей больной страной.
Ведь я и есть теперь последняя преграда,
И хаос у меня клубится за спиной.
1990 г. Тбилиси -
Стихотворение отмечено "Золотым пером Руси" - 2008 год.

***
Однажды в мае, в электричке,
Где свет мелькал на сквозняке,
Я вышел в тамбур, чиркал спички,
И коробок чихал в руке.

На голос слева оглянулся,
Взгляд справа на себе поймал.
Заговорил, перемигнулся
И телефончик записал.

Уже под осень постирушку
Я начал, вывернул карман
И тамбурную хохотушку
Вдруг вспомнил, закрывая кран.

Я номер накрутил с ухмылкой,
Разговорил не без труда.
И к ней отправился с бутылкой,
И задержался навсегда.

Читает Роман Стабуров https://youtu.be/d0PDW9Aedr8

***
Колеблющийся мерно
Какой-то странный свет,
И не сказать наверно -
Закат или рассвет.
Нет запада, востока -
Есть сумеречный свод,
И жадно ищет око,
Что зуб потом уймет.
Свет или тьма пребудет
Зависит - что решит
Тот, кто об этом судит
И на небо глядит.

БРАТЬЯ БЕРЕНСЫ

И верою и правдой комиссарам
Евгений служит, но теряет флот.
Брат Михаил эскадры уведет,
Чтобы войну решить одним ударом,
На Балтику вернувшись через год.
Но у Туниса не прожить задаром –
И вот по царским, по долгам, по старым
Француз за уголь предъявляет счет.
И русский флот уходит за долги –
Друзья-французы хуже, чем враги.
Родные братья, ссориться не смейте,
А сохраняйте флот и корабли! –
Их силуэты у чужой земли
https://alikhanov.livejournal.com/77629.html

ЭПОХА ОТКРЫТИЙ

Руины под липами, воздух и чист и смертелен –
Дубы на холме в озаренье незримых лучей.
Там «светят» решетки, развалины ржавых котелен
И грай оглашенный - сбиваются стаи грачей...
Когда ту эпоху еще не затмили потери,
Два физика ездили из дому на «Москвиче»,
Спеши на холм - сотворение темных мистерий
Они обсуждали дорогой в мажорном ключе.
Все так хорошо, так удачно сумело сложиться -
И атом ручнел, и реакторы шли на поток…
Но только не знали, и знать не могли сослуживцы,
Что точные формулы боком выходят потом.
А мысли рождались, и делалось общее дело,
И тайна за тайной крушились пытливым умом.
Но чтобы вода в радиаторе не закипела,
Хозяин высаживал друга пред самым холмом,
И ехал один.
А сосед поднимался пешком
Сюда, где усталость теперь воплощается божья,
Где долгая осень восходит наверх от подножья,
И слабая жухнет трава, не справляясь с песком...





"и вдруг на пожелтевшей фотографии она увидела свое собственное лицо!.."






В продолжении долгого ужина, обставленного все с той же церемониальной пышностью, влюбленные обменивались ничего не значащими фразами. Насытившись, господин Фортепьянов вдруг почувствовал себя бесконечно разбитым, напряжение спало, и накатила усталость. Фортепьянов встал и сказал, что ему надо собраться с мыслями и отдохнуть, и чтобы Оленька шла в свою спальню.
Ланчикова еще в лимузине была готова к такому повороту дел и сказала:
- Ророчка, миленький! Я еще не хочу спать. Если ты не возражаешь, я бы очень хотела посмотреть альбомы с твоими семейными фотографиями», - прожив долгие годы со своим персональным фотографом, Оленька знала, что просмотры семейных снимков, а особенно изображений далеких предков очень трогают сердце живущего потомка. Интересоваться родословной - верный шаг к тому, чтобы мимолетная любовь переросла в долговременную привязанность. «Как ни крутись – ты будешь моим, ты уже мой!» - самоутверждалась Оленька, подставляя Ророчке губки для прощального поцелуя.
- Эти альбомы достались мне от деда, а, может быть, даже от прадеда. Кажется, там не только наши семейные реликвии, но и просто старые фотографии начала века. И вообще, дорогая, занимайся чем хочешь. Ты у себя дома. Спокойной ночи! - растрогавшийся Фортепьянов улыбнулся, еще раз поцеловал Оленьку и удалился.
Оказавшись в спальне, в которой всю прошлую ночь она энергично занималась любовью, Оленька тут же направилась к кожаному сундуку, открыла крышку и по очереди вытащила и положила на кровать два больших старинных альбома – в сундуке их оказалось несколько.
читать

Но тут на глаза Оленьки попались пластиковые мешки из бутика, заботливо положенные кем-то из обслуги перед большим зеркалом. Оленька на время отложила фотоальбомы, распаковала мешки и стала примерять платье за платьем.
Оленька поочередно надевала модельные обновки, и в каждой из них она выглядела просто потрясающе.

«Весь день проходить в костромском платье с золотым люрексом! - все досадовала Оленька,- Не сообразила в магазине же переодеться! Впрочем, очень правильно я сделала, что не сменила синее платье. Пусть впечатлительный Ророчка навсегда запомнит, как, рискуя собственной жизнью, я спасла его именно в этом неказистом платьице. С годами это простенькое народное платье станет для Ророчки дороже, чем подвенечное. Впрочем, еще не ясно - стоит ли мне с ним венчаться», - Оленька крутилась перед зеркалом в сиреневом - от Ив Сен Лорана – воздушном облачении и все больше, и все яснее осознавала себе цену – «Никуда ты от меня, магнольчик, не денешься! Мои золотые узоры будут теперь всю жизнь у тебя перед глазами! А появляться в нем я буду только по самым торжественным случаям - по дням нашей первой встречи!»

Оленька продолжила примерку, меняя обнову за обновой, и все больше и больше восторгалась собой.
«Только зеленое платье мне не идет - вот загадка! Платье из натурального шелка, казалось бы прямо на меня сшитое. Не идет, и все тут! Впрочем, Ророчка не покупал это зеленое платье!»
Сверившись с ценником и с чеком, которые оказались в одном из мешков, Оленька тут же убедилась, что она права - зеленое платье куплено не было. Значит, оно попало в мешок случайно? Нет!
Платье украл Фортепьянов!
- Стибрил! Ай, да магнольчик! Украл платье за пять тысяч долларов! – вслух восхитилась Оленька.
Ланчикова сняла, но потом снова надела зеленое платье и посмотрелась в зеркало. Удивительно! Впечатление полностью поменялось! Украденное зеленое платье, которое только что ей абсолютно не шло, вдруг преобразилась - Оленька превратилась в себя самое - в золотую бабочку, порхающую над весенним, покрытым белыми одуванчиками, лугом!
- Какая прелесть! Завтра нарочно весь день буду ходить в нем! Ророчка- клептоман! Воришка, как же я тебя обожаю! - Оленька действительно прониклась сильнейшим чувством к микроцефалу Фортепьянову, уселась в зеленом платье в кресло и, наконец, принялась неторопливо листать альбом.
У Оленьки была давняя привычка - рассматривать собрания собственных фотографий, которые в неисчислимом количестве делал и дарил ей влюбленный в нее Пыльцов. Поэтому, листая семейные черно-белые архивные фотографии семьи Фортепьяновых, Оленька невольно пыталась разыскать себя. Хотя, разумеется, на этих отпечатках столетней давности ее изображения не было, и быть не могло.
Самолеты ей все не попадались, но зато было множество безымянных лиц - дальних родственников Рора Петровича, которые смотрели на нее сквозь тонкий слой пыли. Фотографии или, как тогда их называли, дагерротипы сохранились превосходно. Благообразные люди бесстрастно и надменно, в упор глядели на Ланчикову, и у ней почему то возникло смутное чувство, что она их где-то уже видела. Чтобы стряхнуть наваждение, Оленька зажмурила глазки, но тут же открыла их и опять стала листать альбом. Никаких надписей не было, но зато под каждой фотографией были поблекшие цифры, означающие года - от 1909 до 1916.


полностью - https://e-libra.ru/read/234263-olen-ka-zhivchik-i-tuz.html
роман висит на 300 тысячах сайтов

Преуспевающие буржуа позировали безымянному фотографу на первых автомобилях– угловатых и похожих на передвижные сарайчики. А вот купцы, сидящие на деревянных, гнутых креслах на лужайках перед собственными домами. А вот предприниматели за рабочими столами, украшенными пузатыми хрустальными чернильницами и первыми массивными телефонами с трубками, похожими на фарфоровые дверные ручки. Пейзажные фотографии вдруг напомнили Ланчиковой старые костромские постройки. «Неужели предки Фортепьянова тоже из Костромы?» - удивилась Оленька. Да! Вот это точно костромская набережная. А вот на фоне стоящих у причала барж, вероятнее всего собственных, фотографируются солидные господа.
Однако, никакого - даже отдаленного! - сходства со скукоженой фортепьяновской физиономией не было ни у одного из запечатленных лиц. А вот на холеных лошадях по манежу скачут офицеры с круглыми, широкими, усатыми лицами. А на теннисном корте, вплотную окруженному какими-то хозяйственными строениями, стоят в цивильной одежде и держат деревянные теннисные ракетки холеные господа и дамы. И у всех в высшей степени аристократические, удлиненные подбородки! Которая же из них дам - бабушка или даже прабабушка Фортепьянова? Наверное, сам Ророчка уже не определит»,
Оленька решила просмотреть еще один альбом, прежде чем отправиться спать, взяла его, но тяжелый альбом стал валиться из рук, и из него выскользнули и упали на ковер несколько бумаг. Любопытная Оленька отложила альбом, развернула бумаги и прочла выписки из метричных книг Богоявленского Костромского собора, а так же удостоверения Костромского городского по воинской повинности присутствия.
«Фортепьяновы тоже родом с Поволжья!» - опять утвердилась Ланчикова. Она внимательно просмотрела фамилии тогдашних - 1913 года призывников. Но никаких Фортепьяновых не призывали в армию по «жребьеметанию» из Костромы.
«Странно - откуда же у Ророчки эти альбомы?» - Оленька перевернула еще несколько страниц, и перед ней наконец открылись фотографии костромского ипподрома, с летающим над полем бипланом Фармана!
«Да этим фотографиям просто цены нет! Надо же, как удивительно! Завтра же выпрошу их у Ророчки. Вот будут рады у нас в Костромском авиаклубе!»
Оленька перевернула еще одну страницу и вдруг на пожелтевшей фотографии она увидела свое собственное лицо!

Оленька стояла на ипподроме в кожаном шлеме, скрывающем ее чудесные волосы, а вокруг нее ликовала публика!
- Быть такого не может! – воскликнула Ланчикова.
Откуда у нее эти поднятые на лоб летные очки корявой конструкции, так похожие на современные очки сварщика?! Такие очки она никогда не носила! Оленька потрогала свой лоб – и у особы на фотографии форма лба была точно такой же. И глаза, это ее глаза!
- Как я могла оказаться тут, в этом старом альбоме?! Вернее, как я могла оказаться в 1913 году на нашем костромском ипподроме?–вслух поразилась Оленька.
На дагерротипе была изображена именно она - Ланчикова! – в этом не было и не могло быть никакого сомнения! Именно она стояла среди восторженной, приветствующей ее ипподромной публики, а на заднем плане был все тот же биплан Фармана. Значит это она - Оленька Ланчикова только что летала над старым костромским ипподромом! Но такого быть не могло! Под фотографией была цифра - 1913 год.
Бред какой-то!
Оленька вытащила дагерротип из паспарту и стала внимательно его рассматривать.
Поразительно! Как эти зрители похожи на тех, которые в дни ее юности собирались на соревнования авиамоделистов. И вот оказалось, что именно она, Ланчикова, или ее прямая дальняя родственница храбро летала еще в 1913 году над костромским ипподромом на этом допотопном, продуваемом всеми ветрами, самолетике! В том, что это именно она у Ланчиковой не было никакого сомнения!
Оленька стала всматриваться в лица людей, окружавших ее на фотографии. И вдруг рядом с собой она заметила коротышку-беспризорника, с маленькой головы которого сползал на сторону широкий, не по размеру, картуз. Гадкий беспризорник, воспользовавшись всеобщим энтузиазмом и шумным неистовством публики, кидающей в воздух трости и зонтики, самым наглым образом лез ей в карман кожанки!
Неизвестный фотограф, сам того не подозревая, запечатлел воришку в момент карманной кражи!
Оленька возмутилась, перевернула отпечаток и на оборотней стороне обнаружила почти стершуюся надпись фиолетовыми чернилами:
«Тут я зелененькую умыкнул.»
- Вот так фантасмагория! - опять вслух сказала Оленька, и еще внимательней стала рассматривать дагерротип.
Оленька со всех сторон оглядела наглого воришку, словно это было объемное, стереографическое изображение. И тут в крохотном, плюгавом и нищем беспризорнике Ланчикова узнала самого господина Фортепьянова!
Так оно и есть!
Оленька прикрыла мятый картуз сияющим брильянтовым пальчиком – и ей ухмыльнулась задорная и маленькая, самодовольная и хамская физиономия юного Ророчки! Оленька изо всех сил всмотрелась в дагерротип и тут ей показалась – нет! Это произошло на самом деле! Наглец Ророчка самым вызывающим образом ей подмигнул! Оленька даже щелкнула по ухмыляющейся физиономии магнольчика-магната жемчужным ноготочком!
- Ну и рожа! Вот он - твой настоящий родственничек! Ничтожный карманник! Форточник! Вот ты каков - Ророчка собственной персоной! А все эти семейные старинные альбомы - присвоенные тобой семейные архивы уничтоженных купцов и предпринимателей! - сообразила наконец Ланчикова.
«Но кто же эта летчица, или как их тогда называли, авиатрисса? Моя прабабка! Удивительное совпадение! Значит, Ророчка в начале века украл у меня, вернее, у моей прабабки, зелененькую - три рубля, а теперь на них раскрутился, и стал магнатом! А я - летчица в четвертом поколении! - вынуждена задницей вертеть перед этим ничтожным карманником, и за уши его от бомб оттаскивать! Воришка, прохиндей, ничтожество!»
Оленька в волнении стала соображать, что бы ей такого сейчас учинить.
- Сейчас Ророчка ты у меня попляшешь! – утвердилась Оленька, машинально перевернула еще страницу и тут она была сражена окончательно. Ее догадка оказалась верной! В альбом была вклеена совершенно ветхая газетная вырезка – под шапкой «Московских новостей» от 28 апреля 1913 года шел заголовок:

«Перелетъ Берлинъ - Парижъ!
«ланчикова на моноплане Фоккера!» - но почему-то с маленькой
буквы.
- Боже мой! Эта летчица – я сама – мое первое воплощение! Недаром я всю жизнь мечтаю полететь в Париж!
Это меня самое гадкий Фортепьянов обокрал на костромском ипподроме!

Значит и весь этот архив тоже мой! Жулик Ророчка сохранил его только из-за этой случайной фотографии! Оленька пришла в ярость:
- Как же ловко пройдоха устроился! Залез в карман и украл у меня три рубля, альбомы стибрил, меня отъимел, зеленое платье тоже украл и сейчас довольный спит-посапывает! Ну, я тебе покажу!
Оленька пробежала глазами заметку под кричащим заголовком. Это был отрывок из бортового журнала:
«Ганновер 24.7.1913 год. Вылетели из Ганновера. Сквозь облака вижу прелестную деревню. Сейчас буду накачивать бензин, чтобы не застрять в дороге. Карта показывает горы, но я их не вижу - мешает сильный туман. Аппарат идет вправо и влево. Часто попадаем воздушные ямы. Над нами совсем низко черное густое облако. Сильный дождь. Болит лицо. Нас ужасно швыряет. Леса и горы мы пролетели, Бельгия за нами, мы уже во Франции...»
(На самом деле фамилия первой русской авиатриссы была Голанчикова – но первый слог на газетном обрывке был оторван или стерся за давностью лет).
- Я сама полечу в Берлин! – утвердилась Оленька, вырвала из альбома ветхий газетный листочек, положила в сумочку и тут задумалась.
Быть такого не может, чтобы этот старинный дагерротип попался ей на глаза совершенно случайно!
Оленька опять всмотрелась в лицо летчицы, похожей на нее как две капли воды, и сфотографированной с Ророчкой за 60 лет до ее появления на свет.
И эта фотография, и ветхий газетный обрывок, получены ею из прошлого неспроста! Это тайный знак! Это послание Провидения, которое Оленьку о чем-то предупреждает!
- Когда же я полечу над Европой? - вслух спросила Ланчикова, и тут же ответила себе самой, - Сейчас! Прямо сейчас! Сию же секунду! Этой же ночью! Мы вылетаем немедленно!
Оленька приняла решение, и вдруг почувствовала - если она действительно этой же ночью не полетит в Берлин, а потом в Париж, случиться нечто ужасное. Она или полетит в Париж, или умрет. А если умрет не она, так умрет ее бедный Веничка! Он погибнет обязательно! Его задушат удавкой в черном «Мерседесе»! Чтобы спасти Веничку, ей надо этой же ночью вылететь в Европу!
И тут перед внутренним зрением Оленьки представилась страшная картина: она вдруг явственно увидела, как в каком-то подмосковном лесу, при свете чадящего костра, разведенного из валежника, смоченного бензином из канистры, переодетый, слюнявый мент роет в лесу яму, которая предназначена для ее Венички! В этой яме Веничка сгинет бесследно и навсегда! И чтобы спасти Веничку от этой безымянной лесной могилы, ей надо лететь, срочно брать курс на Берлин!»
Оленька перестала волноваться и принялась действовать - она положила в сумочку удивительный дагерротип и погляделась в зеркало - зеленое платье сидело на ней превосходно! Она прямиком направилась в спальню Фортепьянова, зажгла яркую люстру, тотчас схватила спящего Ророчку за ухо, и принялась тянуть изо всех сил.
- Что случилось? Нас опять взрывают? - спросонья, ничего не понимая, спросил господин Фортепьянов.
Оленька, ни говоря не слова, за ухо выволокла Ророчку из постели и бросила ему на колени одежду.
Фортепьянов торопливо стал одеваться.
- Мы сейчас же едем на аэродром и немедленно улетаем! - распорядилась Оленька.
- Куда? Зачем? На какой аэродром? Что случилось? Началась национализация? Или уже гражданская война? - Фортепьянов, натягивая брюки, непрерывно задавал вопросы.
- Придется тебе, мой хороший, за все расплатиться. И чем быстрее - тем лучше! - Оленька отпустила ухо, но послушный Фортепьянов оделся без принуждения.
- Где стоят твои самолеты? - строго спросила Оленька.
- В Мячково.
- Мы вылетаем этой же ночью! - распорядилась Оленька, - Едем быстрее! Мы должны угнать самолет.
- Зачем их угонять, когда там все самолеты мои? – возразил, окончательно проснувшись, Фортепьянов.
- Тем лучше! Поторапливайся! – негодуя, командовала Оленька.
Рор Петрович поглядел на свою обезумевшую девочку, и тут понял главное - если он сейчас не послушается Оленьки, то прекрасная сумасбродка этой же ночью уедет, уйдет, улетит от него, и вернуть ее он никогда больше не сможет. Фортепьянов уже не представлял без Оленьки свою дальнейшую жизнь, и поэтому магнольчик улыбнулся и потянулся Оленьку поцеловать.
Оленька, поторопила магната:
- Быстрее! У нас нет ни одной лишней минуты!

Фортепьянов набрал номер телефона и стал отдавать приказания.

Тут Оленька разрешила Ророчке себя поцеловать и подставила щеку. И Ророчка поцеловал Оленьку, и почувствовал себя таким молодым и счастливым, что ему действительно вдруг захотелось угнать свой собственный самолет, взмыть в ночное, звездное небо, и лететь с Оленькой, лететь с этой изумительной, чокнутой блондинкой, сидящей за штурвалом «Сессны», потому что следуя немыслимой логике всего, что с ним произошло за эти два дня, этот ночной полет был для него единственным путем спасения.



БЕССМЕРТНАЯ ПРИЧЕСКА - стихи 1976 года.



БЕССМЕРТНАЯ ПРИЧЕСКА - стихи 1976 года.

***
Не гони свою беспечность,
Бойся рвенья своего.
Есть движение и вечность -
Больше нету ничего.

Не страшись какой-то кары,
И не жди ничьих наград.
Прогони свои кошмары,
Будь спокоен, тих и рад.

Сотни тысяч лет промчатся,
Словно ветер, над Землей, -
Будет в небе изменятся
Ковш Медведицы Большой.


***
В сумятицу свою вношу я лепту -
Очищу апельсин, подам пальто,
Перекручу магнитофона ленту -
Опять не то.

Мелодий нет - остались только ритмы.
Так нет судьбы - есть гости и звонки,
Шаги, движенье губ, жужжанье бритвы,
Шум улицы, пожатие руки...

Москва, Коломенское

***
В ресторанчике шепоты, хрипы,
Аромат уголовной травы.
Человечики звездные - хиппи
На окрайне режимной Москвы.
Это первые капли потопа, -
Этих маленьких, жалких людей
Занесло сквознячком из Европы,
И уже не замазать щелей.

***
Душа моя, прислужница немая,
Опять в канун веселый первомая,
С опаскою все бродишь средь людей -
В советской жизни деятельно-праздной,
Средь публики надменной, буржуазной,
В столетье преждевременных смертей...


***
Возьму я профсоюзную нагрузку,
А все-таки останусь налегке.
И говорю сегодня не на русском -
На новом аппаратном языке.
А мой язык становится латынью,
Он исчезает, и прощаясь с ним,
Сознание свое располовиню,
И сохраню ненужную святыню,
Как сохранил свои Дигесты Рим.

***
С Анной всех я забываю,
И не помню ничего.
Парня, парня одного
Анне я напоминаю.
Так она его любила,
Что и на меня хватило.

УЧИТЕЛЬНИЦА ПО ОБМЕНУ

Как в Африке жарко! Душна и нага,
Укрытая от комаров балдахином,
Ты спишь, и дыхание пахнет хинином.
Бесшумно войдет темнокожий слуга.
Ты веришь - все не разуверилась ты! -
Что у человека есть предназначение.
Слуга, напрягая кошачье зрение,
В предутренней тьме поменяет цветы.
Вдруг лезвия света пронзят жалюзи!
А Конго, как вакуум требует знаний.
Здесь море надежд, здесь погибель желаний, -
Хотя бы одно ты домой привези...


***
Здесь от могилы братской до могилы
Полкилометра, километр от силы,
А у высот они идут подряд.
Здесь раньше срока люди умирали,
Вдоль этих мест сейчас проходит ралли,
И кто-то бродит в поисках опят.

И сколько там кукушка ни кукует -
Их поколенью скоро срок минует,
И есть предел у долгих вдовьих мук.
И поросли окопы лебедою,
Брат горевал над давнею бедою,
Горюет сын и не сумеет внук...

Волоколамск
Стихотворение было опубликовано в Журнале “Юность”

***
Ресторанная удаль нахлынет,
Нас удача уже не покинет -
С нами молодость, слава, любовь!
Вижу все, и смотрю я, как в воду,
Сохраню и тебя, и свободу -
След на скатерти сине-лилов...


***
Как звери спускаются на водопой,
В бездонную ночь упиваюсь тобой.
И гладью воды, кожа светится плеч -
Звериную жажду легко подстеречь.
Желанием вдосталь напиться твоим -
А после развеется выстрелов дым...

***
Нам было некуда идти,
А время было без пяти
То двенадцать, то ли три - давно светало.
Хоть ночи белые прошли,
Но тополя не отцвели,
И зелень скверов белым пухом заметало.
Мы потеряли с миром связь,
И были счастливы, смеясь,
Бродя по сумрачным проспектам Петрограда.
Ах, счастье видимо смешно,
Но все же было нам оно
Дано недолго, ну а дольше - разве надо?..

БЕССМЕРТНАЯ ПРИЧЕСКА

Причина всех напастей,
Скандалов и расстройств,
Необычайный мастер
Покинет свой Роллс-Ройс.
Всем не хватает лоска -
Ах, очередь прикинь -
Вдоль дома, вкруг киоска
Цепочка герцогинь.
И слышен ропот бунта
На мрачных площадях -
Ведь стоит тридцать фунтов
Великих ножниц взмах!
А ты рукой подростка
Откинешь локон с глаз, -
И возникает враз
Бессмертная прическа!


ПРОДУКТОВЫЕ ПОЕЗДА

По светлым московским перронам
Провизию люди несли,
Потом разошлись по вагонам,
И тронулся поезд со стоном,
И сгинул в морозной пыли...

Колеса поспорят с метелью,
И ночью иль в раннюю рань,
В Калугу, в Калинин, в Рязань
Еду привезут на неделю.

Что с нами, родимыми, сталось? -
Как изморозь в толщу травы,
Уходят в Россию составы
От снежных перронов Москвы…