Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

"Тифлисские антики" - Из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты".

Из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты"
полная оцифровка http://coollib.com/b/273642/read

Глава 3 Тифлисские антики


После нашего вынужденного переселения в квартиру персидского посланника наш дом затих. Куда-то подевались многочисленные визитеры, заполнявшие когда-то гостиную и столовую, где во время чаепития за большим столом с самоваром продолжались споры - с какой масти следовало ходить, и нужно ли было объявлять малый шлем в пиках... Пропали и веселые итальянцы, братья Фредерико и Джиджино. Кончились и домашние концерты, так как наш роскошный рояль «Бехштейн» понравился Нине Берия и был ею экспроприирован.

Ежедневно продолжала свои визиты тетя Аннета, которую отец иронически называл «дежурной». Она считала своим семейным долгом воспитывать нас с братом. Водрузив на тонкий нос пенсне, и облизывая сохнувшие губы, она подолгу читала нам «Тараса Бульбу», «Вечера на хуторе близ Диканьки»... Благодаря тете Анне я на всю жизнь стал прилежным читателем и особенно полюбил Гоголя, Щедрина, Пушкина и вообще русскую литературу.
Продолжали приходить к нам лишь немногие друзья и знакомые, которых я бы назвал «Антики старого Тифлиса». О них пойдет речь.
Наиболее близким отцу человеком и его постоянным партнером по нардам был бородатый брюнет небольшого роста, обедневший телавский обыватель Гаспар Егорович Татузов. Он был известным в городе острословом и выдумщиком (как «Абуталиб» Расула Гамзатова, высказывания которого разносились по всем аулам).

Гаспар Егорович, например, составил реестр тифлисских дураков и определил им порядковые номера. Если в обществе появлялся кто-либо из числа «ордена дураков», Гаспар, незаметно для него, растопыренными пальцами, приложенными к щеке, показывал присутствующим гостям «номер» пришельца. Эта выдумка долгое время поила и кормила Гаспара Егоровича. Каждый потенциальный дурак старался заручиться его добрым расположением, чтобы, не дай, бог, не попасть в позорный список.

Еще Гаспар Егорович делил дураков на зимних и летних. Если к вам домой приходил «зимний» дурак, то его можно было определить только после того, как он снимал в прихожей палку, калоши, пальто и шляпу. «Летнему» дураку не было необходимости разоблачаться, сразу было видно, что это пришел дурак.

047
Сазандари любителей.
3-я глава, 4-я глава и 9 фотографий Collapse )

Игорь ВИНОГРАДОВ - О книге прозы Сергея Алиханова “Клубничное время”



ФИЗИОЛОГИЯ КЛУБНИЧНОГО ВРЕМЕНИ
О книге прозы Сергея Алиханова “Клубничное время” (Издательство “Терра” Москва, 2003 год.)

Игорь ВИНОГРАДОВ, Главный редактор журнала “КОНТИНЕНТ”

В русской прозе есть жанровая традиция, пришедшая в наше время еще из сороковых годов прошлого, точнее, уже позапрошлого века. Это была пора буйного становления новой русской литературы, зачисленной позднее по ведомству так называемого “критического реализма”, а в те годы прочно связанной с именем натуральной школы, обязанной своим рождением гению Пушкина и Гоголя. Именно их могучим внушениям покоряясь “Натуральная школа” и обнаружила вдруг вокруг себя целые материки неведомого дотоле литературе бытия, жаждавшего художественного внимания и закрепления, — живую, реальную повседневную жизнь обычных людей, простых и непростых, состоятельных и бедных, вросших в быт и безбытных — бесчисленный чиновничий люд, одетый в гоголевские шинели, и купеческое племя, помещиков-однодворцев и крепостных крестьян, столичных шарманщиков и почтовых извозчиков, ремесленников и торговцев. А пафос научной точности, достоверного и объективного знания, столь характерный для эпохи, наложил на этот интерес и внимание свой специфический отпечаток, придавая им характер почти естественно-научной пристальности, стимулируя жажду описать всякий уголок новых земель с такой же обстоятельностью, как это свойственно, например, какому-нибудь физиологическому атласу.

Так родился знаменитый ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК, который и стал своего рода знаменем “Натуральной школы”. В “физиологическом очерке” на первом плане всегда было не столько сюжет, действие, конфликт, сколько типаж, образ среды, этнографическое, социально-бытовое или психологическое ее обличье, ее характерные представители.

Это ведь так естественно — приступая к составлению любого атласа, озаботься прежде всего познавательно-информативной его ценностью! И кто только из тогдашних литераторов не отдал дань этому первооткрывательскому долгу и увлечению — у истоков физиологического очерка мы встречаем имена Григоровича и Достоевского, Даля и Тургенева с его “Записками охотника” и даже Лермонтова с его “Кавказцем”. Да и первая большая слава Некрасова пришла к нему именно как составителю знаменитого сборника “Физиология Петербурга”…

Любопытно однако, что и тогда, когда это первое увлечение новой литературы уже прошло и “физиологический очерк” как особый и специфический жанр явно начал сходить со сцены, уступая место иным более сложным и богатым формам, да и много даже позднее, когда о нем уже и вспоминать как бы забыли, традиция прозаического повествования, им начатая, вовсе не исчезла из литературы. Время от времени она давала о себе знать, если не в собственном своем “физиологически-очерковом” облике, то через внутреннее проникновение и преображающее внедрение в эти более поздние и более сложные не-очерковые формы. Проходили десятилетия, появлялись новые имена, на смену одним проявлениям и стилям приходили другие, реализм уступал место символизму, пестрое многоцветье двадцатых годов глохло под напористыми всходами соцреализма, но всякий раз, как только глубинные пласты российской жизни вновь приходили в движение и начиналось их очередное историческое смещение, порождавшее новые типажные лики времени, всегдашняя российская цензура обнаруживала вдруг по каким-то причинам слабину и для этих новых или тех старых героев времени, которым вход в литературу был до этого закрыт, открывалась вдруг возможность общественной легализации в облике литературных персонажей, — всякий раз в подобного рода ситуациях родовые приметы все того же полузабытого как будто “физиологического очерка” вновь явственно начинали проступать сквозь жанровые, стилевые, сюжетные и композиционные покровы того или иного литературного произведения. Так, даже знаменитые лирико-психологические романы Тургенева, порожденные эпохой бурных исторических изменений, происходивших в жизни пред— и пореформенной России, не случайно вобрали в себя столь очевидное качество почти портретной своей репрезентативности в отношении тех поколений русских общественных деятелей, что сменяли друг друга на российском гражданском поприще в 50-70 годы. И купринская “Яма”, запечатлевшая приметы нового витка той современной “цивилизации”, что все глубже затягивала в себя Россию, появившаяся на фоне и до того отнюдь не робкого интереса предшествующей литературы к жизни проституток? Разве и “Яма” не воспринята прежде всего как некое почти сенсационное социальное открытие? А бесчисленные персонажи пестрых зарисовочных картин Бабеля и Зощенко столь пристальных к разворошенному быту пореволюционной России? Они тоже вполне могли бы составить целый типажный атлас жизненной “физиологии” тех лет… Не доказывает ли, кстати сказать, неистребимая жизнеспособность этой традиции старую, а ныне так часто оспариваемую истину, что по самой своей природе и исконной сути литература не может быть отлучена от познавательной своей устремленности и потому, теряя в этом своем качестве, теряет и в своем достоинстве? Не случайно же чисто формальная новизна сама по себе отнюдь не гарантирует произведению заметного места в истории литературы, тогда как новизна жизненная, коль скоро она существенна и донесена пусть даже традиционными средствами, но выразительно и точно, дает ему право по крайней мере на пристальное внимание современников. Даже на протяжении только нескольких последних десятилетий мы не раз убеждались в этом – напомню небывалый успех, так называемого “деревенского очерка” в годы хрущевской “оттепели”, а позднее, с началом “перестройки” — широкое читательское признание, завоеванное, к примеру, тем же Сергеем Калединым в сочных, замешанных на густом быте повестях.

Повесть Сергея Алиханова “Клубничное время”, давшая название всей книге, тоже принадлежит, несомненно, к этой традиции, хотя перед нами — и это тоже несомненно — именно повесть, а не очерк, и ней есть все, чему в повести полагается быть — сквозные герои, их взаимоотношения, сюжетная интрига, развитие действия и т.д.

Тем не менее тот тип художественного сообщения, который обращает она к нам всей глубинной своей сутью и самой своей образной тканью, воспроизводит все-таки информационную модель, характерную именно для “физиологического очерка”. Здесь тоже на первом плане все-таки не столько сюжет или интрига, сколько “зарисовочно-типажная” ее ткань, и это в данном случае вовсе не ее недостаток, а напротив, скорее достоинство, которое, кстати сказать, сразу же открыло повести дорогу на страницы “Континента”, когда автор принес ее в журнал и редакция познакомилась с нею.

Дело в том, что перед нами произведение, которое ставит нас лицом к лицу едва ли не с самой интригующей породой тех наших россиян, что все энергичнее претендуют, а ныне уже и впрямую исполняют роль новых хозяев нашей жизни. Конечно, даже и недоверчивый наш взор различит здесь немало вполне солидный, серьезных предпринимателей, делающих ставку на почтенный долгосрочный бизнес, направленный прежде всего на возрастание национального богатства, связанный с производством. с его организацией и технологическим оснащением, с его инвестированием или переориентацией. Но таких в поле нашего зрения все-таки явное меньшинство, ибо заполняют его собою бесчисленное племя самых разнообразных торгашей, отлично чувствующих себя в ситуации перманентного хаоса и разрушения, ловко приспособившихся к условиям нашего дикого рынка и умеющих делать деньги из ничего, из самого воздуха нашей эпохи. С более или мелкими и средними представителями этой породы — от лотошников, киоскеров и зазывал полуподпольного игрового уличного бизнеса до нахрапистого посреднического жулья из бездонной ямы нашего сервиса — мы все так или иначе сталкивались в своей жизни не раз и какое-то представление о них имеем. Но кто знаком с воротилами этот мира — с теми, кто умнее всех сумел воспользоваться крахом империи, продажностью властей, правовым беспределом и духовным распадом общества? С теми, чьей хваткой и гением из той же пустоты были созданы невообразимые, не то что миллионные — миллиардные состояния и чья новенькая долларовая мошна уже сейчас перетянет, может быть, не одну самую респектабельную западную фамильную мошну, набиваемую в течении многих столетий, из поколения в поколение?.. Их жизнь не видна нам, их лица смотрят на нас из-за бронированных стекол роскошных длинных “Мерседесов” и “Линкольнов”, их надежно заслоняют от нас плотные ряды телохранителей. А между тем именно от них более всего и зависит наша сегодняшняя повседневная жизнь, именно они, держат в руках главные нити и от дикой чехарды цен, и от инфляции — от всего, что дает им возможность делать все новые и новые миллионы и миллиарды… Кто же они, эти люди, откуда взялись? Как, на чем создали свои состояния? С чем пришли к нам, чем дышали и дышат, чего можно от них ожидать?..

Прочитайте повесть Сергея Алиханова — может быть на какие-то из этих вопросов, жгучая острота которых так всем нам сегодня внятна, она и подскажет ответы. Потому что именно о них, об этих героях нашего времени, столь для них сладкого, поистине клубничного, автор нам и рассказывает. И рассказывает — вы это почувствуете — со знанием дела даже и тогда, когда заходит речь о секретах той хитроумной механики, посредством которой тот же, к примеру Жора, самая крупная в повести особь занимающей нас породы, проворачивает свои миллионные торговые аферы, посмеиваясь над сыном, который никак не может понять, почему ему совсем не нужно ехать учиться бизнесу в Англию. Да ведь там, говорит Жора, “во всех ихних учебниках описывается, как заработать долю процента. А мне если предлагают сделку, где я навариваю меньше ста, я даже слушать не хочу”…

Повесть и в этом плане представляет собою весьма поучительное, а по своему и увлекательное чтение, позволяющее по достоинству оценить убежденность Жоры в том, что “такой шанс” как сейчас в России, “только раз в столетие выпадает и только в одной какой-нибудь стране”. А потому “надо успеть, пока неразбериха, пока ничего никто не понимает”… Впрочем, с не меньшим интересом и увлечением читатель прочтет, я уверен, и те страницы повести, где рассказывается об августе 1991 года, о том, как, где и почему были в эти дни Жора и его коллеги по уникальному искусству современного российского бизнеса, на чью сторону они встали и что сделали ради того, чтобы огромное трехцветное полотнище России, не без их же усилий и оказавшееся у Белого дома, понесли потом над своими головами люди, празднуя свержение коммунистического режима…

Но самое главное — Сергей Алиханов знает мир этих людей изнутри, знает их быт и нравы, их привычки и пристрастия, их психологию, и недаром повесть и написана как бы изнутри этого мира. Жизнь их увидена здесь как бы собственными их глазами, и рассказана о ней так, как, наверное, рассказали бы они о себе сами – и притом в своем же кругу, где не нужно стесняться и где каждое слово привычного для них полублатного сленга понятно каждому. А все это, несомненно, как раз и связано впрямую с той художественной задачей, которую ставит перед собой автор — создать обобщенный, своего рода “групповой” портрет этой среды в целом. Здесь все подчинено этой цели, и, кстати сказать, с этой точки зрения даже очевидные недоработки автора — явная недостаточная индивидуализация героев — парадоксальным образом оборачивается тоже на пользу повести. Нам ведь и в самом деле тот же Жора, Клубника, Зипер и другие персонажи этого же плана интересны здесь не столько сами по себе, сколько именно вместе, всей стаей в целом — как порода, как некая социально-психологическая популяция. А в этом отношении портрет получился вполне убедительным. Во всяком случае в парадоксальной двойственности того главного впечатления, которое оставляет знакомство с этим человеческим миром, одновременно и страшным и жалким. Страшным — потому что здесь царят волчьи законы, здесь нет места слабым и никакие вроде бы дружеские отношения не спасут тебя, когда твоему партнеру и “корешу” потребуется переступить через тебя, чтобы заработать пару лишних миллионов. История Жоры и Клубники, с которой познакомится читатель, не оставляет в этом отношении никаких сомнений. И жалок этот мир — человеческим своим уровнем, поистине ничтожным и убогим. Псмотрите только, что влечет к себе наших героев, как только отпускает их на минуту волчий инстинкт охоты и хочется отдохнуть, расслабиться, пожить “для души”!.. Беспробудный пьяный угар, девки, карты, самые низменные страсти и наслаждения, “сладкая” полуживотная и просто животная жизнь — недаром все они и начинали с самого непотребного криминального бизнеса, с подпольный бардаков и азартных уличных обдираловок, где составили свой первоначальный оборотный капитал. Это совершенно выморочный бездуховный мир — страшная оборотная сторона и прямое порождение все того же коммунистического язычества, если не прямого безбожия — какие бы свечки в церквах они порою ни ставили…

Конечно, теперь они, как тот же Клубника, деятели чуть ли не международного уровня, организаторы интернациональных симпозиумов и конференций, участники встреч на самом высоком уровне; они приличны и респектабельны, они запросто общаются на всех мыслимых и немыслимых языках, и о них, как о Жоре, рассказывают по телевидению и снимают фильмы. Но что же у них внутри?

Да это страшный и жалкий мир, и потому-то так тревожит: чем еще грозит нам в будущем эта зараза нашего времени, чем обернется ее вирус? Вчера Жора и Клубника спасли Ельцина и его “демократов”, потому что созданная ими “неразбериха” вполне их устраивала. А если завтра еще выгоднее окажется им железный порядок, обещанный Жириновским?..

Впрочем, не будем гадать, только время покажет, какой климат установится в нашей многострадальной стране и как изменится – или изменится ли вообще — “физиология” той человеческой породы, с которой познакомил нас автор.

Новый захватывающий роман-феерия Сергея Алиханова — “Оленька, Живчик и туз”, представленный в книге "Клубничное время”, стал в 2001 году “гвоздем” 109 номера журнала “Континент”, в котором был впервые опубликован.

Роман этот одновременно и пародия на бульварную литературу, и едкая сатира на нашу постперестроечную действительность, и неожиданно провидческое произведение, в финале которого смертоносный самолетик таранит высотное здание некоего могущественного ведомства. Роман поражает не только своими пророчествами; талантливый автор совершенно непроизвольно угадывает такое, о чем среднестатистический читатель ни из какого другого источника никогда и не узнал бы. Сила алихановского таланта такова, что страницы этой от первого до последнего слова вымышленной истории так и пестрят подлинными фактами и цифрами.

Читателя ждет серьезная, солидная и очень увлекательная проза.

"Я направлялся в приполярный мрак, сияньем комсомолии объятый..."

CIMG7658

CIMG7661
У Енисея в Дудинском порту - 83 год.

CIMG7656

***
Подняв, как крест, победный красный стяг -
В агитпоход - пусть все еще девятый,
Я направлялся в приполярный мрак,
Сияньем комсомолии объятый.

Глашатай смысла, я не замолкал,
И голос мой призывен и свободен.
Вперед! На Север! На лесоповал!
В десятый раз вернем мы Крест Господень!

CIMG7654

CIMG7652

CIMG7669

CIMG7659


CIMG7668
Типичный отчет об агитпоезде.

CIMG7670

На Командорских островах - 13 тысяч км. на восток и 26 лет назад http://alikhanov.livejournal.com/80245.html

"Но все же никогда не забывай о том, что судишь ты себя не пушкинским судом..."





* * *
На разных мы брегах родного языка,
И разделяет нас великая река.

Сумею одолеть едва-едва на треть.
Я буду на тебя издалека смотреть.

И буду говорить, твердить как пономарь
Какие-то слова, что говорились встарь.

* * *
Ты сам свой высший суд.
А.С. Пушкин

Вновь сам свои стихи ты судишь беспристрастно,
И видишь, что они написаны прекрасно!

Но все же никогда не забывай о том,
Что судишь ты себя не пушкинским судом.

Хотя в душе твоей восторг и торжество -
Твой суд не превзошел таланта твоего.





* * *
Живу урывками. То от чего-то спрячусь,
То снова появлюсь среди людей.
В нарядах на разгрузку овощей,
И в списках на парад я все же значусь.

Я все же есть. И от меня скажите
Поклон отцу, поехав в те края.
У агитпунктов школ и общежитий
Встречается фамилия моя.

Когда стихи я открывал в журнале,
Какой восторг охватывал меня!
Как ликовал, как радовался я!
Но все мои успехи миновали.




ВТОРАЯ РУКОПИСЬ

Меж мусорными голубями,
Которых пушкой не вспугнуть,
К издательству иду дворами,
Спрямляю, сокращаю путь.

Там есть проход, за тем строеньем.
Пока я книжку издавал,
Своим неистовым терпеньем
Я здесь тропинку протоптал.

И вот, возможно беззаботней,
И подавив нелепый страх,
Вновь выхожу из подворотни
С зеленой папкою в руках.

На пролетающую мимо
Машину с робостью взгляну.
Потом, решившись, одержимо
К дверям тяжелым я шагну.

Ничто ускорить я не в силах.
Пусть все идет само собой.
Коней крылатых, дней бескрылых
Сполна даровано судьбой.


* * *

Мы не нужны тебе, моя страна.
Мы оказались ни при чем. Обузой.
Моя жена, бухгалтер, не нужна.
Я со своей нерасторопной музой
Тем более. Закрою лишний рот,
Пока меня куском не попрекнули.
Перековав ракеты на кастрюли,
Пора и их расплющить в свой черед.

"Новый мир"https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1999/12/my-ne-nuzhny-tebe-moya-strana.html


ОЧЕРЕДЬ ЗА ГОНОРАРОМ в “День Поэзии”

Тогда, устав от лет суровых,
Желая просвещенной слыть,
Россия граждан непутёвых
Своих решила подкормить.
Спешили мы со всей столицы,
Стояли, прислонясь к стене,
Свои выпрастывая лица,
Из-под заснеженных кашне.
Там “Юности” один из замов,
Стоял без кресла, просто так.
В углу угрюмо ждал Шаламов,
А Смеляков курил в кулак.
И шёл совсем не по ранжиру
Один поэт вослед другим.
Так начавший стареть Межиров
Был лишь за Самченко младым.
И Мориц бедную пугая
Ухмылкою грядущих мер,
Её в упор не замечая,
Стоял боксёр и браконьер.
И даже прямиком оттуда,
Вновь улетавшие туда,
Своих мехов являя чудо,
Там становились иногда.
В тот зимний день шутила муза,
Долистывая календарь.
Стоял там я, не член Союза,
За мной — Луконин, секретарь.
О, государственной заботы
Благословенные года.
И за недолгие щедроты
Мы благодарны навсегда.

"День поэзии" 2019-20 гг.

Алла Горбунова: "По ту сторону небес – только хаос, только лес..." - в "Новых Известиях".



Старейшую в России независимую литературную премию имени Андрея Белого в номинации «Поэзия» в этом году вручили сразу двум поэтам: Андрею Таврову за книгу «Плач по Блейку» — нашему автору, которого мы сердечно поздравляем! - и Алле Горбуновой за сборник стихов «Пока догорает азбука».
Сергей Алиханов

Алла Горбунова родилась в Санкт-Петербурге. Окончила философский факультет Санкт-Петербургского университета. Стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «День и ночь», «Воздух», «Крещатик», «Новое литературное обозрение», во многих интернет-изданиях.

Автор стихотворных сборников: «Первая любовь, мать Ада», «Колодезное вино», «Альпийская форточка», «Пока догорает азбука», «Внутри звездопада», «La rosa dell’Angola» на итальянском языке.

Стихи переведены: на английский, немецкий, французский, итальянский, испанский, сербский, датский, шведский, финский, латышский и болгарский языки.

Принимала участие во многих российских и международных поэтических Фестивалях. Творчество отмечено премией «Дебют». Лауреат премии Андрея Белого 2019 года.

О присуждении премии было объявлено на книжной ярмарке non/fiction в Москве. Вручение же состоялось в прошедшее воскресенье в Санкт-Петербурге в расположенном на Невском проспекте «Интерьерном театре» — прекрасный фоторепортаж об этом событии Николая Симоновского - http://obtaz.com/bely_premium_2019.htm.

Просодии Аллы Горбуновой свойственно обновление художественного языка, тексты буквально искрятся свободными ассоциациями, причинными зависимостями и их противоположностями. Первоначальные дискурсы, которые в 1978 году подвиги литераторов тогдашнего андерграунда на учреждение Премии, были направленны на переустройства общества посредством искусства. В текущем веке творческая доблесть в противостоянии собственных текстов социалистическому реализму — в силу его исчезновения — себя исчерпала. Однако, у Аллы Горбуновой поиски новых форм выразительности требуют, может быть, даже большей отваги!

Её интертекстуальное пространство стоит из фрагментов столь «множественного кодирования», что становится — и остаётся! — только дальним фоном непосредственных лирических переживаний поэта. Достигается главное, щемящая жалость пронзает сердце читателя:

...поддатый вальс с мышиных похорон

по улице идут трусы и книжки

в закрученных усах идёт барон

капустные танцуют кочерыжки

идёт барон как барин как бирон

и русская земля над ним смеётся

и отовсюду, с четырёх сторон

как колокольный перезвон, как стон

так жалобно и страшно раздаётся:

– мне холодно, мне голодно…


Collapse )

Екатерина Полянская: "И разглядим вечность внутри мгновенья" - окончание

***

Подари мне ещё десять лет,

Десять лет,

Да в степи,

Да в седле

В. Соснора «Обращение».

Всё спокойней, ровнее и тише

Дышит полдень, и, солнцем прошит,

Сизоватый бурьян Прииртышья

Под копытами сухо шуршит.

А каких я кровей – так ли важно

Раскалённой степной синеве…

Голос резок, а песня – протяжна,

И кузнечик стрекочет в траве.

Ни друзей, ни далёкого дома –

Только стрекот, да шорох, да зной.

Без дорог за черту окоёма

Седока унесёт вороной.

Бросить повод, и руки раскинуть,

И лететь, и лететь в никуда –

Затеряться, без имени сгинуть,

Чтоб – ни эха, и чтоб – ни следа.

Вот я, Господи, - малая точка

На возлюбленной горькой земле,

И дана мне всего лишь отсрочка –

Десять жизней – в степи и в седле.


Collapse )

Андрей Высокосов: "...И смерть была б убита в живот из автомата" - в "Новых Известиях"



Культура, пост-культура, сакральное ли профанное искусство, гипер-поэзия — как ни назови, все равно чувствуешь, ощущаешь — через стихи Андрея Высокосова — свою сопричастность и происходившему, и происходящему.
Сергей Алиханов

Андрей Высокосов родился в Москве в 1966 году. Окончил Литературный институт имени М. Горького. Автор стихотворных сборников: «Автопортрет с распростёртыми объятиями. Девяносто одно стихотворение в стихах» и «Нам песня стоит ли жить помогает», вышедших в издательстве «Стеклограф». Работает корректором.

Недавно поэтический подвижник и просветитель Москвы, главный редактор издательства «Стеклограф» Дана Курская, прекраснейший поэт и наш автор, разослала приглашение: «Приходите завтра в Фонд «Нового мира» в 19.00 на презентацию сборников одного из моих любимейших поэтов - Андрея Высокосова! Издательство «Стеклограф» представляет нечто невероятное - этот замечательный поэт с первых строк пленил мое сердце. Его нет в социальных сетях, и его имя не встретить на афишах литературных мероприятий. У меня есть возможность познакомить вас всех с по-настоящему крутым автором. Отчаянно рекомендую!!!»

И действительно, стихов Андрея Высокосова я не нашел в Сети, и даже на портале «Стихи.ру» - страница удалена автором!

В высшей степени заинтригованный, я поспешил на Творческий вечер, где повстречался со многими московскими поэтами. Презентация получилась трогательной, слайд-шоу: https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10220812843213887/

Когда-то, перелетев через Атлантический океан, и оказавшись на другой стороне Земли, Иосиф Бродский написал: «номера телефонов прежней и бегущей жизни, слившись, дают цифирь астрономической масти». Крылатый конь Пегас — символ поэзии, летит над пространством и океанами, но главное — летит над временем. Наша краткая эпоха вместила смену социальной формации, кардинальные изменения общественной среды, породила существенные ментальные и языковые метаморфозы, которые тоже можно назвать «астрономическими».

Жизнь поэта в эпоху перемен, и его творчество порождает связи в текстах, организуемые с помощью внутренних лирических гиперссылок, невольно всплывающих в памяти, и наслаивающихся на эсхатологические перемены. Лирика Андрея Высокосова — своеобразная внутренняя интертекстуальность, порожденная языковыми реминисценциями на подсознательном уровне:

за бесцельно прожитые годы

лично мне мучительно приятно

вот прошла собака без породы

а потом она прошла обратно

Даже суровая фразеология тоже лирическая гиперссылка:

ни души в глубине души

все ушли на холодный фронт

да и были все алкаши

ладно утром начну ремонт...

или

…а когда трава подрастёт

и созреет в глазу бревно

из ночных узнаю газёт

что везёт мне причем давно

В строфы поэта, словно примочки, внедряются тексты лозунгов, агитаторских шаблонов соцразлива. Порой не разобрать — впрочем это и не важно, какой текст первоначальный, а какой поясняющий. Тексты разных эпох утратили связь, потому что слились в один - цезуры заменили швы:

что ты спешишь что у тебя нет время

нет воздуха нет дома нет семьи

что у тебя лесной родник где темя

и что ты должен строго до семи

вернуться в эту чёртову казарму

где ангелы ночуют взаперти

и духи жрут во сне по килограмму

конфеток шоколадных ассорти

Культура, пост-культура, сакральное ли профанное искусство, гипер-поэзия — как ни назови, все равно чувствуешь, ощущаешь — через стихи Андрея Высокосова — свою сопричастность и происходившему, и происходящему:

слушаю тяжёлый рок

чтоб наслушаться им впрок

попадёшь случайно в рай

серафимы то и знай

будут сладко так дудеть

до скончания и впредь

лучше бы конечно в ад

из окна под сталинград

но и там одна нетленка

лещенко или шульженко…


Collapse )

Дмитрий Плахов - в "Новых Известиях"



Часто давая названия стихов по латыни, Дмитрий Плахов как бы подчеркивает, что со времен Древнего Рима и суть вещей, и сущность человеческих взаимоотношений кардинально не изменились. Чего не скажешь о форме...
Сергей Алиханов

Дмитрий Плахов родился во Львове в 1972 году. Окончил Московский педагогический государственный университет.

Стихи публиковались в журналах: «Арион», «Современная поэзия», «Litera_Dnepr», «Сибирские огни», «Урал», в журнале «Лиterraтура» и во многих других Интернет-изданиях.

Автор поэтических сборников: «Черношвейка», «Tibi et igni», «Вымирание видов».

Творчество отмечено: Волошинской премией, премией имени Николая Гумилева «Заблудившийся трамвай», лауреат «Премии 12».

Член Союза писателей Москвы.

На поэтической «Премии 12», которая отличается особой тщательностью работы жюри, выставляющего оценки по трехзначной шкале, Дмитрий Плахов занял четвертое место среди почти тысячи поэтов! — сразу после наших авторов. — Михаила Свищева, Нади Делаланд и Даны Курской ( слайд-шоу https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10220565224863583/).

Просодия Плахова так и искрится ложными противопоставлениями, антитезами, подметающими фальшь. Приливы и отливы — литораль — на прибрежном «клочке» житейского море-океана, аналог времени, стирающего по Бродскому «собственные следы». Смыслоутверждающий пафос, порой еще столь милый нашему пусть и меркнущему социалистическому сознанию, вчистую побежден в его стихах абсурдностью.

Колокол, который, вроде совсем еще недавно по ком-то звонил, сменился трелями залихватского колокольчика. Разлюли-малиновый веселенький звон знаменует только ухарское, навсегда разбитное катание:

и не то чтобы дело а так пустячок

ямщиковая песнь оседлав облучок

ту что в младости зычно орали

чем ты жив человече бобовый стручок

да пожухлый початок да тухлый рачок

на пустынном клочке литорали…

в эти годы командовал кто-то полком

или перья вострил раскаленным штыком

а теперь что обманутый дольщик

ты висишь между плинтусом и потолком

о гражданка судья подскажите по ком

заливается ваш колокольчик


Collapse )