Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Марина Лаврентьевна Попович - Военный летчик испытатель 1-го класса.



Марина Лаврентьевна Попович - Военный летчик испытатель 1-го класса, 102 рекордсмен мира, Генерал-лейтенант ВВС, Герой Социалистического труда - "Королева неба".


"Звездный городок"

Братья Беренсы - к новому документальному фильму.









Братья Беренсы - глава из книги моего отца Ивана Ивановича Алиханова "Дней минувших анекдоты..."
Вторая по старшинству сестра моего отца Мария вышла замуж за обрусевшего немца, тифлисского прокурора Андрея Беренса на фото они сидят – второй и третья слева – направо - (мой отец Иван Михайлович слева рядом с Беренсом над ним стоит Григорий Григорьевич Адельханов - мой дядя и крестный). У них было три сына, мои двоюродные братья — Евгений, Михаил и Сергей.
Сохранилось фотография (фото 21), на которой запечатлены Михаил Беренс с двоюродными сестрами Еленой и Натальей Орловскими – (дочерьми моей тети Анны) и Еленой
Младший брат Евгения Беренса Михаил отличился в русско-японскую войну, проявил геройство при обороне Порт-Артура. В начале первой мировой войны его назначили командующим эсминца «Новик», который в ночь на 15 августа принял в Рижском заливе неравный бой с двумя немецкими кораблями.

Collapse )

Ваше Высокоблагородие! (расшифровка торжественного адреса)



Ваше Высокоблагородие!
(расшифровка торжественного адреса)
Сегодня, в торжественный день сформирования нашей роты, собравшись здесь, мы хотим выразить в Вашем присутствии все те чувства, которые накопились у нас благодаря Вашей плодотворной деятельности за время нашей совместной службы.
Мы видели в Вас начальника, находящегося на высоте своего назначения; Ваша беспредельная преданность службе, Ваша любовь к роте, к подчиненным, моральная помощь, в которой Вы никогда никому не отказывали и которая так бесценно дорога в трудные моменты жизни, возвысили Вас на высоту пьедестала истинного начальника.
Вы гордо и смело несли и несете тяжелый крест слуги Царя и Отечества; Ваш трудный путь служения был испещрен множеством служебных дрязг, житейских невзгод, неприятностей, часто возникающих вследствие неправильного понимания вещей или халатного отношения к делу слабых из среды наших товарищей; эти неприятные случаи не только не изменяли Ваш взгляд на службу и на нас, но даже не обнаруживали и тени недовольства.
Вы неустанно шли по избранному Вами торному пути служения Престолу и Отечеству, ни на минуту не переставая являться в глазах Ваших подчиненных дорогим "ОТЦОМ КОМАНДИРОМ", безукоризненным примером честновсти, доброжелательного исполнения службы, наконец, не переставая быть авторитетом.
Но настало время и волею судеб мы должны расстаться, разъехаться в разные стороны; оказывается, мы празднуем сейчас вместе с Вами последний праздник.
Несказанно грустно подумать, что в недалеком будущем мы останемся без "ОТЦА КОМАНДИРА", без руководителя;
нет слов для выражения того чувства, которое овладевает нами при мысли о разлуке, но наша искренняя вера в Вас, утешает нас.
Мы глубоко убеждены, что яркая звезда Вашей беззаветной деятельности, освещавшая нас во время нашей совместной службы, разгорится ярче, что еще не один солдат нашей великой армии добром помянет Вас, видя в Вас идеал начальника - "ОТЦА КОМАНДИРА".
Прощаясь с Вами, желаем Вам здоровья, счастливой и блестящей будущности на Вашем жизненном пути.
Прощайте!
20 июля 1910 года

Лагерь у г. Александрополя
Подпрапорщик Сер. Ющенко.
Унтер-офицеры Военно-Телеграфной роты
2-го Кавказского саперного батальона
Н.Туренцев
И. Кучин ... (всего 34 подписи)
Ефрейтеры и рядовые
П. Афанасьев
А Соловьев
С. Парфенов ( всего 69 подписей)


Так проводили к новому месту службы сына сестры моего деда Ивана - Анны, то есть моего двоюродного дяди.
Константин Шахбудагов дослужился до чина полковника, сражался на полях Первой мировой войны.
Обращение написано столь высоким слогом, что слезы наворачиваются на глаза...
Великая русская армия была армией образованнейших людей, если ротный писарь излагал свои чувства и мысли таким высоким и четким стилем!
После революции полковник Шахбудагов был арестован и погиб в Соловецком лагере.
Вечная слава!










Памяти Михаила Луконина

21053
Когда поэту-фронтовику Михаилу Луконину становилось тошно от московской ЦеДеэЛовской толчеи, он в ночь садился в 21-ю «Волгу», и всю ночь мчался в Сталинград своей военной молодости.

Из окон его Волгоградского квартиры-музея (однажды я побывал там в писательской командировке) широкий вид на Волгу. Там мне вдруг вспомнилось, как Михаил Луконин в буфете, за рюмкой водки, обмолвился об этих своих ночных поездках.

* * *
Памяти Михаила Луконина

Бьет фар истребительный свет,
И целится, целится взгляд,
И падают фрицы в кювет
Вдоль трассы Москва-Сталинград.

Он мчится и мчится один
Военную тысячу верст,
И снова над грудой руин
Трассирует очередь звезд.

А в сон начинает клонить,-
Он посередине страны
К обочине выйдет курить -
В живительный холод войны.

Армейские стихи - 1969-70 гг.


АРМЕЙСКАЯ ТЕТРАДЬ 1969-70 г.
***
Над лесом скорый суд вершили
Чрезвычайные ветра.
И близлежащие вершины,
Еще зеленые вчера,
Вдруг пожелтели, побелели,
В горах готовились снега -
Высокогорные луга
Рождали первые метели…
***
Марш-бросок в противогазе,
Цель - над морем высота.
Я решил - заметит разве, -
Сдвинул маску ото рта.
Лейтенант сказал мне строго:
- "Пронесло на этот раз? -
Зря надеешься на бога.
Видишь дым? - а это газ."
Не дал лейтенант наряда, -
Послабленье вышло мне.
Маску натянув, как надо,
Я рванул еще сильней.
* * *
Когда я жил, не ведая скорбей,
Со взводом повторяя повороты,
Зачем в угрюмой памяти моей
Звучали недозволенные ноты?
Зачем среди плантаций и садов,
В угаре мандариновых набегов,
Свет тусклый вспоминавшихся стихов
Меня лишал плодов, заслуг, успехов?
Зачем среди подтянутых парней,
Произнося торжественные речи,
Я ощущал груз Ленского кудрей
Поверх погон мне падавших на плечи?
На стрельбище, в ликующей стране,
Где все стреляло, пело и светилось.
Зачем, наперекор всему, во мне

«My soul is dark» * - опять произносилось...
* - «Душа моя мрачна»


***
На лицах ваших стыдно мне читать
Злорадства непотребную печать.
Как часто, столь довольные собой,
Смеетесь вы на жалкою судьбой.
И с превосходством прозвучавший смех
Меня печалит. Горько мне за тех,
Из окон, из одежд - из бед своих, -
Смеющихся над бедами других.
1970 г.


***
С каждым днем становятся привычней
Промельки заснеженных полей.
Ветреных просторов безграничней
Льдистая брусчатка площадей.
Воссияла вечность над мостами,
И летят столетья, как ветра.
Топь была, а стала твердь под нами
Волей Императора Петра!

1970 г.

***
Отвык работать или просто бросил,
А может быть, навеки замолчал.
Но непременно приходила осень,
И наносила клейкости ремесел
Какой-то вред, не видимый очам.
Он был поэтом только иногда,
Как иногда болотная вода
Бывает облаком на синем небосводе.
Зимой, весной осеннейший поэт,
Он вдруг терял прозрение и свет,
И изменял и смыслу, и свободе.
Он верил в то, что день придет великий,
И в нем несовершенное умрет.
И что в природе мудрой и двуликой
Всем умереть дано, чтоб стать элитой,
И вновь взлететь на синий небосвод.
Он к пустоте был исподволь готов,
И с наступленьем первых холодов
Он умирал душою ежегодно.
Но как летели по ветру леса,
В нем новые рождались голоса.
Он мало жил, но жил он превосходно.

1970 г.
Стихотворение впервые опубликовано в "День поэзии 1972»


МУЗА ПЕРЕВОДА

Десятая муза, с тобой не гулял Аполлон.
На нашей казарме мне видится твой маскарон.
Когда же полковник прикажет замазать тебя,
Десятая муза, проклятая мука моя?!
Я снова уволен, но я не хочу уходить.
Я слишком свободен, пора бы меня осадить.
Иду я с бумажкой - меня на задержит патруль.
Пока, мой товарищ, ты чистишь обойму кастрюль.
Но это - работа, которую кончить дано.
А то, чем я занят, закончить нельзя и грешно.
Наряд мне, полковник, назначьте за всех штрафников,
Но чтоб его смог я начать и закончить во веки веков.


***
И кончается день бесконечного этого года,
И закончится год, как ни длится вечерняя мгла.
Я в казарме живу, как предмет своего обихода,
Для удобства души я отбросил смешные дела.
Не хватает чернил, не хватает бумаги и перьев,
Не хватает желаний, и времени тоже в обрез.
Пусть же вдосталь пребудет упорства, ума и терпенья -
И мне хватит сполна и тайги, и бездонных небес…

1970 г.


***
Я замечаю реже, реже
Вечношумящий синий ритм -
След вечности на побережье.
Но чаще вижу: снегири
Летают, бегают собаки.
Смотрю на медленный паром.
Я, с кропотливостью зеваки,
Рассматривать со всех сторон,
Людские вещи и животных
Не устаю. Но что со мной? -
В час наблюдений беззаботных
Я не хожу смотреть прибой.
Текущих дней сольются звенья,
Все станет опытом, судьбой.
Суть медленного измененья
Происходящего со мной:
Покинуть звездные пространства,
Быть среди помыслов земных,
И со счастливым постоянством
Следить живущих и живых.

Батуми 1970 год

***
Дома и звезды. Между - пустота.
И надо всем - видение креста.


***
С каждым днем становятся привычней
Промельки заснеженных полей.
Ветреных просторов безграничней -
Льдистая брусчатка площадей.

Топь была, а стала твердь под нами.
Полетят столетья, как ветра -
Воссияла вечность над мостами
Волей Императора Петра!

***
Ты проходишь, исчезаешь, как звезда.
Я тебе стихи читаю нараспев.
Ну, а больше ничего и не успев,
Ничего я не успею никогда.
Не успею я тебя остановить,
Не успею насмотреться на тебя.
Как глухарь, я слышу только лишь себя,
И тебя я не успею полюбить...

Стихотворение впервые было опубликовано в журнале "Юность".

ПРИЗЫВНИК

Отбой! Успей залезть под одеяло!
Хотя б и в сапогах - успей залезть.
Ты не солдат. Но времени не мало -
Тебя еще научат спать и есть.
Наука не сложна - два, три наряда,
Почистишь и помойку и гальюн.
Ты просвещен, и окрылен и юн.
Но в сапогах! Под одеяло! Надо...
Подъем! Уже ты первый на ногах.
Бежишь под дождь на физзарядку. Браво! -
В надетых без портянок сапогах
Ты упражненья делаешь коряво.
И этому научат. Может быть,
Через недельку, может быть, быстрее.
А сам учись, как родину любить,
Хотя наука эта посложнее.
Ее одолевать ты будешь сам,
Когда в себе почувствуешь солдата,
И присягнешь полям и небесам
Служить, работать, умирать, как надо.

«День поэзии 1972»

***
Русь, родина тобой не наглядеться -
Поговори со мною и скажи,
Что каждой пядью надо дорожить, -
Твоих границ святые рубежи
Так сузились, что окружают сердце...


Александр Петрович Межирова сказал в 1972 году - "У Алиханова до армии стихов на книжку не было, а как он отслужил, она у него несомненно появилась..."




"Читала, радовалась, пела, росла и крепла со страной..." - мать.

Шура Горемычкина -
Моя мать Шура Горемычкина воплотила в себя целую эпоху, даже целую цивилизацию - уникальную, уже исчезнувшую советскую цивилизацию, породившую совершенно особенных советских людей.

Мать

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.
Ты все парады начинала,
Вручала Сталину цветы.
И ты всегда собой венчала
Из физкультурников торты.
Такая преданность и сила
Была в твоём лице простом,
Что даже Мухина слепила
С тебя колхозницу с серпом.
На танцы бегала в пилотке,
Платочек синий был мечтой.
И танцевали патриотки
Лишь под оркестр духовой…
Когда до пятачка с картошкой
Родная сузилась земля,
На мотоцикле под бомбёжкой
Пакеты мчала из Кремля.
И за Кавказом оказалась.
Когда закончились бои,
Держава твёрдо опиралась
На плечи гордые твои…
И вот опять в большой разрухе,
Всем помогала, как могла.
Но у России для старухи
Не оказалось ни краюхи,
Ни даже тёплого угла.
И ощущая виноватой
Себя, сама не зная в чем,
Под флаг
Под звёздно-полосатый
Ты добралась почти ползком.
Забыв года чересполосиц,
Вновь молодою стала мать,
И в океан авианосец
Тебя уходит защищать.

</i>http://magazines.russ.ru/znamia/1999/6/alihan.html

IMG_3204


IMG_3206
Надпись матери на обороте этой фотографии.


УЛИЦА ВЕРЫ ВОЛОШИНОЙ

И снова спрашиваю мать –
Как вы пробились воевать?
Мать говорит: «Пришли вдвоем,
Забраковал нас военком.
Я тут же принялась реветь,
Но военком сказал: «- Не сметь!
Умеешь мотоцикл водить –
Повестки будешь развозить».
Я с каскою на голове
Помчалась по пустой Москве.
А Вера, уж такое дело,
На третьем курсе заболела,
Но скрыли мы - не знал никто –
Она не сдала ГТО!
Сказалась не больной - голодной,
Врачи ее признали годной.

Перед глазами, как живая,
Она мне машет из трамвая
И по ветру летит коса...

Так в подмосковные леса,
В тыл фрицам, под огонь засады,
Послали девушек отряды.

В плен Веру раненную взяли
Под Крюково.
Ее пытали,
Сломить подругу не смогли –
Ее повесили враги».

Мои стихи на "ИнтерЛит"






* * *
Я люблю тебя, словно лечу в березняк.
Воздух держит меня, а под сердцем сквозняк.
Так уже не бывает, я знаю, но все ж
Я люблю...
Это больше, чем правда и ложь.


* * *
И всё корю себя, и всё гляжу назад.
Вертится на губах то прозвище, то имя.
Подруги и друзья, о как я виноват,
Тем, что любил одних,
валандался с другими.
Но что я погубил присутствием своим,
Отсутствие моё теперь уж не исправит.
Ведь молодость прошла,
мы проигрались в дым.
Забвенье, нищета нам силы не прибавит.
И как ни сожалей о пагубе страстей,
Мы все разделены пространством,
буйством лета,
Узорами стрекоз, и тяжестью камней,
И чистотой воды, и донной сеткой света.



* * *
И как ни назовись чужим по крови братьям,
Но если нет родства, то не бывать стране.
И вот кольцо врагов, став дружеским объятьем,
Так стискивает грудь, что воздух нужен мне.
Чтоб было легче жить, считай, что так и надо.
Чтоб легче помирать, считай, что всё не так.
Не будет — и не жди! — последнего парада, —
Со стапелей в распил отправился «Варяг».



* * *
Мне снилась Москва.
Я спешил на вокзал,
Скользил и на наледи я расшибался,
Вздыхал, но от выхлопов я задыхался,
И от отморозков в подъезд заползал.

Мне снилась Москва, —
открывал я капот
И днище осматривал в поисках мины.
Я шёл с монтировкою за поворот,
И очередь била из тёмной машины.

Мне снилась Москва, и я другу звонил,
И он мне немедля на помощь являлся.
Он был мне врагом, блефовал и смеялся,
И он за убийство моё заплатил.

Как только упал я, он вещи украл.
Но стоило мне заявить о пропаже —
Проламывал стену спецназ в камуфляже,
И бил, сапогами мне ребра ломал.

И я убегал и средь грязных углов,
Под пиво, рвал воблу и лапал соседку.
Квартиру свою проиграл я в рулетку.
Рулоны бумаги катил со складов.

Составы грузил, а когда перекур,
Я пил кока-колу с рисованной майки.
И вновь сто гринов я давал попрошайке,
Поскольку и не было мельче купюр.

Мне снилась Москва, и несли образа.
Нанизывал ангелов штык обелиска.
Из ящика пьяный муляж Василиска
Всей снайперской кистью
мне тыкал в глаза.

МАТЬ

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.

Ты все парады начинала,
Вручала Сталину цветы.
И ты всегда собой венчала
Из физкультурников торты.

Такая преданность и сила
Была в твоём лице простом,
Что даже Мухина слепила
С тебя колхозницу с серпом.

На танцы бегала в пилотке,
Платочек синий был мечтой.
И танцевали патриотки
Лишь под оркестр духовой...

Когда до пятачка с картошкой
Родная сузилась земля,
На мотоцикле под бомбёжкой
Пакеты мчала из Кремля.

И за Кавказом оказалась.
Когда закончились бои,
Держава твёрдо опиралась
На плечи гордые твои...

И вот опять в большой разрухе,
Всем помогала, как могла.
Но у России для старухи
Не оказалось ни краюхи,
Ни даже тёплого угла.

И ощущая виноватой
Себя, сама не зная в чем,
Под флаг
Под звёздно-полосатый
Ты добралась почти ползком.

Забыв года чересполосиц,
Вновь молодою стала мать,
И в океан авианосец
Тебя уходит защищать.


* * *
На разных мы брегах родного языка,
И разделяет нас великая река.
Сумею одолеть едва-едва на треть.
Я буду на тебя издалека смотреть.
И буду говорить, твердить, как пономарь,
Какие-то слова, что говорились встарь.



* * *
Не получилось — и не надо.
И неудача есть награда
За то, что верил, долго ждал,
За то, что духом не упал.
Оправишься ты от удара.
Лишь неопределенность — кара.


* * *
За всех несчастливых в любви
Мы говорим слова свои.
За грешных, брошенных, за всех
Пусть льется твой счастливый смех.
Все то, что прожито сейчас —
За нас, за нас с тобой, за нас...


Мои стихи на "ИнтерЛит"
https://interlit2001.com/alikhanov-st-1.htm

Братья Беренсы - глава из книги моего отца Ивана Ивановича Алиханова "Дней минувших анекдоты..."



Братья Беренсы - глава из книги моего отца Ивана Ивановича Алиханова "Дней минувших анекдоты..."
Вторая по старшинству сестра моего отца Мария вышла замуж за обрусевшего немца, тифлисского прокурора Андрея Беренса на фото они сидят – второй и третья слева – направо - (мой отец Иван Михайлович слева рядом с Беренсом над ним стоит Григорий Григорьевич Адельханов - мой дядя и крестный).
У них было три сына, мои двоюродные братья — Евгений, Михаил и Сергей.
Сохранилось фотография (фото 21), на которой запечатлены Михаил Беренс с двоюродными сестрами Еленой и Натальей Орловскими – (дочерьми моей тети Анны) и Еленой – (дочерью моей тети Ольги, и матерью Селли и Елизаветы, которая погибла в чекистских застенках)
Тетя Мария умерла еще до моего рождения, когда пришла весть о том, что ее младший сын Сергей погиб на первой мировой войне.
В разделе «Исторический клуб» «Недели» в № 6 за 1988 год, Александр Мозговой рассказывает о жизни и деятельности Евгения и Михаила Беренсов. Статья захватывающе интересна и я цитирую ее:
«26 января (8 февраля по н. с.) 1904 года командиру крейсера «Варяг», стоявшего на рейде порта Чемульпо, адмиралу В. Рудневу был вручен ультиматум адмирала Уриу, следующего содержания:
«Сэр, ввиду существующих в настоящее время враждебных действий между правительствами Японии и России, я почтительно прошу Вас покинуть порт Чемульпо с силами, состоящими под Вашей командой, до полудня 27 января 1904 года. В противном случае я буду обязан открыть против Вас огонь в порту.
Имею честь быть, сэр, Вашим покорным слугой,
С. Уриу
Контр-адмирал, командующий эскадрой
императорского японского военного флота».
Капитан «Варяга» Руднев собрал офицеров и сообщил о предстоящем бое, старший штурман лейтенант Евгений Беренс, улучив минуту, написал торопливое письмо матери...: «Дорогая моя, милая, родная и любимая мама, пишу тебе при тяжелых условиях, может быть перед смертью...»
Руднев вывел «Варяг» и принял бой со значительно превосходящими силами японцев. Когда иссякла возможность к сопротивлению, на «Варяге» были открыты кингстоны и поднят сигнал «погибаю, но не сдаюсь». Оставшиеся в живых члены экипажа были подобраны судами, пришедшими на помощь. Пораженный храбростью русского адмирала японский император-микадо наградил Руднева за храбрость, а по возвращении все офицеры были награждены за героизм Георгиевскими крестами.
В Военно-морском музее Санкт-Петербурга, на стенде, посвященном подвигу крейсера «Варяг» фотографии В. Руднева и Е. Беренса расположены рядом – в левом верхнем углу).
Сохранилась фотография Е.А. Беренса с матерью сделанная после его возвращения с русско-японской войны (фото 19.)
А. Мозговой прослеживает большой и славный путь будущего советского адмирала Евгения Беренса. Он преподавал в кадетском корпусе, читал лекции в генеральном штабе. В 1908 году, будучи старшим офицером броненосца «Цесаревич», проявил исключительное самоотвержение, помогая жителям Мессины, пострадавшим от землетрясения.
25 октября 1917 года Евгений Беренс перешел на сторону революционных матросов и избран начальником морского генерального штаба.
18 февраля 1918 года Беренс телеграфирует в Новороссийск начальнику береговой обороны Б. Жерве приказ об организации всяческого сопротивления наступающим немцам: «В крайнем случае, уничтожайте все, чтобы не досталось неприятелю». Следующая директива, подписанная Беренсом: «Ни под каким видом не допускать захвата немцами наших судов в исправности и с другой стороны стараться сохранить их до последней возможности».
Немцы наступали и на Черном море. Ознакомившись с докладом Беренса, Ленин наложил резолюцию: «Ввиду безысходности положения, доказанной высшими военными авторитетами флот уничтожить немедленно».
«Флотилии Беренса штурмовали Чистополь, освобождали Елабугу, дрались на Волге, Ладоге, Онеге, били интервентов на Каспии».
В феврале 1924 года Е. Беренс возглавил делегацию на Рижской конференции.
После установления дипломатических отношений с Англией Евгений Беренс был назначен военно-морским атташе в Лондоне в звании старшего флагмана».
В Санкт-Петербургском государственном Военно-Морском музее есть несколько стендов посвященный жизни и деятельности Евгения Беренса.
В одном из них именной пистолет Е. Беренса, телеграммы, подписанные Беренсом и направленные Ленину.
Умер Евгений Беренс в 1928 году, похоронен на Новодевичьем кладбище. Детей у Евгения не было... (фото 20)
В некрологе, помещенном в газете «Известия» было написано: «Е. А. Беренс был одним из тех честный военных беспартийных специалистов, которые с первые же дней Советской власти примкнули к революции и отдали свои богатые знания и опыт на служение трудящимся».
В Морском энциклопедическом словаре (издательство «Судостроение 1991 год) Евгению Андреевиче Беренсу посвящена биографическая справка:
«Военно-морской деятель, кап. 1 ранга (1917) Окончил Морской корпус в 1895 году. В 1904 году старший штурманский офицер крейсера «Варяг», участвовал в бою с японской эскадрой при Чемульпо (1904) за этот бой награжден орденом Святого. Георгия 4-ой степени. После войны преподавал в Морском корпусе, читал лекции в академии Генерального штаба. В 1908 году старшим офицером броненосца «Цесаревич» принял участие в спасении жителей г. Мессины во время землетрясения. В 1910 году военно-морской атташе в Германии и Голландии, в годы Первой мировой войны военно-морской атташе в Италии. При Временном правительстве в 1917 году начальник статистического, а позже иностранного отдела Морского Генерального штаба. После Революции добровольно перешел на сторону Советской власти.
Евгений Андреевич Беренс стал 1-ым советским начальником Морского Генерального штаба, а с апреля 1919 года - Командующим морскими силами Республики. Разработал план Ледового похода Балтийского флота и обосновал доклад Советскому правительству о необходимости затопления кораблей Черноморского флота в Новороссийске в 1918 году. В 1920-1924 годах состоял для особо важных поручений при Революционном Верховном Совете республики, а в 1924-1925 годах - военно-морской атташе СССР в Англии и Франции. В качестве военно-морского эксперта участвовал в работе советской делегации на Генуэзской конференции в 1922 году. Лозанской и Рижской мирных конференциях, а так же в 4 сессии подготовительной комиссии по разоружению в Женеве в 1927 году».
Остается добавить, что мой двоюродный брат Евгений Беренс успел своевременно умереть. Умри мои остальные двоюродные братья одновременно с ним, не пришлось бы им испытать ужаса, выпавшего на их долю.
Младший брат Евгения Беренса Михаил отличился в русско-японскую войну, проявил геройство при обороне Порт-Артура. В начале первой мировой войны его назначили командующим эсминца «Новик», который в ночь на 15 августа принял в Рижском заливе неравный бой с двумя немецкими кораблями. Германские миноносцы отступили.
Но Михаил не принял пролетарской революции. Продолжу цитату из статьи Мозгового: «И если Евгений Андреевич все свои знания и энергию отдал борьбе за победу нового строя, то на долю врангелевского адмирала Михаила Беренса выпала трагическая честь быть последним командующим отряда кораблей Черноморского флота, ушедшего в тунисский порт Бизерту» (фото 22, 23).
Продолжение этой истории мне довелось прочесть в газете «Русская жизнь» от 27 марта 1993 г. Статья была написана в 1930 г. в Париже Евгением Тарусским. Не желая быть соучастником принудительной выдачи казаков советским карательным органам, которую провели англичане, Тарусский покончил жизнь самоубийством. Статья Тарусского называется «Последний корабль».
«Октябрь 20-го года был очень суровым на юге России. Замерз Сиваш, замерз залив под Геническом. Белый снежный саван сравнил землю и воды. В те дни во льдах залива были оставлены две канонерские лодки Азовской флотилии; «Грозный» (брейт вымпел начальника дивизиона) и «Урал».
30 октября «Грозный» вел успешный бой правым бортом (левая носовая 100-миллиметровая пушка у него была повреждена), а «Урал» бил по Арбатской стрелке, препятствуя движению большевиков.
Бой этот был прерван неожиданно полученной радиограммой:
— Немедленно судам идти в Керчь, переброска войск.
На другой день, едва корабли успели отшвартоваться в гавани Керченского порта, как начальник отряда, контр-адмирал М. А. Беренс созвал совещание флагманов и капитанов.
— Господа, — сказал адмирал, — перед нами не эвакуация, а эмиграция. Севастополь и Ялту завтра, а, может быть, и сегодня сдадут. Остаются Феодосия и Керчь. Мне предложено принять и посадить на суда отступающую с боем армию генерала Абрамова. Людей, подлежащих посадке, больше, чем имеется в моем распоряжении плавучих средств. Я сделал усиленный расчет. План разработан. Уверен, что все же возьму всех. Кто из командиров ручается за верность и стойкость своей команды?
И совершилось то, что казалось невозможным. Азовский отряд судов Черного моря принял и погрузил этих лишних 3000 бойцов. Иначе не мыслили ни адмирал Беренс, ни генерал Абрамов, ни создатель азовского отряда и первый его начальник, молодой и энергичный адмирал Машуков.
Как раз во время, как раз к моменту, когда кубанские всадники на рысях вошли в город — адмирал Машуков на вооруженном ледоколе «Гайдамак», привел из Константинополя два больших пустых транспорта...
Погрузка кубанцев окончена...»
В нашей семье бытовал рассказ о том, что когда Франция признала Советский Союз, Евгений поехал в Бизерту принимать возвращенный Советскому Союзу флот, Михаил не пожелал встретиться с родным братом.
Однако, весьма возможно, что встреча братьев все-таки состоялась – об этом пишет Владимир Щедрин, тоже проследивший судьбу двух адмиралов Евгения и Михаила и Беренсов
Привожу часть его статьи, касающейся судьбы моих двоюродных братьев.
«Черноморский белый фронт умирал. Умирал мучительно и страшно, словно тяжело больной организм, когда-то мощный и слаженный. Один из самых сильных и надежных к началу 1920 г., он уже весной трещал по швам, сжимался словно шагреневая кожа, агонизировал. Фронт был обречен. Это раньше всех понял Петр Николаевич Врангель, барон, генерал-лейтенант, главнокомандующий вооруженными силами на юге России.
В ноябре 1920 г., еще находясь в море, генерал Врангель напишет: «Русская армия, оставшись одинокой в борьбе с коммунизмом, несмотря на полную поддержку крестьян, и городского населения Крыма, вследствие своей малочисленности не смогла отразить натиск во много раз сильнейшего противника, перебросившего войска с польского фронта. Я отдал приказ об оставлении Крыма; учитывая те трудности и лишения, которые русской армии придется претерпеть в ее дальнейшем крестном пути, я разрешил желающим остаться в Крыму, но таковых почти не оказалось. Все казаки и солдаты русской армии, все чины русского флота, почти все бывшие красноармейцы и масса гражданского населения не захотели подчиниться коммунистическому игу. Они решили идти на новое тяжелое испытание, твердо веря в конечное торжество своего правого дела. Сегодня закончилась посадка на суда, везде она прошла в образцовом порядке. Неизменная твердость духа флота и господство на море дали возможность выполнить эту беспримерную в истории задачу и тем спасти армию и население от мести и надругания. Всего из Крыма ушло около 150 тыс. человек и 120 судов русского флота. (Среди беженцев был внук А.С. Пушкина Александр - последний прямой потомок великого поэта по мужской линии)
Настроения войск и флота отличные, у всех твердая вера в конечную победу над большевиками и в возрождение нашей великой Родины. Отдаю армию, флот и выехавшее население под покровительство Франции, единственной из великих держав, оценившей мировое значение нашей борьбы».
Франция, спустя четыре года, признает Советскую Россию и прекратит тем самым существование последнего оплота русского флота в Бизерте, тогда еще никому не известной, даже тем, кто плыл туда через штормовое Средиземное море в ноябре 1920 г.
Из более чем 120 судов лишь два не дошли до Турции. Эскадренный миноносец «Живой», словно вопреки своему названию, канул в лету, вернее, в студеную черноморскую пучину. Выйдя из Керчи, он не прибыл в порт назначения, когда миновали последние сроки ожидания. Суда, посланные на поиск эсминца, вернулись ни с чем. Кораблем командовал лейтенант Нифонтов. На борту эсминца находилась небольшая команда и около 250 пассажиров, главным образом офицеры Донского полка. Еще одной потерей стал катер «Язон», шедший на буксире парохода «Эльпидифор». Ночью команда, насчитывавшая 10—15 человек, обрубила буксирные тросы и вернулась в Севастополь. Бог им судья!
Эвакуация завершилась. Русские корабли стали на якоре на рейде Мода.
Через две недели после прихода в Константинополь огромный русский флот как по мановению волшебной палочки превратился всего лишь в эскадру, состоящую из четырех отрядов. Ее командующим был назначен вице-адмирал Кедров, командирами отрядов — контр-адмиралы Остелецкий, Беренс, Клыков и генерал-лейтенант Ермаков. Никто не знал, что эскадре было отмеряно лишь четыре года жизни.
Между тем, сыновья Гаскони и Наварры, Прованса и Бургундии никогда не забывали о своих интересах. В обеспечение расходов, связанных с приемом беженцев из Крыма, французы «приняли» в залог весь русский военный и торговый флот! Приняли охотно и грамотно. Вновь сформированная эскадра под командованием вице-адмирала Кедрова насчитывала уже всего лишь 70 «вымпелов» - более 50 судов исчезли. В Бизерту же пришло всего лишь 32 корабля!
Но и там, в уютном североафриканском порту, словно летучие голландцы, исчезали и растворялись в тумане и в лазурных водах Средиземного моря русские корабли. Иногда они появлялись, как привидения, в составе ВМС Франции — перекрашенные и подновленные, с незнакомыми именами и командирами. Итог печален и поучителен: русская Черноморская эскадра так и «ушла» за долги, те самые, царские, которые Россия во второй раз начала платить с легкой руки Горбачева, Шеварднадзе, Ельцина…»
Удивительный, потрясающий факт России второй раз выплачивает Франции «царские» долги, уже уплаченные кораблями Черноморской эскадры! (фото 24).
« Эскадра исчезла, растаяла, растворилась, оставшись лишь в памяти людей и на редких фотографиях и рисунках участников тех событий. Она появилась в Бизерте в самом конце декабря 1920 г. Через 14 лет последний большой корабль — броненосец «Генерал Алексеев» сгинул во французском Бресте. Документов, как всегда, нет и, судя по всему, уже не будет. Очевидцы — единственный человек — Анастасия Александровна Ширинская-Манштейн, до сих пор живущая в Бизерте, которую она впервые увидела восьмилетней девочкой».
Однако на века осталась пламенная доблесть русских солдат и генералов, матросов и адмиралов. Пафос их борьбы и веры в Отечество сохранился в их книгах и в дарственных надписях на них. Приведу одну такую надпись сделанную генералом Врангелем на книге статей «Русские в Галлиполи», изданной в Берлине 1923 году.
«Доблестному Адмиралу Беренсу – повесть о крестном пути Галлиполийцев, так же как и их братья в Бизерте сумевших сберечь на чужбине русское знамя.
Генерал Врангель»
📷
Бизерта пережила множество войн. Финикийцы, пунийцы, ливийцы, варвары, арабы, испанцы, турки, французы — все оставили след в культуре, образе жизни и даже в цвете кожи коренных жителей Бизерты.
Начиная с XVI в., Бизерта — настоящая пиратская база, разгульная, богатая, разбойная и бесшабашная., изгнав в XIX в. пиратов и разбойников, город зажил степенной и размеренной жизнью рыболовов и земледельцев
В 1895 г. открылся новый порт для международной торговли, ставший и базой французского флота. Первый иностранный визит в порт Бизерты совершил русский крейсер «Вестник» в 1897 г. Еще через три года контр-адмирал Бирилев (будущий морской министр России) нанесет визит французскому губернатору Мармье. Встреча будет пышной и торжественной — шампанское, белоснежные форменные кители русских офицеров, жара, белые домики и тихая гавань Бизерты. И вот, менее, чем через двадцать лет, эта гавань превратилась в последнюю стоянку Русского флота, умирающего и беззащитного, гордого и впоследствии предательски присвоенного своими союзниками (фото 24а).
📷
То, что произошло в Бизерте с декабря 1920 г., сегодня видится удивительным, мало поддающимся простому человеческому объяснению историческим деянием. Оставим на минуту рассуждения о кораблях российского флота, пусть самых современных по тем временам, боеготовым и хорошо вооруженным. Но люди! Где они нашли силы, чтобы пережить страшное лихолетье? Как чисты и благородны были их души и помыслы, чтобы не опуститься, сохранить честь и достоинство, воспитать детей, научиться самим зарабатывать на хлеб и пронести светлую память о родной земле через остаток полной лишений жизни. Только истинная вера в Бога, любовь к Отчизне и надежда вернуться на родную землю помогали им. Русская колония в Бизерте превратилась в маленький островок православия в старинном мусульманском городе. Это сблизило всех, сплотило, породило особый тип отношений между людьми, новые формы общения, позволявшие сопротивляться тягостной ностальгии».
Белоснежна и чиста форма командиров русской эскадры спустя долгие пять лет стояния на чужом рейде и так же чиста и неукротима их доблесть… (фото 23)
📷
Прием на эскадренном миноносце "Дерзкий" в честь 25-летия морской службы адмирала Михаила Беренса (в центре первого ряда) 28 сентября 1923 года
Многие моряки уезжали из города. В 1925 г., когда Русский флот закончил свое существование, в Бизерте осталось 149 человек. 53 русских моряка навсегда нашли покой на тунисской земле, в том числе на Бизертском кладбище. В своей книге воспоминаний «Бизерта — последняя стоянка», Анастасия Ширинская пишет: «Придет время, когда тысячи русских людей станут искать следы народной истории на тунисской земле. В те далекие годы для тунисских беженцев жизнь, как всегда, была связана с церковью. Русская колония в Бизерте была еще достаточно многочисленна, чтобы выписать из Франции и содержать православного священника…
В Бизерте был построен храм-памятник кораблям русской эскадры, спасшей при крымской эвакуации жизни 150 тысяч русских людей. На мраморной доске, установленной в храме, выбиты имена тридцати трех кораблей Российского флота, а так же слова вице адмирала С.Н. Ворожейкина:
«Пусть память о них чтиться вовеки. Они честно исполни свой долг перед Родиной».
📷
Храм Александра Невского -памятник кораблям русской эскадры в Бизерте
Стоянка Русской эскадры на рейде Бизерты и тем самым противостояние ее военной силы большевизму продолжалось до 28 октября 1924 г., когда Франция официально признала Советский Союз. Небо не упало на землю, и Сена не вышла из берегов. «Мерзкий режим Советов», о котором так громко вещал из репродуктора отважный французский адмирал, вдруг стал вполне ко двору. А русская эскадра оказалась вне закона. Ее флаг и гюйс были спущены на следующий день 29 октября в 17.25 местного времени.
За оставшиеся корабли начался торг, который по всем статьям опять выиграли французы. В конце 1924 г. в Бизерту прибывает советская техническая комиссия. Ее возглавляет красный военно-морской атташе Евгений Андреевич Беренс, который в 1919–1920 гг. командовал Морскими Силами Советской России.
Конфуз! Его родной брат, контр-адмирал Михаил Беренс командует эскадрой в Бизерте, уже ничьей, стоящей вне всяческой юрисдикции, агонизирующей, но все еще существующей. Однако в те годы Россия еще являла столь удивительные примеры демократии и терпимости. До начала репрессий было еще долгих 10 лет. Лозунг «брат за брата не ответчик» действовал.
Старший Беренс вместе с академиком Крыловым работал на судах ничейной эскадры, а младший уехал на время в город Тунис — по просьбе французов и чтобы не компрометировать родственника. Благородно!
Крылов с Евгением Беренсом решили: в принципе эскадру надо возвращать в Севастополь. Но встали вопросы: где ремонтировать корабли перед походом в уже Советскую Россию? Кто и за чей счет будет ремонтировать суда? Ответов не нашлось. В результате эскадра осталась на месте. Но постепенно стали исчезать корабли. «Разрезаны на металлолом» — такова официальная версия исчезновения большинства судов, в том числе двух последних — «Корнилова» (бывший «Очаков») и «Генерала Алексеева» (бывший «Император Александр III»).
Русской эскадры не стало».
В Нью-Йоркской газете «Новое русское слово» от 19 мая 2001 года была помещена следующая статья:
«Михаил Андреевич Беренс (1879-1943) контр-адмирал Российского императорского флота, участник обороны Порт-Артура. В Первую мировую войну командовал эсминцем «Новик» который в августе 1915 года в Балтийском море вступил в бой с двумя немецкими миноносцами и нанес им сильные повреждения, в результате которых один миноносец затонул. Награжден орденом Святого Георгия 4-ой степени и Золотым оружием «За храбрость».
Один из организаторов перехода русской эскадры в Бизерт, где стал последним командующим русской эскадры. Жил и умер в Тунисе. Похоронен Михаил Беренс в г. Мегрине, пригороде Туниса.
В настоящее время кладбище Мегрина подлежит сносу. Если не принять мер исчезнет и могила Беренса. Есть возможность перенести останки Беренса в русский отдел (Carry Russe) европейского кладбища Borgel г. Туниса и установить памятную плиту тому, кто является символом доблести и чести русских морских офицеров, символом достоинства эмигрантов Русской колонии в Тунисе.
Перезахоронением и обустройством могилы М.А. Беренса в Тунисе занимаются А.С. Ширинская, автор книги «Бизерта – последняя стоянка» и отец Дмитрий, настоятель церкви «Воскресения» в г. Тунисе.
Обращаемся ко всем, кому дорога память о русском флоте и русской эмиграции». (вырезка из газеты «Новое русское слово»)
Далее помещены счета для перевода пожертвований на перезахоронение.
Интересно, что откликнулись многие, но основную часть средств на перезахоронение контр-адмирала Михаила Беренса выделил господин Тохтахунов (Тайванчик), который за этот щедрый и благородный поступок был возведен в рыцарский сан и награжден орденом святого Константина.
Братья Евгений и Михаил Беренсы были наследниками и – увы!- последними представителями великой морской династии.
Их дед по отцовской линии - Евгений Андреевич Беренс (1809 -1878)– дважды обогнул земной шар. Адмирал с 1874 года. Окончил Морской корпус в 1826 году. В 1828 -1830 годах на транспорте «Кроткий» участвовал в кругосветном плавании с заходом на Камчатку и Русскую Америку. В 1834-1836 годах на транспорте «Америка» совершил второе кругосветное плавание так же с заходом на Камчатку и Русскую Америку. В июне 1837 года Беренс поступил на службу Российско-Американскую компанию (заметим, что служащим этой компании в свое время был декабрист и поэт Рылеев). Командуя кораблем «Николай» Евгений Андреевич Беренс совершил в 1837-1839 годах переход из Кронштадта вокруг мыса Горн до острова Баранова (Русская Америка) и обратно в рекордный для того времени сроки (8 месяцев 6 дней и 7 месяц и 14 дней), с 1840 года служил на Балтийском флоте. Во время Крымской войны Е.А Беренс был командиром корабля «Константин» входившем в систему обороны Кронштадта. 1856-1857 годах был командующим эскадры, плавающей в Средиземное море. В 1861 году командовал отрядом винтовых кораблей в Балтийском море. С апреля 1899 года член Адмиралтейского совета.
Итоговую черту под судьбой двух братьев Беренсов, двух адмиралов русского флота подвела недавняя статья В. Пасякина «Два адмирала» в газете «Красная звезда», которую я отыскал в Интернете.
«Беренс – одна из старинных морских фамилий России. Так, будущий адмирал Евгений Беренс сражался на бастионах Севастополя в Крымскую войну, был командующим Балтфлотом. Его внуки - Михаил и Евгений, рано осиротевшие, окончили Морской корпус.
Михаил Беренс участвовал в героической обороне Порт-Артура, в первую мировую войну командовал на Балтийском флоте самыми современными кораблями – эсминцем «Новик» и броненосцем «Петропавловск». В годы гражданской войны он руководил военно-морскими операциями белых на Черном и Азовском морях, в 1920 году стал командующим эскадры в Бизерте.
Евгений в 1904 году был старшим штурманским офицером крейсера «Варяг», участвовал в бою при Чемульпо. Затем он преподавал в Морском корпусе, а после революции перешел на сторону Советской власти, стал одним из создателей Рабоче-крестьянского Красного Флота. Он был начальником Морского генерального штаба, командующим Морскими Силами Республики, особым порученцем при председателе РВС, военно-морским атташе в Великобритании и Франции.
23 июля 2002 года на Новодевичьем кладбище в Москве был открыт памятник на могиле Евгения Беренса. Он сделан из такого же черного гранита, как и надгробная плита на могиле Михаила Беренса в далекой Бизерте.
…Братья избрали для себя разные жизненные пути, но прошли по ним честно, до конца выполнив свой долг перед Родиной. «Надо помнить о России...» - эти слова Евгения Беренса, выбитые теперь на памятнике ему, можно считать общим девизом двух братьев – двух адмиралов».
В настоящее время о драматической судьбе Черноморской эскадры, под патронажем Российского фонда культуры, снимается документальный фильм, недавно вышла объемная книга – статьи и документы о судьбе Русского флота - «Бизертинский морской сборник».
📷
Сборник заканчивается патетическими словами:
«3 сентября 2002 года в Тунисе на кладбище Боржель на могиле контр-адмирала М.А. Беренса (1879-1943) командовавшего русской эскадрой, была установлена памятная плита (автор севастопольский скульптор Станислав Чиж), доставленная флагманом российского Черноморского флота крейсером «Москва».
При ее торжественном открытии, парадным строем с Андреевским флагом прошли моряки крейсера, воздавая дань уважения русскому адмиралу.
📷
На плите, помимо положенных надписей есть и слова: «Россия помнит вас».
Память о моряках русской эскадры вернулась на родину и стала достоянием ее истории.

















"Сферы влияния - Буферная зона". " - Роман "ГОН" - 8 глава 2 части романа.



"Роман "ГОН" сочетает в себе два жанра - это и крутой боевик, и интригующий детектив, но это и настоящая, серьезная, хорошего художественного уровня литература".

И.И. Виноградов


За стеклами “Нивы”, которую Гон вместе с документами одолжил в Белгороде у местного смазливого водилы, отдаленно походившего, на свое последнее в этой жизни несчастье, на капитана Стругина, тянулись унылые поля с чахлой, увядшей ботвой от неубранной картошки. Слева промелькнула полегшая рожь, которая вместо озимых скоро уйдет под снежный покров. Блеклые цвета поздней осени томили спецназовцев, а дорога предстояла неблизкая.
Один гаишник придрался к ним, но Гону неохота было растрачивать боевой запал по пустякам и он дал лейтенантику двадцать тысяч рублей. Хотел дать сто долларов, но Стругин вовремя его остановил, а то передал бы мент по рации, что богатеи едут, и тормозили бы их до самых Сочей на каждом посту.
- Странная у тебя манера, блин! Ты или даешь первому встречному сто долларов или убиваешь его, - сказал через некоторое время капитан, поглядел на Гона, и увидел, что тот спит.
Унынья и грусти окружающего простора не развеивала даже скорость, с которой мчался Стругин. Эта неожиданная встреча с Гоном вернула его опять к той войне, которая, судя по всему, закончится только тогда, когда и они сами закончатся, ее солдаты.
И почему мы, русские, век за веком все шли и шли с войной туда, на юго-восток? В Хиву ходили три раза. Из ста солдат возвращались домой трое. С наших пленных офицеров там эти сволочи кожу живьем сдирали и натягивали на боевые барабаны.
Был он в столице бывшего Хивинского ханства. Сейчас это заштатный городишко, пыльный и исчезающий. Почти полтора века, со времен Петра, мы с ними сражались насмерть. С кем, спрашивается, сражались? Ведь людей повсюду только прибавилось, а там они все куда-то подевались.
И Англия тоже туда лезла. Что делали англичане в той полупустыне, где они с Гоном потом с душманами метелились? Как она там, эта Англия, оказалась?
Капитан Стругин после Афгана прочел много книг по истории этого региона, но от множества цифр, фактов и фамилий у него в голове был полный сумбур. Но эта встреча со старым боевым товарищем, и стремительная езда, дали Стругину необходимую встряску, и вдруг у него за рулем позаимствованной “Нивы” сложилась целостная картина:
“Тогда Индия практически тоже была Англия. И после позорного для России поражения в восточной Крымской войне, когда у нее не только флота, но даже и права на флот не осталось, эти англичане решили нас и оттуда попереть. И двинули экспедиционный корпус от берегов Индийского океана на нас.
Скобелев, лучший генерал Александра II, как раз и остановил их на линии Кушка - Аму-Дарья - Пяндж и далее, вдоль бывшего Джунгарского царства, по Тибету. Значит, и в прошлом веке была точно такая же борьба за зоны влияния, как и в нашем.
Афганистан был ареной борьбы между Россией и Англией. Буферной зоной.
читать
Англичане потому и проиграли афганскую войну, что намеревались драться не с афганцами, а с нами, с русскими. Местным жителям они не придавали никакого военного значения.
То же самое случилось в Афгане и с нами! И мы поначалу не думали об афганцах. Уже воюя с ними, мы, да и они тоже, все еще принимали друг друга за друзей! И наши генштабовские кабинетные стратеги не считали верблюжьих пастухов серьезной военной силой. Мол, что может дикое племя против наших мотострелковых дивизий, если дворец президента взяли одним усиленным взводом? Москва была занята только подготовкой большой войны со штатовцами. Афганская война в кремлевских склеротических мозгах только отодвигала или предваряла следующую за ней мировую войну. Американцы приняли вызов. Только дрались они там не сами, а руками моджахедов.”
Стругин вспомнил, как он отмечал со штабистами в Кандагаре 7-е ноября, очередную годовщину революции, и как, по пьяной лавочке, все орал, размахивая полупустой водочной бутылкой:
- Чего мы тут все сидим?! Нам всего один полусуточный переход остался! Предложим им прямо сейчас махнуться - наш Гиндукуш - на их Белуджистан, а не согласятся, так им же хуже. Уже во вторник мы будем купаться в Аравийском море, и держать весь мир за горло Персидского залива!
Он и сейчас жалеет, что не послушались его тогда мотострелки. Все равно не им, так их сыновьям, а внукам - наверняка придется опять там воевать.
Есть несомненная связь между тем, что были не услышаны его бесшабашные и пьяные призывы к захвату оставшейся до теплого океана территории, и тем, что ему приходится сейчас заниматься нынешней грязной работой. И теперь, вместо того, чтобы командовать укрепрайоном возле Ормара, ему приходится спариваться с ненасытным банкиром.
Удивительно - столько лет он об этом думал - почему же эта напасть приключилась и с ним, и с Гоном, да и со всеми теми, кого там искалечило и убило, за что они там умирали?! А понимание глубинной причины той войны, пришло само, на этой дороге.
“Теперь мчимся последние гробы взрывать. Там мародерами были, здесь стали гробозорами.”
Ночью перевалили дальние отроги кавказского хребта, и дорога пошла вдоль Черного моря, в самом деле абсолютно черного в это время суток.
Гон проснулся и глядел по сторонам.
- Где это мы едем? - наконец спросил он, обратив внимание на возникающую во мраке, в свете фар серую полоску прибоя, различимую на поворотах, когда дорога проходила лощины, образовавшиеся от втекающих в море небольших горных речек.
- Вдоль моря, - ответил Стругин.
- Давай искупаемся!
- В следующий раз. Сейчас холодно.
- Мне холодно не бывает. Тормозни на пять минут.
- Я сейчас битых полчаса колонну из БМП обгонял, и пока ты купаться будешь, эта колонна нас обгонит - впереди дорога опять узкая.
- Ты раньше бывал здесь?
- Приходилось. Отдыхал тут несколько раз, в пансионатах жил, в домах отдыха.
Километров через десять опять уткнулись в хвост колонны военных грузовиков.
- Маневры тут, что ли? - удивился капитан. В брезентовом кунге задней машины ехали солдаты в полной боевой выправке.
Так они и плелись в хвосте, до того, как перед въездом в Сочи их остановил военный патруль. Под дулами автоматов их подвергли настоящему обыску. Хотя документы у капитана и у Гона были, на первый взгляд, в порядке, но именно настоящие разрешения на право ношения оружия и пистолеты-автоматы послужили причиной задержания.
- В чем дело, ребята? Здесь что, советская власть не действует? - спросил в раздражении Стругин.
- Район на особом положении, - объяснил начальник патруля.
- Спасибо, что предупредили, - сказал Гон. Он был готов к немедленному реагированию и только ждал знака капитана.
- Мы прибыли по распоряжению вышестоящего начальства для выполнения спецзадания! Это вам дорого обойдется! - стал качать права Стругин.
- Сейчас все выясним!
Дотошный майор решил сам отвезти спецназовцев в комендатуру.
С тремя автоматчиками сопровождения их посадили в кузов полноприводного Газ-53. Начальник патруля сел в кабину рядом с водителем.
Как только грузовая автомашина въехала в город, чуть притормозив перед поворотом на перекрестке, дверцу в кабину рывком открыл Гон и выволок начальника патруля на асфальт. По водителю сработал Стругин.
Вернув себе документы, оружие и средства связи, оставив солдат и майора оглушенными в кузове и на асфальте, спецназовцы пробежали около километра по городу и остановились в темной подворотне - обсудить положение и выработать план дальнейшего продвижения на юг.
- Вляпались хуже некуда, - сказал капитан, - через час весь город будут прочесывать.
- Так поехали отсюда, нам же вроде дальше надо.
- Здесь всего одна автодорога - по ней далеко не продвинешься.
- А аэродром тут где?
- В Адлере, до него 30 километров. Нам как раз туда и надо, оттуда до границы рукой подать. С этими маневрами они все с цепи сорвались.
- Поехали на поезде, - разумно предложил Гон.
Капитан полминуты размышлял и согласился.
Проникнув в салон первой попавшейся “Волги”, Гон вырвал провода зажигания, закоротил напрямую стартер. Минер, дважды награжденный значком “Заслуженный минер СССР”, за несколько секунд с завязанными глазами может угнать любой автомобиль.
- Спецназ путешествует не хуже миллионеров, - сказал Гон, когда они выруливали со двора.
- А как же миллионеры путешествуют? - спросил Стругин, потому что знал, как они это делают, но заинтересовался, какое Гон имеет представление об этом предмете.
- Я раз на газетном обрывке вычитал, что миллионер в дорогу вместо чемодана только чековую книжку берет. А все необходимое по пути покупает. Так и мы с тобой - поехали с пустыми руками, а теперь у нас вон - уже целый арсенал, - кивнул Гон головой на оружие и средства связи, лежащие на заднем сиденье.
- На толчке образование повышаешь? - уточнил капитан.
- Ну, - ответил старший сержант.
Через три минуты, проехав центр города, спецназовцы, бросив автомашину, поднимались по склону горы, поросшей зеленым пахучим кустарником.
На Сочи с гор дул ледяной ветер. Морской туман вокруг фонарей над приморской аллеей, которую они покинули, превращался в световые шары изморози.
Стругин подкрался к маленькой облезшей будочке охранника, сторожившего въезд в туннель, и убедился, что сторож не принимает участия в маневрах и мирно посапывает, прислонив винтовку-трехлинейку в угол будочки. Им нужен был фонарь, лежавший на маленькой полке.
Чего-чего, а ждать они умели. Но что-то уж больно долго не было никаких составов ни в одну, ни в другую сторону. Стругин начал нервничать:
“Может, кто-то заметил их по дороге? Где электрички, которые ходили тут чуть ли не каждые десять минут? Где поезда - в двадцать, а то и двадцать пять вагонов, которые даже осенью привозили сюда шахтеров Воркуты и металлургов Кузбасса, чтобы они прочистили легкие уже прохладным, но все же морским воздухом? Странно.”
(Стругин запамятовал, что с возобладавшей в России гарвардской точки зрения, неэффективные граждане теперь могут дышать угольной пылью сколько им вздумается.)
Появившийся состав двигался очень медленно, поэтому со светофором они тут зря ковырялись. Капитан открыл дверь вагона, свистнул сержанту.
Промелькнула Мацеста. Снаружи давно наступило утро, пассажиры вышли из купе, смотрели на штормовые волны прибоя. Стругин сориентировался, прикинул по времени, и понял, что это как раз их поезд, с которого они сошли вчера в Белгороде. Но еще раньше него это заметил Чума, который тоже вышел глянуть на море, и немедленно ретировался в купе.
“Как же поисковики моих рэкетиров проморгали?” - удивился Чума. Он хотел было опять надеть стекловники, но потом решил, что на этот раз лучше не высовываться.
- Я в наш вагон схожу, с проводником потолкую, - сказал капитан.
Вернувшись через пять минут, Стругин взял Гона под локоть и вывел в тамбур:
- Так и есть, искали нас по полной программе. Уверен, что и в Адлере ждут. Сходим немедленно.
- Мы так и будем теперь от них всю жизнь бегать?! - заворчал недовольно Гон.
- Как оторвемся, так перестанем. Это тебе не военный патруль.
- Ты их боишься, капитан? - удивился Гон.
- Я ничего боюсь. Но очень хорошо знаю, с кем мы имеем дело.
- Ладно, как скажешь. Ты у нас руководитель экспедиции.
В Хосте прямо с платформы они пошли с сумками к морю. Гон добрался наконец до воды и, хохоча от удовольствия, боролся с волнами, поминутно сбиваемый с ног ударами водяных, падающих стен.
А капитан сидел на холодном разбитом топчане - на деревянной лежанке, на которой летом бабы загорают - и размышлял, как им отсюда выбраться.
Сзади их настигает все расширяющаяся зона поиска. Скорее всего это зона уже поглотила их, поскольку Адлеровский аэропорт находится впереди, по ходу движения. Значит, там их тоже ищут. Несомненно, там же рыскают и поисковые отряды Барышникова.
Придется им под местных жителей вырядиться.
- Хорош моржевать, сержант! - закричал капитан, но сам себя не услышал. Шум от шторма изрядный. Он встал и замахал руками.
Гон вылез, стряхнул с себя соленую воду, натянул модный прикид прямо на мокрое тело, взял сумки и они пошли к ближайшим домам. Капитан наметил план:
- Сейчас зайдем в какой-нибудь дом, снимем комнату. Потом переоденемся в тряпье, купим потрепанные велосипеды и на них медленно покатим к границе. Желательно найти какую-нибудь тачку и завалить наши игрушки виноградом или еще чем-нибудь.
Гон подпрыгивал чтобы разогреться, и так махал руками, что в одной из сумок стало железо позвякивать.
- Ты меня понял? Не маши руками, а то чайки начнут слетаться, - сказал капитан.
- Холодно все-таки. Конечно, понял.
Выбрали солидный каменный дом за оштукатуренным кирпичным забором. В случае, если придется им принять необходимые меры - за таким забором и слышно ничего не будет.
Капитан хотел позвонить, но железная калитка оказалось открытой, и они с сержантом прошли во двор.
Возле дома стоял новенький грузовичок “Тойота” - работяга закидывал в кузов строительный мусор и старый скарб, лежавший кучей возле стены.
- Отец! - окликнул его капитан, - Можно тебя на минуточку?
Лысоватый, плотный старикан прекратил погрузку, посмотрел на вошедших, оббил одежду от пыли и разрешил:
- Можете подойти.
- Нам бы комнату снять, не знаешь, кто тут сдает?
- Надолго?
- На месячишко. Приехал вот с племянником отдохнуть, - капитан заметил, что рядом с кучей мусора как раз стоят два старых велосипеда харьковского завода с толстой тормозной задней втулкой, без ручных тормозов и со спущенными шинами. Как раз то, что им нужно.
- Я не сдаю, - сказал работяга.
Капитан посмотрел на него повнимательнее. Хозяин, оказывается. Надо же. И вроде, кроме него, тут никого нет. Может, все по-простому и решить? Капитан глянул на Гона, и потом опять на хозяина. Гон сделал шаг в сторону.
Боцман - а это был он - почувствовал неладное и заторопился с продолжением фразы:
- Я, ребята, дом этот еще месяца нет, как купил. Сейчас не сезон, так что вы живите сколько душе угодно. А денег я себе на старость заработал. Заходите, я как раз завтракать собираюсь.
Гон при виде людей пожилого возраста всегда ощущал умиление, редкое такое чувство. И этот дедуля прямо-таки сразу расположил Гона к себе.
- Я атомной подлодкой командовал, теперь в отставке. Служил в Бечевинке, наверное, не слыхали? - уже в доме продолжил разговор напуганный Боцман.
А капитан не то что не слыхал - он был как раз в этой самой Бечевинке! В 1983 году, как раз, когда корейский лайнер сбили над Камчаткой, и буквально над ним он там рассыпался. Стругин выиграл тогда армейские соревнования по самбо, и его командировали в Петропавловск-Камчатский, чтобы провести показательные сборы для младших командиров морской пехоты. Тогда же его и свозили на эту базу, чтобы он подводникам показал свое мастерство в единоборствах. Бечевинка - одна из самых секретных баз Тихоокеанских подводных лодок. Надо же, почти сослуживца встретил!
- Вы в каком звании вышли в отставку? - спросил капитан.
- Я адмирал запаса, - ответил Боцман, который после покупки дома пришил себе новые отличия на старый мундир и повысил себя в звании.
“Пригодится нам в тылу этот боевой старикан,” - решил Стругин и сказал:
- Очень приятно мне вас тут встретить. Как вас величать ?
- Николай Павлович Кондра, - Боцман принципиально всегда работал и жил под собственной фамилией.
- Товарищ адмирал! Я - капитан Александр Попов-Кудрявцев, - (Стругин назвал фамилию бывшего водителя злополучной “Нивы”, конфискованной ими в Белгороде) а это старший сержант Волович. Мы находимся на выполнении специального задания командования.
- За линию фронта пробираетесь? - спросил адмирал.
“Рехнулся старикан,” - понял Стругин и подтвердил:
- Разумеется. Мы должны у вас переодеться и позаимствовать два старых велосипеда, что у вас стоят во дворе. На них мы подберемся к границе.
- Давайте сначала поедим, у меня тут макароны по-флотски на подходе. А потом я поеду мусор выбрасывать, да и вас заодно на грузовичке подкину. И подберу вам из одежды чего-нибудь поскромнее.
- Нам бы не сейчас, а лучше к вечеру, - сказал, наконец, слово Гон.
- Очень хорошо! - согласился тут же Боцман, - Часиков в пять и поедем. Сейчас быстро темнеет.
- Велосипеды мы с собой возьмем, - настоял капитан.
- Конечно, берите. Я их все равно выбрасывать собрался, - понял Боцман, что не зря он сразу почуял опасность - серьезные ребята к нему забрели на огонек.
Пока ели макароны, тараторил только Николай Павлович - все сыпал случаями из боевых подводных походов. Сперва рассказал, как он больше года пролежал на дне Атлантического океана возле берегов Флориды, и потом еле вырвался из опутавших лодку водорослей. Потом показал, как его подлодку в Ла-Манше засек вертолет береговой охраны, и он всплыл, сбил натовский геликоптер ракетой и тут же опять ушел на глубину. А в следующем походе на выходе из Авачинской бухты, перед самым боевым погружением, его матросы люк плохо задраили и все до одного потопли. И только он, командир, из-за маленького роста сумел-таки через отверстие для пуска самоторпедироваться - его выбросило сжатым воздухом на шестнадцать метров вверх из океанской пучины...
Болтая глупости и размахивая руками, адмирал входил в роль, и полностью отождествлялся то с атакующей, то с погибающей субмариной.
Гон обалдел от морских историй, разложил после еды раскладушку, лег на нее и немедленно заснул. А капитан Стругин может не спать хоть пять суток подряд, если обстановка не позволяет.
Николай Павлович все суетится, заботливый такой, предлагает и капитану часок вздремнуть. Конечно, можно было бы и поспать, и денек-другой отдохнуть у моря, если бы сразу вырубили старика. Но - с самого начала не получилось, а теперь, вроде, и неудобно стало.
- Вот что я вас попрошу, товарищ адмирал, - мы тут вещички у вас кое-какие оставим, а вы их подальше запрячьте. На обратном пути к вам заедем, их заберем, - обратился Стругин.
- Конечно, зачем же вам с собой лишнее таскать? А тут, считайте, теперь у вас второй дом.
- Сами-то вы откуда? - уточняет Стругин. Уж больно услужлив старикан, понятливее отца родного.
- Из Батуми я родом, почти что здешний. Отец мой там служил. Так что я - потомственный моряк. А сами вы откуда?
- Я из Тутаева. Городок такой маленький, по течению Волги чуть выше Ярославля. А сержант, по-моему, из Мезени.
- Быть не может! - обрадовался адмирал, - У меня жена покойница тоже мезеньская была. Вот удивительно!
“Все врет,” - понял капитан. И сам военный, и в Бечевинке служил, и у Флориды тонул, и жена из Мезени. Боится он нас, а это значит, что как только мы отсюда уедем, он сразу побежит нас сдавать.
Капитан подошел к сумкам, достал оттуда автоматы, рацию, спутниковый телефон.
- Вы, Николай Павлович, конечно, извините, но так уже положено, поскольку мы вам табельное оружие на хранение сдаем - мне надо с вашим паспортом ознакомиться, - капитан жестко посмотрел пожилому человеку в глаза.
Николай Павлович вспыхнул от негодования, но почувствовал серьезность положения и сказал:
- Сейчас предъявлю документы.
Через минуту старик вернулся и протянул Стругину паспорт.
Спецназовец тщательно изучил документ и был весьма удивлен, - да, перед ним действительно Николай Павлович Кондра, который раньше жил в Туапсе, а теперь переехал в Хосту. Что же, вполне понятно - к морским просторам привык человек. А кто же он на самом деле, не так уж и важно. Поэтому вместо того, чтобы прикончить адмирала, Стругин сказал:
- Вы уж извините, Николай Павлович. Мы на службе, такой порядок.
Но Кондра явно обиделся и, хмыкнув, пошел прятать паспорт.
Вернувшись, он сказал:
- Если вы сегодня переправляться хотите, то вам пора поднимать напарника.
Разбудив Гона, Стругин переоделся в какие-то хламиды, оставшиеся в гардеробе от прежних хозяев дома. А Гон переодеваться не стал, только измазал лицо землей, а потом взял горсть сухого цемента из мешка и охлопал себя по щекам. Так что если бы не пиджак из бутика, Гон вполне мог сойти за подсобного строительного рабочего.
- Зря стараешься, - сказал ему капитан, - все равно под мусором поедешь.
- Вылезу - окраска пригодиться, - возразил Гон.
А адмирал как стоял в своем маскарадном мундире, так и стоит, только застегнулся на все пуговицы. Капитан хотел было ему указать, что порядок орденских планок совсем не таков, и что ордена Славы всех трех степеней, при его летах на фронтах Великой Отечественной он получить не мог, а после их не давали. Кондре этому тогда лет десять было, не больше. Получается, что он не заслуженный старик, а аферист в возрасте. Но капитан уже махнул на него рукой - дед такой диковинный оказался фрукт, что пусть себе и дальше растет, как рос: “Надо принимать человека таким, каков он есть, раз уж мы в живых его оставили.”
Капитан тоже цементом измазался, потом положил в сумку два автомата, рацию и спутниковый телефон. Гон сначала выбросил из кузова весь мусор, потом постелил пленку парниковую, забросил в кузов снаряжение, залез сам туда и пленкой накрылся. Капитан с Кондрой забросали старшего сержанта так, что его не стало видно. Велосипеды бросить пришлось - только прокатились на них для пробы, так один прямо под Гоном развалился.
Адмирал сел за руль грузовичка и покатили.
- Неужели на пенсию купил? - поинтересовался Стругин, заметив что на спидометре еще и двух тысяч миль не накрутило.
- Дельце одно провернул. Иногда бизнесом приходится заниматься, - объяснил Николай Павлович.
Похоже, адмирал в отставке успел стать местной знаменитостью, и его грузовичок, с ним самим за рулем, пропустили на двух блок-постах без досмотра.
Быстро стемнело. Миновали Адлер, проехали длинный мост, и Стругину стали слышаться дальние грозовые раскаты, звук которых из-за шума мотора, походил на электрические потрескивания.
- Гроза, что ли, собирается? - спросил он у старика.
- Нет, бой идет.
- Какой еще бой? - удивился Стругин.
- Кто же это вас туда посылает, если вы знать не знаете, что здесь такое творится? - спросил адмирал и глянул на Стругина.
Капитан опустил стекло и вслушался. Старик прав - недалеко шла весьма энергичная автоматная перестрелка. Два раза ухнула противотанковая пушка.
Кондра притормозил у маленького магазина возле шоссе и сказал:
- Все. Дальше не поеду. Тут до границы меньше двух километров. Напрямую не идите - там все перекрыто. Держитесь левее, там виноградники, обойдете их, и за ними любая тропинка вас выведет к Псоу. А за рекой уже свобода - там вас никто не достанет.
- Спасибо, батя, - сказал Гон, который уже вылез из-под мусора, спрыгнул с сумкой на землю и отряхивался.
- С нас причитается, - попрощался Стругин, - а пока на тебе, дед, пару стольников.
Капитан протянул адмиралу две зеленоватые бумажки.
- Обижаете, ребята, - сказал Боцман, - Выгорит у вас дело - возьмете меня на удачу в долю процентиков на пять. А не получится - ничего не поделаешь. Но я-то ставлю без несчастья.
- Сметливый ты, батя, и фартовый! - сказал Гон.
Партнеры пожали друг другу руки, и спецназовцы исчезли в темноте.
Гон. роман, - на тысячах сайтов -
https://yandex.ru/search/?lr=213&text=роман%20гон%20сергей%20алиханов&src=suggest_T