Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

"Он дать сумел нам в детские года снег Бакуриани, звездный воздух Крыма..."

076


***
Листая том, разглажу лист измятый,
Читаю диссертацию отца.
Он изучал метание гранаты —
Бросок, полет до самого конца.

Открыл он — траектория важна,
Чтоб поразить мишени круг центральный.
49-й год.
Прошла война,
Но тема оставалась актуальной.

Энтузиазм строителей крепчал.
И всем на вахту вставшим миллионам
Товарищ Сталин чутко прививал
Большое уважение к ученым.

У бедности советской на краю,
Бросая вверх учебные гранаты,
Отец мой защитил свою семью,
Добившись удвоения зарплаты.

Он дать сумел нам в детские года
Снег Бакуриани, звездный воздух Крыма.
Все, что потом уже невосполнимо,
Дал вовремя, а значит, навсегда.

Стихотворение опубликовано в журнале "Новый мир" -
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1998/12/alih.html

Павел Лукьянов в "Новых Известиях" - завершения.

***

Тёплый лежит на постели, бегает мягкая кошка,

тёплый смотрит и слышит: на кухне его родные:

жена постаревшая тоже, дочь и чужой молодой.

Голоса — то один, то трое — поскорей бы уже поделили.

Телевизор цветной убийца показывает только счастье,

становится кем-то четвёртым, кто лишний всегда и нужный.

Платок укрывает пояс, подушка упёрлась в горло, и тёплому — слишком тепло.

становится жарко и мокро, но только кричать стыдно, но только лежать видно,

но то ли едят так долго на кухне святая тройка.

За телом большим и прошедшим заходят во сне друзья.

пока трое на кухне стрекочут, тёплый смотрит до потолка.

А оттуда становится видно, а на кухне прислушались тихо,

тёплый смотрит на качели снизу. такты, чужие такты.

Трижды трое, услышав будто, впопыхах вперемежку с мамой

забегают,

и в комнате тёплой кошка ходит неприлично живая

***

небо — моя каска, кровь голубых беретов,

боевики присели и запустили комету.

бой начинает рыкать, свадьба зовёт генерала,

нам полагается выжить, только приказа мало,

есть запредельный график: Владимир, Кузьма, Антон:

в таком несуразном порядке мы по грибы идём,

чтобы поймать дуру, которая, впрочем, пуля,

чтобы мгновенно жениться, жизнь промелькнув всуе

***

глаза голубые домов, дворов заливные лекала,

уборщица с палкой из рук над каждой бумажкой молчала.

смотритель набил голубей в кишащую ими коробку,

сапог у подвала стоял, меняясь старухой на водку,

собака лежала одна, другая стояла и пела,

в кустах заседал воробей, девчонка над лужей висела,

ботинщик наделал подошв и начал любимую склейку,

старик президента ругал, сутуло присев на скамейку —

наборы коробок-дворов, набитых случайной конфетой,

лежат на буфете Москвы, пустея за каждым обедом

мои стихи о Советской Родине

1

здравствуй, страна, я — твой: как колосок — худой,

но — собери миллион — и обнаружишь строй.

в этом строю родном, в этом краю земли

самые длинные дни: сколько захочешь — бери,

делай из нас венки, хочешь — пеки хлеба,

эта — моя земля, значит — моя судьба.

мы на войну встаём каждый рабочий день,

чтобы станок звенел, чтобы звенел ячмень.

старые дни как лёд тронулись — в добрый путь!

нам — по другому пути и никуда не свернуть.

в будущий день глядит каждый из нас без слов,

делая каждый взмах, ровно кладя шов.

сердце моё — огонь: поле, завод, страна:

если зовут — иди, если придёт война,

станет черна земля, грянет чужой народ —

мы соберём кулак — будет гостям почёт!

в новой моей стране, в нашем родном краю

я начинаю жить лучшую жизнь свою

2 (песня)

еду через поле, еду через горы, радио в машине тихое поёт:

мало ещё было, много ещё будет, город за Уралом будущего ждёт.

радио из центра крутит постановку: Чеховские вишни плачущих сестёр,

а слабо’ поехать на моей кобыле, в разбитной кабине, забывая вздор?!

ехать ли не ехать, вырубят ли садик, мамочки резные, розовый платок —

не попались Васе вовремя, злодейки, и напрасно бродит голубой ваш сок.

едемте, девицы, за Уральской цепью станем жить новее, чем столичный сорт,

сделаем Советам новую ячейку: Вася и сестрицы и не страшен чёрт!

эх, былая радость, белые цыплята, век крутить баранку и видать во сне,

как напрасно время тратите на слёзы, бросьте и в кабину прыгайте ко мне!

будете любезны, кати-балерины, дамочки с плюмажем, сладкие враги,

будет Вася мчаться по Уралу-речке и на деньги ваши купит сапоги.

радио запело следующих песен: Кремль с куполами славится страна,

я потише сделал, разбудил Татьяну, чтобы дети были, завтра же война

3

перед новой зарёй стою, у неё — не цвета, а — флаг,

у отца — не могила, а — стол, горизонт — не красавец, а — враг.

не ходи на мою страну, не смотри на моих детей:

у меня для тебя — петля’ и огни, небеса огней.

ты увидишь средь бела дня все созвездья своих солдат,

будет каждый рукой махать и тебя уводить назад.

посиди на своей земле, человеком попробуй побудь,

прокрути в голове жизнь и поди обо мне забудь.

я лежу на твоих глазах, и свои, не закрыв, — держу,

у меня — половины нет. — не забудешь меня, — скажу.

ты вернёшься, неся метель, у тебя самого семья,

и начнёт потихоньку всем приходить голова моя.

это кто мне приснился, Ганс? почему ты молчишь, сын?

— это то, от чего убежал из страны непомерных сил. —

я тебе расскажу сказ про мою широту рек,

про деревню, в которой жил. ты теперь не сомкнёшь век.

ты теперь, милый Ганс, — мой, ты живее себя жив,

ты мертвее меня мёртв, от лица кровяной отлив.

сапоги не сожмут ног, ребятня не звенит в ушах,

умерев, я хожу к тебе, и стою на твоих часах.

— не ходи, молодой человек, не носи за порог войну, —

ты умнее других был и смотрел свысока в глубину.

но покуда стоим мы, голубые глаза открыв,

так и будет моим край, за которым тебе — обрыв

4

ты говоришь: — я — один, жить целиком боюсь.

в каждом — стоит полк, напополам — трус.

в каждом — сомнений дно: не озирайся, плыви,

дали — пытайся жить, словно остались дни:

выйди с лопатой души атомный рыть котлован,

строить ракеты на марс, знать о погоде там.

станешь из лени упрям, будешь молчащим ослом,

лишь бы сгодиться на шаг, лишь бы заслуживать дом.

выйдет из шапки зерно, колос, народы, страна.

если один — уголёк, значит, сто тысяч — луна.

дети твои налились, значит, — ты втрое сильней,

воду пустую возьми, жизнь по земле разлей.

выйди, ребёнок, в сад, парень, ступай в лес,

взрослый, иди на фронт, старый, сиди здесь,

вновь порывайся встать, руды идти рыть,

новые земли искать, в вечные воды плыть.

пламя твоей бороды, белые глаз штыки,

против тебя идут новых людей мальки.

снова сидишь на мели, словно зачем жил,

ходит по людям мор, всё отбавляя сил.

смотришь, чужой человек, в милую клеть страны,

где всё теперь — равно, а были когда-то равны

***

на меня — пауки и звёзды, кирпичи ледяной воды,

голубые салаты неба, надувного железа мосты.

корабли развздыхались у бухты, капитан раздавил комара,

почтальон рассыпает конверты, помогает ему детвора.

а у нас, на Егора и Павла, после майского взрыва цветов,

начинается жаркое лето посиневших в воде пацанов,

на зубах выступают окурки, за художником движется смерть,

колокольчиком звёздное небо начинает на сердце звенеть

* * *

усни, моя отрада, в высоком терему

гигантской новостройки, пока я всё пойму,

пока копыто братца, пока, мой свет, пока

задвигаются мысли под ряхой моряка.

от сказки до злодейства на пальцах волдыри,

сосуды лишней крови, разбитые внутри.

и меньше спички в пальцах и больше снегиря

костры напропалую в низине января:

садись в немые санки на мой большой живот:

я вижу только небо и ты — наоборот,

собака от хозяйки отбилась и — кусать,

берёзы и осины — красавицы и знать.

набитым ртом картошки, пропёкшейся до дна,

пытаюсь вставить слово, но снежная волна,

но море над районом накрывшихся домов,

собаки-телогрейки сбегаются на зов,

кричу наполовину из полной глубины:

— хотя бы шапку меди, хотя бы край страны! —

достану голосище, пляшу по мостовой,

никто меня не знает, а мне знаком любой.

танцую до скончанья во имя красоты,

которая известна, которая как ты

***

я хочу наконец-то от света просыпаться и быть молодым:

не от старой привычки работать, а по-новой очнувшись живым.

пустоватый наполненный будень наконец-то начнёт молотить

не мою худоватую тушу, а воды кровеносную нить.

накачу на такие пороги, перейду на подножный язык,

познакомлюсь с маврушкой и флором, прокопаю всё поле на штык,

приведу горемыку-невесту в грибоватый поросший приход,

мы родим говорящего сына, и немного обвиснет живот,

но мы будем стоять и лукавить, потихоньку воюя с войной

навсегда отступающей жизни, становясь потихоньку собой.

от земли поднимаются волны перед красным закатным шаро’м,

на веранде за чашкой беседы с пауками, летящими в дом

* * *

китай отвернулся — дождит: понятная северу тина

стоит во вчерашней жаре и мокрая липнет на спину.

швейцар открывает зонты, бармен разливает покрепче,

шуршит под плащом постовой, пытаясь устроиться легче.

увидев другую страну с портретами Дэна и Мао,

не знаю куда дальше жить, какой-то растерянный прямо.

наверное, буду сидеть теперь над огромной картиной,

расставив слова наконец в порядке строения мира

Юре Милуеву

вся злость грядущих поколений

визжит свиньёй на высоте,

через подушку дышит время

и молит космос о беде.

вступая в лишние владенья,

влача утраченный язык,

седое властное терпенье

корёжит пальцами кадык.

в новинке утреннего солнца

горит намёк на вечный ад,

взгляд умудрённого питомца

удешевляет зоосад.

стробоскопичное забвенье

овладевает суетой,

от вездехода самомненья

исходит отсвет нежилой.

бессобытийная природа

сожмёт по-зверски кулаки

и переделает заводы

на выпуск новенькой реки.

людей под маскою успеха

неузнаваемо мертвит,

испуг андреевич бессильный

с тоской ивановной сидит.

***

когда погасли фары,

а двигатель идёт

передней осью в землю —

слеза, на самолёт

садись, солёна мама,

неси сухую весть,

единственную форму

имеет слово есть.

склони своё былое

к вечернему столу

и прорычи: простите,

я, кажется, умру.

в тревоге не поверят,

в запале не поймут,

в берлоге спят медведи

и нас во сне жуют.

в пакет хрустящей кожи

наложено костей,

входите, мои гости,

садитесь на гостей,

на голые колени,

на тюфяки с пупком,

пришло такое время,

что каждый всем знаком.

в неподтверждённых дебрях

висит пустой сундук.

— как звать тебя, владимир? —

спросил лису барсук:

— я полосат как компас,

я носом наперёд

расслышал нефть и воды

и выстроил завод. —

стучатся барсучата

в заслонки бытия.

— ты чья, моя лисичка?

ведь шуба — не твоя. —

пылящие заводы

кривят свои дымы,

и мы, что были звери,

теперь уже не мы.

да здравствует свобода,

всеядная, как дым!

и старая коряга

кивает молодым.

поставь тугую точку,

взрасти себе коня,

и обернись с улыбкой

кривой, как у меня.

***

я верю — гоголь будет, я верю — гоголь есть,

пока такие тройки и птицы в небе есть!

друзья, я умер! дети, садитесь, пейте чай!

вы любите печенье, а значит, и — печаль.

да здравствует тревога и общий разговор,

людей так очень много, что даже перебор.

рассматривай худое строение лица,

копи своё сомненье сугробом у крыльца.

пусть жизнь звучит как сплетня у памяти во рту,

люби свою чужбину, храни свою версту.

услышь глухое пенье сверхэнергичной мглы,

выходят люди в поле занять свои углы.

построй свою деревню, повесь товарный знак,

студент убил студентку, да, видимо, не так.

собака съела мясо. вся жизнь как чья-то блажь.

чего же ты боишься, когда весь мир так страш?

когда прохожий в голос рифмует слово бог,

меня везите в поле, я чувствую приток.

в остывшей форме тела звенят его черты,

над морем отчужденья качаются мосты,

стандарты мирозданья начертаны в сердцах,

приполз мужик наутро на согнутых словах.

через четыре года здесь будет мор и глад,

по марсу робот ходит и просится назад.

в обнимку и в охапку, вприсядку и впритык

жил был мужик и баба, остался лишь мужик.

построенному верить, отрезанному жить,

рабы смещают брови, посасывая нить.

мы вымерли как звери, и лес стоит пустой,

глядит берёза в корень, как в горизонт чужой.

когда холодный палец тебе влезает в рот,

ты сразу понимаешь, о чём молчит народ.

незнание законов нас не освободит,

пожизненное солнце имеет хмурый вид.

и мы глядим, как дети глядят на нас, как мы

глядели на глядевших глядящих из тюрьмы.

пусть память агрессивна как перегретый квас,

расширь свои владенья за счёт немногих нас.

всеядное сознанье объелось лебеды,

венчайся робот божий с андроидом судьбы!

ПРОЩЕНИЕ

я по-собачьи выйду из толпы

и перейду на сторону, где ты,

листая шерсть до вшей и теплоты,

лежишь и освещаешь те кусты.

пред нами пограничники идут,

спасибо, боже, им за этот труд,

стволы сквозь руки медленно растут

и удлиняют тени от минут.

мы помним одинаковые дни,

как будто продолжаются они,

как будто продолжаются они

одни. и дни, и мы одни и дни.

прижми ко мне остывшие листы,

я нанесу текущие черты,

отложенное знание беды,

накапливает тень свои сады.

тела поют, пережидая дрожь,

лечебные ты песенки поёшь,

навеки вложен в память этот нож,

зовёшь меня? я сам себя зовёшь!

когда-нибудь ты станешь далека,

сама собой раскроется рука

и в тексте, покосившемся слегка,

я разгляжу детали маяка:

железное мерцалище вещей,

свисалище орехов, желудей,

судилище прощающих зверей

и молчище распавшихся людей.

ВЕЩЕЕ

красково

когда пространство скажет: хватит! —

и сплюнет времени кусок,

мы перемоем все тарелки

и включим в дело голосок.

трава растёт. а что ей делать?

дрова — и те чего-то ждут!

жизнь надевает балаклавы

на лица маленьких минут,

и ничего не происходит:

как на игле, на волоске

сидим, висим, лишь брага бродит,

и поезд движется к реке,

и за стеклом его состава

нет мыслей, максим, перспектив,

прощай, немытая Россия,

привет, хардкор и позитив!

взорвётся смертница от счастья,

исполнят ангелы мечты,

под рокотание снаряда

мы будем есть свои торты.

копейка-жизнь валяет ваньку,

а ванька гнётся и молчит,

и на подробное пространство

чужой косится аппетит.

вставай, проклятьем закалённый,

мы перепутали судьбу,

там, где старик скрипит зубами,

ребёнок выкатит губу.

в краю весны и лотереи

живёт принцесса на бобах,

и ничего не напугает

лицо, в котором только страх.

косые стихи

***

подмотайте сома, уткните в колени глазами,

эти рыбы сырые говорят о любви под руками,

выньте крюк из желудка, захватите поглубже из глины, эти дети

чужие могли бы родиться моими,

уложите в траву, комары на распятии сгрудились,

мы вас любим горячими первыми лю ́дями,

в этом утреннем горном лесу шашлык догорает,

моё сердце в мундире истлело и больше не лает.

***

помешай мне в груди поварёшкой уральского тела,

чтобы жизнь поднялась, проварилась и закипела.

приходи и руками худыми меси моё тесто,

чтоб проснулась душа и, как зверь, появилась из леса.

ты зайди со спины, наколи моё сено на вилы,

ты развей мою жизнь, отдели моё сало от силы,

видишь тощих ершей, ковыряющих постную кашу? —

по остывшим глазам ты увидишь, насколько я хуже и старше. но

пока в этом пне светляки и живут и зимуют,

что-то кроме трухи и пустот наполняет мой улей.

разломи как картошку: я пропёкся и пахну крахмалом.

жил старик со старухой — жили долго, а прожили мало.

***

на топор комары сели тощие и мясо не трогают, черношёрстые

псы тупоносыми чешутся мордами,

стая ос приседает и всё не присядет

на холодные щи и на жира холодную наледь,

муравьи лезут в хлеб, чёрный жук в капле масле шевелится,

куропатки убиты и свалены в кучу — на солнышке греются, мухи

вьются и липнут и ходят по птицам, влезают под перья, вырван

клок из земли и корнями отброшен к деревьям, жестяное ведро

застучало запрыгнувшей жабою,

нож по пояс в бревне: пауки заползают и падают.

золотые часы возле хлеба прожорливо тикают,

за кустами — река, и слышно, как в воду заходят и прыгают.

***

ты не будешь кричать, ты свернёшь себе шею потише, чтобы

мама пришла и другие чиновные мыши.

эти слёзы стоят, эти — катят пудовые речи...

пёс привязан к стволу, лес темнеет, становится легче... косоватая

лодка причалила, рот поспешает

целовать эту дичь по губам, в это я не играю, заломило глаза, и

болят погребальные руки,

две могилы стоят, и четвёртую роют от скуки. перейди на авось,

покричи своё чадо попробуй,

мы стоим на холме, а внизу — мужики-тихоходы. лето вдарит жарой

по лицу полотенцем горячим,

мы приткнёмся в углу и слезами себя озадачим.

словарь

Н. М.

фокус

у верблюда три горба, потому что только два.

прогулка

в небе звёздочки горят, октябрятам в рот глядят.

жизнь

муха заползла в компьютер и жужжала две минуты.

печаль

кушай, детка, шаурму, всё равно ведь я умру.

перепись

три деревни, два села — восемь трупов, один я!

отчаяние

я друзей в гробу видал, потому что кончен бал.

любовь

у тебя такие руки, что мои сбежали брюки.

мемориал

вечно ходит по пятам вечно мёртвый мандельштам.

ужас

у меня большой ребёнок — XXL размер пелёнок.

анатомия

а у нас в желудке газ, а у вас? а у нас водопровод. вот.

поступок

жук-навозник ел пирог, больше есть навоз не мог.

наблюдение

у ежа извилина на еду настырена.

владивосток

мальчик сел на поезд скорый, он нескоро будет дома.

смс

расстояние и грех существуют без помех.

беспамятство

волга впадает в каспийское, что ли.

бергсон

шёл я лесом, видел лес. я ушёл, и лес исчез.

круговорот

если это — метель, если дверь — это дверь и собака за ней заперта,

человеческий путь — не успеешь вздохнуть и уже не вздохнёшь никогда.

в суете наших душ ты закон обнаружь, муравейник на солнце рябит,

мой двоюродный брат просыпаться не рад и, немедленно выпивши, спит.

так за горем людей не видать площадей успокоенной ржи под луной,

я увижу коня, он поднимет меня,

и мы выйдем на берег иной.

как ребёнок в бреду, снова страх обрету: тело выросло, голос велик,

мама плачет сидит, головаста на вид,

я — единственный в доме мужик.

дед и бабка мои — цапли и журавли за рекой на восходе стоят.

я как мальчик стою на крылечка раю, и сквозь нас проступает закат.

завещание

мы — настоящие дети — вечно живые на свете.

вставши на нашем пути, солнце, сильнее свети,

нас поднимая над бездной тяжких минут повсеместных

неозираемых дел, где я себя проглядел.

невыразима и тленна с губ говорящая пена, низкое небо спросонок, в

сон уходящий ребёнок, крепкое тело мужчины ждёт своего господина.

бойкой украдкой солдаты входят в ливийские хаты — так

начинается бездна: ежевечерне и пресно.

новости после шести, господи, нет, не прости.

нам боевые стаканы вносят подтянуто мамы. детство на первой

странице, в глубь уходящие лица быстро листаемой жизни, не

выливаемой в мысли.

спросится с нас — будет время: чистосердечное племя выйдёт на

зов мирозданья, выполнив наше заданье,

и заиграют по водам мокрых лаптей небосводы.

лёгкие воздуха по ́лны: воздухом мира и дома,

каждый обнимется с братом, взмоют сердца, как гранаты,

всплеском забытой свободы всех захлестнувшие роды.

тем и продлимся единым: тем, что и с нами и с ними!

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Тая Ларина - в "Новых Известиях"


В минувший четверг, на одной из самых популярных поэтических площадок Москвы —в кафе «Экслибрис», Тая Ларина представила свой новый сборник стихов - «Закон радости».
Сергей Алиханов

Тая Ларина родилась в Москве. Окончила Литературный институт имени Горького и Московский государственный психолого-педагогический университет.

Стихи публиковались в журналах: «Нева», «Юность», «Новая Юность», «Север», «Кольцо А», «Введенская сторона», «Луч», «Литературный факел», «Ликбез», «LiteraruS» (Финляндия), «Лексикон», «Флорида» (США), «45-я параллель» и других Интернет-изданиях. Тая - автор книг «Просо» и «Закон радости».

Тая Ларина - победитель конкурса среди молодых авторов имени Л. И. Ошанина. Ее творчество отмечено премией «Триумф», премией имени Анны Ахматовой.

Член Союза писателей России.

В просодии Лариной и внутренний, и внешний мир вербально воссоздается, воплощаясь в тексты, своеобразными лирическими обращениями, конечно, в первую очередь к самой себе. В концепции постмодернизма личность является содержательным компонентом многих многомерных категорий. Тем удивительней, что в стихах Лариной суть всегда является простой и даже очевидной — когда поэт уже подвел лирический, глубинный смысл в заключительных строчках:

Мы росли, словно трава возле забора,

Выросли и – вот – свернули горы,

Русла рек поворотили вспять,

После нас уж мира не узнать.

После нас – потоп или цунами,

Это всё задумывалось нами –

В мире оставляли мы свой след.

След остался, только мира нет.

Collapse )

Дмитрий Мельников в "Новых Известиях" - завершение подборки..

***

1.

Не уезжай из Ниневии –

здесь обретешь бессмертие,

не нарушай благолепие

нашего милосердия.

2.

Легкой светящейся тенью тяжелого

хищного вымаха птиц

с хрустом пронзает сплав меди и олова

желтые головы львиц.

3.

Вечно целовать тебя – слишком мало,

страстно ревновать тебя так нелепо,

львиная охота Ашшурбанипала

с варварскою помпой уходит в небо,

звери попадают под колесницы,

гибнут под ударами длинных копий,

горизонт закатный дрожит, дымится,

на песке расходятся пятна крови,

бледною рукою стены касаясь,

ты стоишь у камня, что служит дверью,

милая, любимая, не уезжай из

междуречья нашего, межреберья,

я теперь хочу, чтобы ты узнала:

больше нет Ниневии здесь и в небе,

львиная охота Ашшурбанипала –

это лишь фигуры на барельефе,

расточились в прах все жители града,

тьма вокруг черней самой лучшей басмы,

не хочу, чтоб ты просыпалась рядом

с черепом царя в погребальной маске.


Collapse )

Михаил Гронас - в "Новых Известиях".



На прошедшей неделе Лауреатом Поэтической премии «Московский счет» стал Михаил Гронас за сборник «Краткая история внимания», и это замечательный повод рассказать о его творчестве.

Сергей Алиханов

Михаил Гронас родился в Ташкенте в 1970 году. Окончил Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова (филологический факультет) и аспирантуру Кафедры славистики Университета Южной Калифорнии (Лос-Анжелес).

Стихи публиковался в журналах: «Новое литературное обозрение», «Волга», «НЛО», «Критическая масса», «Новая русская книга», «Зеркало», в альманахе «Вавилон», на многочисленных ресурсах Сети.

Автор сборников: «Дорогие сироты,» «Краткая история внимания».

Творчество отмечено премиями: «Андрея Белого», «Московский счет».

Работает ассоциированным профессором Дартмутского колледжа (Гановер, США).

Поэтический язык — свободный, полифонический, и в каждом стихотворении доведенный до некоего «пограничного состояния», и всегда предельно ясен. Просодия насыщена взаимозвучными аллитерациями — слова в пространстве, словно осенняя листва, висят или кружат в прозрачном и безграничном сентябрьском воздухе.

Но едва отводишь взгляд от текста, как эта предельная поэтическая ясность, только что доставившая столь яркое — пусть и краткое — эстетическое наслаждение, вдруг начинает требовать некой внутренней транскрипции сложных и многозначных смыслов. Невольно опять возвращаешься к тексту:

тело жилое, в нем же живет жилец

да не один, еще соседи, родня

день ото дня толкотня кровяных телец —

что тебе до меня?

то ли дело

лечь на дно родной речи

глядеть на то, как она зацветает в протоках,

и снова ползти по дну в иле до слов прости, пойду или

мне одиноко

Прямо из общаги МГУ — по свидетельству нашего автора Андрея Новикова-Ланского — тридцать лет назад Михаил Гронас отправился в Америку. И оставил развиваться все процессы, сформировавшие нашу текущую действительность, — без своего пригляда и присутствия — и деиндустриализацию промышленности «низких технологий», и возникновение буржуазии при отсутствии капитализма, всю мимикрию советской ментальности, и десакрализацию агитационных слоганов — превращение их в рекламные ролики, и другие, так сказать, важнейшие события эпохи. Все что сформировало и молодежные сленги, и подспудные значения, и обиняки, все цивилизационные тренды с местными характерными особенностями и, главное, то, что контекст языка социалистической утопии оказался имманентно присущ характеру самого социума — все это поразительным образом ощущается сейчас в текстах Михаила Гронаса, словно он всегда был здесь!

И тридцать лет пригодились как раз для того, чтобы поэтически засвидетельствовать — все эти перемены оказались блефом. Поэтому ни ностальгии, ни трогательных и так свойственных эмигрантской лире реминисценций, у Гронаса в его поэзии нет.

А есть и, каким-то непостижимым образом, воплощенная в тексты сама жизнь, вдохновенно и трагически выраженная совершенно необыкновенным новым поэтическим языком. Каждый слог, каждая цезура цепляет, а строфа сразу и навсегда запоминается:

Вот и мне прокололи ладонь смотрят в нее говорят

долдонь дурак ничего не помнишь

Это чужой язык враг лег на покой стал на постой его

никак не прокормишь

Желтые зубы его лошадей выедают солому из стен

моего глинобитного дома

Я не твой я не так я по-другому а как пока не припомню

Хочется надеется, что само провидение направило судьбу и творчество Михаила Гронаса—позаботиться «о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него (в очередной раз) в грамматическую зависимость» (Бродский).

В Санкт-Петербурге, в конце декабря прошлого года, в помещении интернет-магазина «Порядок слов» при поддержке музея Иосифа Бродского «Полторы комнаты», состоялся проникновенный и возвышенный поэтический вечер Михаила Гронаса —

https://youtu.be/iQjP_udsKtU

Творчество поэта породило множество статей и откликов.

Александр Марков, доктор филологических наук, теоретик культуры и критик отметил: «Новая книга Михаила Гронаса кажется светлее и прозрачнее... расширились возможности поэтической речи… Гронас учит не искусству отвлечения, но искусству привлечения... Мы уже дома, мы уже подхватили какую-то родную вещь или родное слово, хотя бы еще не связали ничего необходимыми метафорами, как в старой лирической поэзии… Ассоциации включаются раньше, чем распоряжение структурами опыта, и Гронас показывает, что эти ассоциации оправданы, потому что сознанию есть куда глядеться, а распорядиться слишком пустыми мирами оно всегда успеет...».

Линор Горалик поэтесса, переводчица восхищена: «Краткая история внимания», кажется мне совершенно потрясающей, - и совершенно цельной книгой, а не «сборником стихов»; у меня осталось впечатление, что в голове у автора существует ясно видимая им космогония, и сама фигура автора в ней - очень малое небесное тело: от всего удаленное, всему открытое, во всем потерянное, ничему не подчиненное - и со всем связанное...».

Обозреватель «Коммерсанта» и поэт Виктор Гулин отметил в своей газете: «Читая тексты сборника в прямой последовательности от первой до последней страницы, попадешь в новое авторское измерение с его парадоксами времени, логики, пространства... Такая вот новая вселенная, которую рассказал Гронас, как некогда Хокинг в своей «Краткой истории времени».

Гронас работает с языком — создает свой синтаксис, чтобы сказать о том и так, о чем нельзя сказать иначе.

Он выходит за привычные принципы построения предложений и слов, дальше знакомых нам лексических значений, изобретает новый способ извлечения смыслов...».

Поэт Василий Бородин (сайт COLTA.RU) поделился: «В новой книге не то чтобы больше строчек-формул, обкатанных, как плоские, годами один о другой бьющиеся в воде камни, — но они тут как будто ТЯЖЕЛЕЕ — особой тяжестью одновременно трагической тревоги и глубокой, спокойной определенности... герой и время, кажется, заключили относительный мир: вера оказалась общей и ушла на ту, уже неотменимую, глубину, из которой светится счастье пусть «предварительной», но надежной спасенности...».

И вот стихи:

***

Небо не то и темнота не та.

На теплой круглой слезе стоит и боится упасть

Кто, скажи мне, кто

Ктот или кта?

Да, я забываю родство,

Но на мне отпечатки

Пальцев твоих, розовоперстый час.

Я городской раствор

Я остаюсь на сетчатке

Я существую сейчас

***

Где то на дне меня меня

Лежит монетка звеня звеня

Когда я прохаживаюсь туда сюда

По совершенно голой земле

По совершенно голой земле

Кто тебя вымыл, земля земля?

Кто тебя вынул, из тьмы изъял

Можно с тобою или нельзя?

Я до угла, а потом долой

Я до угла, а потом домой

Здравствуй, пространство

Привет, рассвет

Как дела, мгла?

***

никому

никому неинтересно

что бормочет кровь, которой тесно

плыть по руслам узким и коротким

черепной коробки

все сердца

все сердца за загородкой

ты один твое сердце неваляшка

ходит легкой неряшливой походкой

фляжка крови

фляжка крови за спиной

* * *

лети меня свет

теням ответ

и ветра ветошь

за окном забывают как будет утро

и я подсказываю первую букву

ни на да

ни на не

ни на и

непохоже

мироздание

ни на бы

ни на будто

снова в комнате я никак не вспомню те слова

которыми там за шторами я сотворил утро

лети меня свет

***

тело жилое, в нем же живет жилец

да не один, еще соседи, родня

день ото дня толкотня кровяных телец —

что тебе до меня?

то ли дело

лечь на дно родной речи

глядеть на то, как она зацветает в протоках,

и снова ползти по дну в иле до слов прости, пойду или

мне одиноко

***

1.

Вот и мне прокололи ладонь смотрят в нее говорят

долдонь дурак ничего не помнишь

Это чужой язык враг лег на покой стал на постой его

никак не прокормишь

Желтые зубы его лошадей выедают солому из стен

моего глинобитного дома

Я не твой я не так я по-другому а как пока не припомню

2.

это ты это я это между нами

это океан с двумя днами

но я — ни на одном

посторожи мою душу

пока я

не вернусь, захлебываясь, спотыкаясь

русская речь

я пройду тебя снова

и выйду на одну остановку

раньше чем смерть

* * *

Небо, на небе еще одно небо,

И небо над ним.

Глядя на них, и я становлюсь не одним.

Не одним, так другим.

Не все ли равно, двойное дно надо мною

Или оно одно?

Заперт и заперт.

Непонятно, где

Восток, где запад,

Какой поклониться звезде.

Выслушать изволь,

Сколь бестолков

Я, бредущий вдоль

Перистых облаков.

И заведи меня за

Ширму заката, сестра,

Куда закатилась слеза.

* * *

что нажито – сгорело: угли

пойду разгребу золу может найду железный рублик (давно не в ходу) или юлу

в бывшем детском углу

а на бывшую кухню не сунешься – рухнет: перекрытия слабые, основания, стояки

мы мои дети мои старики оказались на улице не зная куда и сунуться

впрочем господь не жалеет ни теплой зимы ни бесплатной еды

оказалось, что дом был не нужен снаружи не хуже

и всё потихоньку устраивается

наши соседи – тоже погорельцы

они

отстраивают домишко

не слишком верится в успех этой новой возни: они ж не строители а как и мы погорельцы но дело даже не в том а просто непонятно зачем им дом – будет напоминать о доме

дома о домах люди о людях рука о руке между тем на нашем языке забыть значит начать быть забыть значит начать быть нет ничего светлее и мне надо идти но я несколько раз на прощание повторю чтобы вы хорошенько забыли:

забыть значит начать быть

забыть значит начать быть

забыть значит начать быть

* * *

осень

сломанный мир на обочине стынет

никто не починит

никто не поправит оси

просто:

сиди и поддакивай

пока о тебе разглагольствуют

родство и сиротство

и дарят друг другу подарки

* * *

трубку никто не берёт а как она там орёт надрывается представляешь?

а никто

собственно я звонил сказать именно то

что сказала трубка:

четыре шесть восемь двенадцать звуков

не отличных один от другого

один не важнее другого

только это – ничего другого

* * *

1.

сегодня война

переговоры завтра

но мы-то знаем

что переговоры и есть

поражение

сегодня вода

спасательные суда завтра

но мы-то знаем

что спасением

захлебнёмся

сегодня война

люби меня

сегодня вода

люби меня

сегодня

сегодня война

люби меня

сегодня вода

люби меня

сегодня

2.

если оно и поле –

то с какими-то дырами, прорвами

идёшь идёшь, а уже и тонешь

тонешь тонешь,

а уже идёшь под водой

дышишь через тростинку

дышишь дышишь

выбираешься

почти ничего не помнишь

ПОЧТИ НИЧЕГО НИГДЕ

нищий встретил нищего говорит пойдём что-нибудь поищем что-нибудь найдём может ночь под днищем лодки проведём

давай

обойдёмся без давай останемся вне потому что в окорот

и в обрез того что в огне

или наоборот

почти ничего нигде

сокращён по карточкам роздан наш дневной рацион

завтра останется к звёздам идти на поклон

послезавтра к воде

почти ничего нигде ни о чём не поёт ни на каком языке

о авиационный налёт наших отцов и наш – на языке

* * *

я сегодня остался без тела:

январь

вместо меня блестело:

январь

опусти руку

нашарь

глазное яблоко:

лежит

на глазном дне

обо мне

обо мне

это яблоко

лежит

обо мне

нырни за ним вне

верни меня мне

нырни за ним вне

верни меня мне

нырни меня мне

нашарь

* * *

я сирота и беженец

нету мне прибежища

у меня разорвана

родина врагом

был у меня батюшка

была у меня матушка

а теперь раздавлено

всё это сапогом

на рижском на казанском

и на ленинградском

я теперь живу

и это у меня дом

поэтому печальный

я сирота вокзальный

что у меня разорвана

родина врагом

* * *

слава богу тебе мы любим простое,

голубка, и сердцу не жёстко

и небес распускается свитер по нитке

и на кухне отходит извёстка

потому что дозволено раз заглянуть

разведать дивны ли дела

у тебя за спиной ангелa, ангелa

голубка, и сердцу не жёстко

* * *

какая птица в клюве принесет воды

и на такие дела кто благословит?

и птица и вода и благословит

но не забывай:

переезд

переезд

тот кто должен прийти

придёт по какой дороге?

какого числа?

числам и дорогам –

несть числа

но вот стол –

мы писали

наши пальчики устали

вот пол –

мы плясали

наши пальчики устали

наше тело растолстело

мы переезжаем

и не забывай:

бог пустыни

и кровяной реки

выведи нас отсюда

сюда же

бог пустыни

и кровяной реки

выведи нас отсюда

сюда же

* * *

Неужели не смогу

Лететь вослед тебе во мглу,

Неметь вослед твоим губам.

И неужели не отдам

Былого жаркие гроши

Или грядущего аршин

За возмущение орбит –

Так мироздание скорбит

Об умирающей звезде

О ты – нигде и ты – везде.

* * *

Иди за мной, когда земля в зените –

Твоих занятий и твоих событий

Редеет лес, прибой ослабевает –

С тобой соединенья не бывает,

Но и разлуки – тоже не предвидим;

Тобой любим, тобою ненавидим,

Тобой забыт и, стало быть, зарыт

В фундамент твоего ночного дома,

Я снова рядом – ты не упадёшь –

Иди за мной, не зная, что ведомый,

Не зная, что идёшь.

ШАББАТАЙ

– мой детский страх – султан турецкий – песок и прах и струйка дыма все мудрецы отцы народа признали что моя свобода необъяснима

– итак ожиданье исполнилось мирозданье наполнилось мною иду не с войною сразу с победой имя моё исповедуй

– меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка

и произнесу

– меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка

и произнесу

– меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка

и вот

произношу:

* * *

сделай так

чтобы

сей гроб открылся на

ту улицу тот подъезд –

ты

помнишь

у тебя ведь

ключ

не от наружи

нет

от наручников –

открой

руки

и оставь нас

насовсем

ты всё равно всё

запомнишь

ты всё равно –

всё

* * *

настоящее,

прошедшее и будущее –

стариков сепира и ворфа детища-чудища.

по-настоящему

время делится

на ноющее, колющее, тупое

и с тобою.

* * *

скоро скоро на земле

не останется прокорму

не останется простору

куда нам тогда идти?

знают наши старики

как укрыться под землёю

многие из них давно

поселились под землёю

может быть у них спросить?

знают наши рыбаки

как укрыться под водою

многие из них давно

поселились под водою

может быть у них спросить?

а ещё у нас младенцы

знают как куда-то деться

между животом и сердцем

у другого человека

может быть у них спросить?

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Звуков не помню музыки проворной,

Таксомоторной, водопроводной,

Что же с того, что забыты ключи?

Ты меня пустишь, когда б ни явился я,

Кто там небесные? кто ненавистные?

Эти событья недавно описаны –

Раньше ищи.

Раньше, бывало, курили овальные,

И проникать в помещенья подвальные

Нам не мешали ничьи патрули.

Милый шофёр, я вернулся к возлюбленным,

И о моём приближеньи раструблено,

На стол накрыто, и красное куплено –

Вот сюда подрули

* * *

1.

Эти лица новые

без знака и значения,

только что добытые

из мрака и смущения.

И ветр, обуревающий

твой вагон, метро, метро

и поезд, отбывающий

сию минуту.

2.

Прикосновение стоит

Восемьдесят золотых

Ум помутившийся стонет

В восьмидесяти головах

Восемьдесят раз

Я выходил и входил

В восемьдесят глаз

Зорко за мною следил

И не пастух и не пастырь

А постовой

С сумеречной клыкастою

Головой

3.

А кто сидит напротив?

Это мои родные,

Забывшие, что мы братья,

И от этого только ближе.

Я одолжу их облик,

Подержу немного под веком

И пересяду в другую

Прямую чёрную реку

4.

Не танки, не подводы,

Не военные катера


Увозят меня на фронт,

А лифты, такси, метро.

Ты слышишь – уже пора,

Уже звенит серебро

Рожков моей несвободы –

Не забыть бы зонт

* * *

кто я такой чтобы лежать на этой кровати

и целовать твои запястья?

завтра найдётся кто-нибудь повороватей

но и понесчастней

господи, пусти меня по́ миру голым

уже получил свою награду

уже допущен языком горлом

к горному винограду

когда глаза сливались с другими глазами не считаясь слезами

не вникая

кому принадлежит какая

* * *

не люби не люби не целуй не целуй никого не веди никогда не веди никуда ты лежишь в коробке́ ты дрожишь налегке в холода

вот болит вот устал но уста это рот да и тот ещё тот ещё то говорит ещё та пустота и осадок с утра то ли рыба на суше то ли голос в воде не надо не надо не слушай

* * *

крошки бродят под столом

и хотят собраться в хлебушек

как живое серебро

негодующих и требующих

налитое через край

бьётся льётся вьётся варево

выбирай или вбирай –

выговаривай

* * *

ни у кого уже никакого добра не осталось

холодно стало, а раньше было теплей –

вот элегия жизни моей

а правило жизни –

избегать в переходах нищих, слепых,

которых сам слепей

когда из метро выходишь воздуха клей

разводить руками

потому что

ни у кого уже никакого добра не осталось

* * *

вчера моя душа, пока я спал,

сходила на разведку, я приснился

двоим: подруге и её мамаше.

подругу я пытался завезти

в Ташкент, подруге я пытался

порезать руки бритвой, а мамаше –

я показался жалким

проводить

родное время в рукавах подземных

и никогда наверх не выходить

* * *

На светлых пластинах небес

Проявляется тьма,

Внедряется бес

В богомольные наши дома.

и родной и родная приходят рыдая и делится клетка грудная

Неба багровый разрез, –

Замечаешь, кума:

Время проходит вразрез

С направленьем ума.

и родной и родная приходят рыдая и делится клетка грудная

* * *

А я лежу раскрыт,

Навыкат и навзрыд,

И после часа ночи,

Холодная вода

Потери и труда

Твои причалы точит.

Заснувший водопад –

Орфей спускался в ад

Подобною тропиной.

И нежный орфелин,

Неведомо чей сын,

Сходил под кров мышиный.

Всё это – ерунда.

Высокая вода

Гуляет на подворье.

Ты мне неразрешим,

Но знаешь, что с вершин

Положено по двое,

И руки подаём,

И падаем в проём,

И лестничная клетка

Вздыхает и грустит,

И где-то шелестит

Поломанная ветка.

* * *

1.

сердце

зарослях артерий сосудов

иссиня-красная жаба

маленькими глотками

лакомую чёрную воду

прозрачная бабушка

окликающая во сне

не живых но мёртвых

жгущее руки занятие

перетягивать времени жгут

безо всякой надежды

2.

Человек делается прозрачным

И его можно увидеть только во сне

Ибо сон – известное дело

А наяву можно услышать как скрипят половицы

Под его стопою

Мы с тобою

Ничему не очевидцы

Скоро вместе

Пойдём на запах солнца

Все земные и небесные вещи

Вовремя приходят и уходят

И всегда всегда

Звенят белые стены града

3.

Перед смертью

Она не покаялась

А поплакалась

Закружилась голова

Русская и еврейская пасха

И холодно и укройте

После смерти

Она вышла во двор

Где рубили мясо

И чистили рыбу

И подумала:

«Неглубокий неглубокий мрак

Собственно видать и так

Но когда глаза пообвыкнут

Вся местность

На знакомой знакомой ладони»

* * *

ах ни ветхозаветно, ни новозаветно не прожить

эти сорок минут –

только шапку надвинуть и плакать.

и куда эти двое меня по дорогам ведут?

это боги спускаются с гор

выходи с головой непокрытой

ибо мы – разговор.

слёзы – чище

так и надо дышать –

наполняться болезнью, бедой

на высоком кладбище

* * *

незачем тебе

ходить по общаге

копеечкой ковырять стену

пинать коробки

на краю добра

горит твоё сердце

дым от лица имя отца огня

жалко того что

не случилось

* * *

под мостами скрываются зэки

и те кого жалко

они подымают тяжёлые веки

тянут руки привыкшие жать кровавую жатву

по городу ходят цыгане

их красное печенье замешано на обмане

они меня обязательно заманят

и изранят

так я думал

* * *

Песня во рту, будь не песня, а горькая вода, желчь.

Ни жечь, ни жалить не надо: просто течь –

Как течь в борту.

Ибо вот: по грудь, по лоб.

Нет не жуть какая-нибудь, не потоп,

А уверенность терпеливых вод

В том, что прилив.

А что поделаешь,

Скажи,

Что поделаешь?

Сложи

Оружие.

В такие дни –

Тони.

* * *

Пуста подзорная труба,

Пусты гроба,

Покойники ушли в кусты –

Мостить мосты.

Лишь тот, кто мог пустой башкой

Как мастерком

Повыскрести весь верхний слой

Под потолком –

Лишь тот и выберется вон,

Через дыру.

А я не он, а я не он –

И я умру.

* * *

ох проколота моя лодочка

в двух местах ядовитой иголочкой

водички не вычерпать ковшиком

не унять уговорами штормика

не нанять удалого матросика

чтобы вывел на сухонький бережек –

нет таких денежек

* * *

мир утлый минутный небезопасный смотри: уже утро давай зайдем внутрь

внутри – запасы тысячелетние, утварь, всё – непоследнее

там-то я и составлю карту твоих морщин и буду водить отряд любопытных ресниц сверху вниз

ниц

* * *

я стою на границе тела

и хочу раствориться в сердце

только, сердце, быстрее,

быстрее, ещё быстрее,

давай кто первый истлеет,

отсюда до вон того дома

* * *

Несколько лиц на самом дне...

Несколько дней у самых границ...

Ничего-то я не умею хранить:

всё гниёт в моём погребе.

Ох, братишки, чтобы не начало гнить,

надо выбрасывать вовремя.

* * *

свет небес:

снег

легкий год:

двое

легкий бог:

с нами

на весах:

дождь

на часах:

снег

на глазах:

лес

вверх и вниз:

ход

по нему:

лез

вверх и вниз:

двое

* * *

веди нить, портной,

единить со мной

ткань чужих родов

или городов

крепче шей – ищи

шейные хрящи,

позвоночник вдень

вышей ночь и день,

выше и прочней

чтобы не сносить

до дыр до бахромы

до похорон зимы

* * *

день ото дня отличить не умел

хотя их граница очерчена мелом

на чёрной доске, ногой на песке,

телом на теле

хотя между ними таможни, таможни

и когда проезжаешь границу дней

пограничник в купе стучится сильней

сердце бьётся тревожней

RELIGIO

Наша вера – бульдожья.

Увидим кого святого

Челюстями – цап – и готово!

И по бездорожью,

по грязи

тащат нас за собой.

Не теряем надежду,

ибо нет связи

надёжней

чем между

челюстями

и тем что попалось между.

* * *

шесть утра

дожил

сдюжил

ура

семь утра

в комнату входит

мура

и мурыжит

иже

нарицается

тоже

мурой

умой

лик

мой

вода

корни

зуба

и корни

дуба

требуют ухода

свежее

бельё

моё

лежит в шкафу

взять с собой в ванную

майку нерваную

фу

восемь утра

я не пойду туда

и не пойду никуда

фу

и не пойду

и не пойду

и не пойду

никуда

* * *

отпусти меня, не сжимай, плюнь на фига тебе такой безобразный лунь? а всё жмёшь меня, ждёшь когда приду, в рот суёшь еду, в грудь суёшь ерунду –

ослобони меня, слышь, у меня в голове завелась мышь

или две

* * *

брат, пусти меня обратно

– не пущу не пущу

брат, прости меня обратно

– не прощу не прощу

брат, мне холодно и хладно

– ну и что? ну и кто?

это я твой брат пернатый на погибели женатый в час невыгодный рождённый замерзаю охлаждённый ног не чувствую и пяток рог не чувствую и маток смерть колени обнимает смерть последнее снимает вот я гол и вот я наг брат скорей со мною ляг

* * *

пусто мне, пусто. сети пустые и письма пустые пришли,

дети, которых нашли, убежали обратно в капусту,

в смете нули там, где прибыли, и там, где расходы – нули,

ой, куда же мы прибыли, куда же нас завели

все ухищренья искусства, затеи безделья, зелья какие-то,

привораживающие порошки –

оказались вредны для башки.

то-то теперь посмеётся над нами цунами,

то-то теперь ураган на рога нас подымет и на смех,

зря мы незрячи, зря не стояли мы насмерть,

то-то теперь полежим как старорежимные клячи,

выклянчивая на старость чего у других осталось.

* * *

долго ли коротко ли

больно ли холодно ли

темнеет светает

дорога до бога видна

тебе не подняться голос твой бледен

но друг

ты слышишь как воды на кухне

шефство берут

над тишиной над тишиной

возлюбишь, о брате, простое наличие

об отсутствии заплачешь как стена

стенания добрые по телефону друзей

шефство берут

над тишиной над тишиной

* * *

а теперь опять подробнее:

помню

как сижу в детском садике на раскладушке

и ко мне по коридору приближается воспитательница толстая так что кажется что это несколько человек

идут в обнимку

а я пытаюсь

обхватить руками свою ногу в толстом месте

и у меня почти получается

и я тогда думаю

вот мне мало лет и вот я сейчас думаю что-то но важно что я вот так же буду потом потом думать

а это буду всё равно я и буду совсем другой в голове но останусь мной и когда потом буду думать то вернусь сюда в детский садик и себя увижу и это буду я и вот я тогда думаю что я тогда вижу себя но позже и это один человек тот же то есть я протянут и уже неизменен

и дальше возраст не важен всегда буду тот же

и сам себя оттуда пойму в ту сторону и в эту это уже я

* * *

я помню как я начинался моему появленью сопутствовали такие явленья как дождь и асфальт промокший пахнет лучше всего на свете и оставь меня там не тащи меня дальше ни в лифт ни по лестнице я хочу здесь я хочу скоро или пришли кого-нибудь из тех за кем я обычно хожу и послушно тогда побреду

* * *

дорогие сироты,

вам могилы вырыты

на зелёной пажити

вы в могилы ляжете

и очень нас обяжете

очень нас обяжете

* * *

и опять:

меня у меня не отнять

да кто ж отнимает?

человека такого – нема

все же всё понимают

просто – зима

белые ладошечки

на голову кошечке

потрогала под окнами

продрогла и подохла

или умерла

и все дела

а ты такой бояка

ляг-ка

в доме тепло

окна заделаны ватою

двойное стекло

матовое –

граница на замке

* * *

а для святых твоих был величайший свет

и величайший снег был для твоих прохожих

и всякий человек сложился бы как ножик

когда бы не глядел кому-нибудь вослед

* * *

за сушей за морем засушен заморен голем ли жид ли лежит болен

что поделаешь, чебурашка?

схаркиваешь полтела. вскакиваешь: вспотела

рубашка.

и во всём этом идея одинокой болезни мол эллина иудея жись – слизь, которой велено заниматься лелеять.

и вот взлелеяна.

и вот за какие-то

двадцать

минут

вся вышла

вся – тут.

***

дом обесточен мир не светел подними листочек с полу

напиши кому позвонить в случае ночи и положи так чтобы

я заметил

я ведь никаких передач не слушаю и не знаю что делать

в этом случае говорят что самое лучшее спать лечь —

так ли?

извини что я тебя этим мучаю, беспокою и все такое...

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты" о своем отце - моем деде.

А.Грибанов "История горного дела" -
http://sanychpiter.narod.ru/Who/W-A2.htm
о моем деде -
АЛИХАНОВ Иван Михайлович

в 1889 г. окончил Горный ин-т по 1 разряду, Кавказ, в 1890-95…гг. нефтяные промыслы Торгового Дома "А. Цатурова и Ко", в 1897-1900…гг. з-д Яралова в Тифлисе. Кол. секретарь (1889), тит. советник (1892), кол. асессор (1895), надв. советник (1899).

029
И.М. Алиханов в форме студентов Горного института ( Санкт-Петербург)

030


Из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..." -

ОТЕЦ
«...Он уважать себя заставил
и лучше выдумать не мог».
А. Пушкин


Мой отец Иван Михайлович Алиханов был ниже среднего роста, плотного сложения, приятной, даже красивой внешности, с выразительными карими глазами, темный шатен. Он носил подвернутые кверху, довольно значительные усы и бородку — эспаньолку . Типичный интеллигент своего времени, он имел обширные знания и как инженер, и как гуманитарий. Отец окончил Петербургский университет по специальности горного инженера (фото 29, 30). Вернувшись, он поначалу занялся предпринимательством - приобрел 50% акций адельхановских предприятий, стал совладельцем яраловского чугунолитейного завода. Долгое время на тбилисских улицах встречались чугунные мостики с тротуара на мостовую, а также подвальные решетки, на которых имелась литая надпись «Чугунолитейный завод Яралова и Алиханова».
Отец хорошо играл на фортепиано и почти профессионально пел. Имея не сильный, но отлично поставленный голос, в 1914 году отец даже выступал на сцене Тифлисского оперного театра в теноровых партиях. Он свободно владел французским и немецким языками, был душой общества, непременным тамадой, прекрасным остроумным рассказчиком.
Я помню, как иной раз во время вечернего чаепития отец принимался нам популярно разъяснять какую-либо техническую проблему, рассказывать греческие мифы, иные занимательные истории или либретто оперы, сопровождая его пением наиболее значительных арий.
Наша огромная квартира в Тифлисе находилась в собственном доме отца по адресу: улица Сергиевская 16, (фото 33) и состояла из трех частей: гостевой анфилады из прихожей, гостиной, залы, столовой, библиотеки-кабинета, обращенных в сторону улицы. В сторону широкого балкона и сада были обращены спальни родителей, сестры, детская, комната нашей бонны Китти. Помимо этого были еще две комнаты с отдельным входом, специально для игры в карты.
На моей памяти, в этой квартире жили два брата симпатичных итальянца — Фредерико и Джиджино, представители шоколадной фирмы «Перуджино», которая при меньшевиках имела свое представительство в Тифлисе. За вечерним чаем они развлекали нас, мальчиков, рисуя на своих фирменных бланках автомобили.
Вечером к нам приходили гости, раскладывались два, а иной раз три ломберных столика, чаще всего играли в винт или бридж. Мои тети предпочитали рамс, итальянцы играли в покер с ограниченным «сольтом» или ставкой, для чего имелись специальные фишки из слоновой кости разных цветов и формы, длинные и короткие прямоугольники и кружки. Когда все эти игры закончились, и времена изменились, мы, дети, играли этими фишками в «блошки». После общего чаепития некоторые гости продолжали игру, а другие переходили в залу, где отец любил устраивать импровизированные концерты, усаживал маму за рояль и пел большею частью по-французски.
Нас, детей, конечно же, под надзором Китти, отправляли спать. Перед сном нам надлежало стоя на коленях молиться. Молитва звучала так: «Боженька, милый! Пошли здоровья маме, папе, Китти, Лизе, всем тетям и дядям, во имя отца и сына и святого духа. Аминь!»
Помню грандиозное торжество — день рождения моей мамы еще в старой квартире в ноябре 1922 года. Было много гостей, подарков и множество хризантем. Мы, дети, выучили написанное отцом в честь этого события стихотворение и утром его декламировали:

Милой маме в День рождения

Мы приносим поздравления,

И желаем счастья ей

И счастливых много дней!

Дети, мы тебя так любим,

Никогда не позабудем,

И всю жизнь будем ласкать

Обожаемую мать!

Очевидно, поэтический дар не относился к сильной стороне талантов моего отца.
Чтобы ввести читателя в атмосферу того времени, самый расцвет которого предшествовал моему рождению лет на пять, лучше всего прочесть шутливое стихотворение) моего двоюродного племянника Алика Шахбудагова, который был старше меня лет на пятнадцать, пережил бакинские ужасы и недавно скончался.


Сага об армянских Форсайтах

«Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой».
А. Пушкин

Из дальних странствий возвратясь,

Один богатый господин,

Чтоб не ударить лицом в грязь,

В Тифлис вернулся не один.

Он из немецкой грозной пасти

Увез красавицу жену,

Собачку Пунчик желтой масти

И дочку Лизочку одну. (фото 32)

Их всех встречали на вокзале:

Татузов, Бога и Цако,

А позже, днем, в красивом зале

Текло шампанское «Клико»,

Весь клан могучий Алиханов

Пришел, невестку чтоб почтить,

Под звон наполненных бокалов,

Посплетничать и посудить.

Вот важно в кресле развалился

Сам дядя Костя — патриарх,

Он овдовел, но не женился,

Как наш приезжий вертопрах.

Всю жизнь свою был занят делом,

Открыл в Тифлисе «Санитас»,

Где даже можно было смело

Купить отличный унитаз.

Построил для музшколы зданье,

В котором, это не секрет,

Всем меценатам в назиданье

Висел большой его портрет.

Вот разместились на диване

Все сестры, а числом их пять.

Приехал их любимец Ваня,

Вот будет в нарды с кем играть!

А сестры — Оля и Аннета,

Краса и гордость этих стен,

Меньшие — Соня и Лизетта

И среди них еще — Элен.

У всех сестер свои таланты:

Хозяйкой Оленька слыла,

За Лизой увивались франты,

А Соня модницей была.

В историю вошла Елена,

Среди цехов ее завода,

Трудился честно и бессменно,

Простой отец «вождя народов».

Аннет — супруга генерала,

Гроза детишек и прислуг,

Семью в своих руках держала,

Соседей приводя в испуг.

Со старшими пришла их смена:

Григри, и Кока, и Люси,

Володя, Женичка, Елена...

Всех перечислить не проси.

Мужья здесь были чудных дочек:

Оганов, Саша, Исико.

О них писалось много строчек,

Их знали даже далеко,

Итак, вернувшись из Берлина

В свой двухэтажный особняк,

Зажил без горестей и сплина

Тифлисский знатный мокалак.

Хоть он и не имел работы,

Но покупал жене бижу.

Конечно, были и заботы,

О них я ниже расскажу.

Он думал о продленье рода,

Родил еще двух сыновей.

В обоих чувствовалась порода —

Шумливей не было детей,

Девицу Настю в дом призвали,

С оплатой в 25 рублей.

Вся жизнь была, как в высшем свете.

Какой тут может быть вопрос?

Заботился об этикете

Армянский мажордом Петрос.

А чтобы с улицы плебеи

Не заслоняли бы небес,

Одетый, правда не в ливрею,

В дверях стоял портье Нерсес.

Хотя балов и не давали,

Но без людей дом не пустел,

А чтобы гости не скучали,

Хозяин им романсы пел.

Об «un jeune homme gui vient se pendre

Боюсь неверно написал,

Про девушку au coeur si tendre»

Я в детстве сам его слыхал.

В Коджорах проводили лето,

И ежедневно, в любой час

С балкона было слышно это:

«Я пики, черви, а я пасс».

Ну, словом, жизнь была, как сладость,

Кругом любовь, от всех почет,

Детишки им росли на радость,

А в банке рос текущий счет...

Но все исчезло безвозвратно:

И дом, и счет, портье Нерсес.

Я думаю, что вам понятно,

В силу каких еще чудес.

На этом я кончаю сагу,

Не время отвлекаться вам,

К чему мне зря марать бумагу,

Дальнейшее ты вспомнишь сам.

Из событий моего детства я хорошо помню одно, чрезвычайно взволновавшее нашу семью. Мне тогда было лет пять. Отец поставил детей на колени и вместе с нами начал молиться. В это время, как после смерти Дубровского из повести Пушкина, по квартире рассаживали какие-то злые люди, существующие при всех социальных режимах «шабашкины», и вешали сургучные печати на мебель и картины.
Отец мой, как я уже говорил, унаследовал от деда огромное, по тем временам, состояние. Он был восьмым ребенком. Бездетный брат моего отца Константин был старше его на шестнадцать лет и получил в наследство «лишь» родовое имение в Хидистави и 200 000 рублей. За каждой из дочерей было дано приданого 20 000 рублей. Наконец, у статского советника Михаила Егоровича Алиханова родился еще один сын – мой будущий отец, которого нарекли Иваном, и возложили на него все династические надежды. После смерти деда мой отец получил наследство, в акциях и других активах оцениваемое в 2 миллиона, барский дом в самом фешенебельном районе города Сололаки.
Таким образом, мой отец стал блестящим женихом, в него была влюблена красавица Надя, дочь миллионера Манташева (она даже родила от отца сына — дауна). Но все расстроилось. В Тифлис приехала оперетта. Отец влюбился в «певичку» (так ее презрительно именовали в семье) еврейку Поличку и женился на ней.
Все члены «клана» Алихановых объявили моему будущему отцу бойкот. Когда через год первая жена моего отца Поличка умерла от черной оспы, никто из родственников не пришел с ней проститься. Отец, рассерженный на всех, уехал за границу, где пробыл 8 лет, путешествуя, развлекаясь и играя в нарды, как только для этого представлялась возможность. Во всяком случае, в сохранившихся от тех лет фотографиях, отец мой неизменно снят либо за нардным столиком, либо держащим складные нарды под мышкой.
Однажды, проживая в пансионате в Германии, он решил поухаживать за красавицей, 18-летней горничной, этакой Гретхен, высокого роста, с пепельного оттенка волнистыми волосами, пышной прической и фигурой. При ближайшем знакомстве горничная оказалась дочерью директора школы в городке Гермсдорф, которая завершала свое образование по принятому в их кругу обычаю. После школы, изучения французского и игры на фортепиано, немецкой девушке следовало поработать на ферме — изучить хозяйство, затем послужить в пансионате, обслуживать постояльцев и гостей, овладеть сервировкой. Система образования была направлена на то, чтобы немецкая мама была полностью готова к любым жизненным перипетиям. А жизнь девушки, по немецкой традиции, прослеживалась и планировалась от начала и до конца сразу же после рождения.
После окончания годичной практики в пансионате, ее ждал жених Ганс, с которым они по воскресеньям совершали прогулки. Если моя будущая мама (а это была она) забывала взять с собой бутерброд, то Ганс выражал по этому поводу сожаление и съедал свой бутерброд сам.
Мой отец, к тому времени уже много лет живший в Европе, среди чопорных гостей пансионата получил прозвище Dummer Russe — «сумасшедший русский». На удивление всему табльдоту, наскучив немецкой кухней, мой отец в красной косоворотке жарил в саду пансионата шашлыки.
Расчетливых немцев, в частности, свою будущую жену и ее мать, мой отец поразил широтой жестов, драгоценными подарками, букетами цветов, предупредительностью и вниманием к малейшим пожеланиям. Наконец, на спектакле в берлинском оперном театре в первом ряду мой будущий папа стал на колени, чем окончательно покорил свою любимую, и она согласилась стать его женой (Фото 31). .

Получив согласие, мой отец, наученный горьким опытом (сначала певичка, а потом горничная), сначала фиктивно выдал свою невесту замуж за разорившегося барона фон Гонопа, затем развел их, а только потом сам женился - но уже на баронессе. (Таким образом, фиктивные браки, которые уже в наше время совершались ради «Московской прописки», практиковались еще в 19-ом века – но из-за благородного происхождения).
В 1911 году у моих родителей родилась дочь, точная копия моего отца, названная, по немецкому обычаю тремя именами Елизавета Александра Мария fon Gonop, после чего супруги приехали в Тифлис, где Елизавету крестили еще раз (фото 32), и она имела двойную фамилию — баронесса fon Gonop-Алиханова. Фамилия «Gonop» осталась только на этом документе .
Мая мать - высокая, ростом 167 сантиметров, на пять сантиметров выше папы, красавица баронесса понравилась всем нашим родственникам.
В 1915 году Лилли подарила отцу наследника, которого в честь деда назвали Михаилом, а в феврале 1917 года родился я...
Нам всем прочили блестящее будущее. Но ошибся дед, ошибся мой демократически настроенный отец, который, как впоследствии оказалось, очень сочувствовал революционерам и материально помогал реализации их утопий. Сейчас стало очевидно, что ошиблись Маркс, Энгельс и Ленин, равно как и вся русская интеллигенция...

Однако вернемся в 1923 год. Стояние на коленях и молитвы не принесли успеха. Наша квартира из одиннадцати комнат понравилась Лаврентию Берия, и он вселился в нее, «приватизировав» заодно и нашу мебель. Берия был человек небольшого роста, с пролысиной, ходил в пенсне, носил галифе, косоворотку с поясом. При ходьбе несколько задирал голову.
Этажом выше в трехкомнатной квартире жил сотрудник персидского посольства. Отец ему отказал, и мы вселились в эту квартиру .
Мой наивный, почитывающий Маркса, отец написал прокурору Грузии жалобу на Берию, в которой сетовал на то, что у его семьи отобрали-де не «средства производства» (как это следует по учению основоположников), а мебель, картины, ковры, библиотеку и прочее. Видимо, не знавший еще, что собой представляет Берия, прокурор (если мне не изменяет память, по фамилии Тиканадзе) посчитал реквизицию незаконной. Тем временем, моя очень демократичная мать, считавшая распределение земных благ поровну справедливым деяньем, успела «подружиться» с Ниной — женой Берии, стала учить ее немецкому языку и обмениваться гастрономическими сувенирами (у нас даже одно из блюд получило название «лобио а ля Берия» - разваренная фасоль, которая была так наперчена, что никто из нас есть ее не мог). Мама показала Лаврентию Павловичу резолюцию прокурора. Берия усмехнулся и разрешил забрать кое-что из ненужной ему мебели, чтобы было на чем сидеть, есть и спать, и сказал: «Можете жаловаться на меня дальше. Остальное я оставляю себе».
Тогда на семейном совете было решено пойти к председателю ЦИК Филиппу Махарадзе. Он встретил мою мать очень любезно, осведомился, дома ли супруг и как его здоровье, здоровы ли дети... А в заключение он сказал: «Значит так: муж дома, здоров, дэты дома, ви я вижу прэкрасно виглядитэ, и ви еще жалуетес на Берия?» (фото 34).
Напротив нашего дома в доме № 15 по Сергиевской улице в подвале была устроена тюрьма ЧК, перед подвальными отдушинами, которые выходили на улицу, были установлены деревянные щиты, вдоль которых, сменяя друг друга, круглые сутки ходили часовые. По ночам к дому подъезжал открытый грузовик, в него заталкивались заключенные, которых увозили на расстрел. Лет двадцать пять назад при рытье котлована, было обнаружено место массового захоронения этих несчастных, расстрелянных на обрыве у речки Вере (сейчас на этом месте стоит жилой дом сотрудников университета).
Я помню, что отец выговаривал маме за излишнее любопытство и просил ее не выходить на балкон, и не смотреть на обреченных.
Учитывая, что массовый террор против меньшевиков и интеллигенции уже был раскручен «на полную катушку», не говоря уже о том, мы были семьей бывших капиталистов, следовало оценить мрачное остроумие председателя ЦИК тов. Махарадзе.
Впрочем, Берия недолго довольствовался столь «скромной» квартирой, ему захотелось «улучшить жилищные условия». Он вскоре переехал в специально построенный дом для ответственных работников ЧК на улице Каргановской (в нем и сейчас живут начальники из разных органов), но и там ему было тесновато. Оставив в этой квартире глухонемую сестру и мать, он еще раз переехал во вновь специально для себя отстроенный дом на нашей улице в бывшем садике для глухонемых. Впоследствии там помещался ЦК комсомола Грузии, а сейчас — центр неформальных организаций.
Любопытно, что в газете «Совершенно секретно» в № 9 за 1990 год, вдова Берии Нина Гегечкори сообщает корреспонденту, что в Тифлисе они жили бедно. Нет сомнения, что и остальные ее откровения столь же правдивы.
Переехав, Берия передал нашу квартиру своему заму —чекисту Левану Гогоберидзе, отцу известного кинорежиссера Ланы Гогоберидзе. Вскоре и Леван Гогоберидзе тоже «улучшил свои жилищные условия» и съехал, а потом вскоре был расстрелян, а нашу квартиру занял некто Акимов, женатый на сестре видного деятеля компартии Грузии Шалвы Элиава, который совместно с Орджоникидзе ввел в Грузию Красную Армию и подписал известную телеграмму Ленину: « Над Тифлисом реет Красное знамя...»
Акимов, однако, не успел воплотить свойственное коммунистам заветное желание «улучшить жилищные условия», поскольку наступила пора репрессий, и Берия за короткое время расстрелял всех любителей занимать армянские особняки, как впрочем, и большинство тех, кому эти квартиры и особняки принадлежали.
В конце концов, социальная справедливость восторжествовала и в нашу квартиру водворился детский сад.
Об этих, сменяющих друг друга, гебистских заселениях в наш родовой дом моя дочь Лилли рассказала известному кинорежиссеру Отару Иоселиани, когда она снималась в эпизодах его первого фильма «Жил певчий дрозд».
Много лет спустя, на основе рассказа моей дочери, Иоселиани снял художественный фильм – «Мосты, глава седьмая». Местом съемок этого седьмого фильма Иоселиани как раз и стал наш родовой дом. В кино, как это когда-то было на самом деле - чекисты с семьями, сменяя друг друга, въезжали в нашу просторную квартиру – порой на кухне еще жарилась яичница. Довольные новоселы с удовольствием доедали эту яичницу, предварительно расстреляв тех чекистов, которые незадолго до этого разбили яйца на сковородку.
Этот фильм Иоселиани демонстрировался на кинофестивале в Сан-Франциско, где мне – спустя семьдесят лет! - снова довелось пережить историю моего детства.
Впрочем, высокие руководители коммунистической партии, тогда еще не предвидели для себя столь пагубных последствий, и продолжали повсеместно нарушать декларации и лозунги, под которыми они захватили власть. Сколько же их, шустрых экспроприаторов селилось вокруг нас: Гриша Енукидзе (родственник Авеля), Поликарп Бахтадзе, Шура Манташев, Шатиров, Кочаров. Напротив, в дом № 11 занял родственник Булата Окуджавы - тоже видный коммунист - с сыном Кукури, который был моим товарищем, Еркомаишвили с сыном Володей (он ухаживал за моей сестрой) и двумя дочерьми. В № 17 жил азербайджанский деятель компартии Гаджинский с многочисленным семейством, за углом, на улице Энгельса, жил хромой красавец Саша Гегечкори, на Лермонтовской улице жил еще один видный деятель Иванов-Кавказский...
Кажется, никому из первых коммунистов Грузии, кроме Филиппа Махарадзе и Миха Цхакая, который переселился в Москву и впоследствии стал нашим соседом в «большом сером доме на набережной», не пришлось умереть своей смертью. Еркомаишвили, когда за ним пришли чекисты, застрелился. Кочаров — повесился на спинке кровати, Гаджинский повесился в тюрьме на подтяжках (возможно, не без чужой помощи), некоторые погибли в автокатастрофах, вероятнее всего, подстроенных, большинство из них расстрелял Берия...
Уже в наши дни молодежь Грузии взорвала могилу Ф. Махарадзе, замешанного в убийстве Ильи Чавчавадзе... Даже праха ни от кого не осталось. Впрочем, возможно, где-то в колумбарии осталась урна с прахом Миха Цхакая, который знал Ленина лично. Осталась ли?.. Страшная судьба быть экспроприатором и террористом, расстрелянным своими же партийными «товарищами», ими же реабилитированным и, в конце концов, забытым своим народом…

Вернемся к рассказу о моем отце Иване Михайловиче Алиханове.
Вернувшись в Тифлис, он получил звание «мокалака», которое давалось царским правительством знатным тифлисским армянам и значило буквально «принадлежащий городу». Вскоре мой отец вошел в директорат Тифлисского Императорского Русского Музыкального общества – он есть на общем снимке среди членов этого общества

010
Дирекция Тифлисского Императорского Русского Музыкального общества - дед сидит третий слева-направо - далее, рядом с ним его старший брат Константин.

- и стал меценатствовать, установил ряд стипендий талантливым молодым музыкантам, и даже пытался петь на сцене оперного театра.
Однажды, много лет спустя, когда в качестве фотографа от Общества культурных связей с заграницей (ГОКС), я пришел в тифлисскую консерваторию снимать класс профессора Шульгиной, она спросила меня: «Нельзя ли приобрести фотографии для класса?» Я ответил, что следует обратиться в ГОКС и спросить Алиханова. Тогда она поинтересовалась, не знал ли я такого Ивана Михайловича и его очаровательную супругу. Когда выяснилось, что я их сын, она необычайно оживилась и велела своим студентам позвать профессора Тулашвили. Обе старушки с умилением вспоминали то время, когда они были стипендиатками моего отца...
Но вот произошла революция, и мой отец стал работать в консерватории бухгалтером.
Порода Алихановых была крепкой. Из всех детей только тетя Мария Беренс - из-за горя по поводу безвременной гибели на 1-ой мировой войне своего младшего сына - умерла относительно рано, остальные доживали лет до восьмидесяти. Но мой отец, заболев туберкулезом в 1926 году, оказался, по приговору врачей, безнадежен. Конечно, у него сохранилось, с теперешней моей точки зрения, немало нажитого добра, но, став внезапно беднее в 10 тысяч раз, он стал скуп и раздражителен... Перед ним стояла неразрешимая проблема - трое детей, непрактичная, не имеющая никакой специальности жена и совершенно непредсказуемая перспектива... Он сдал одну изолированную комнату в нашей квартире новому жильцу Александру Яковлевичу Эгнаташвили.
Зимой 1926 года к нам в гости из Германии приехала мамина младшая сестра Эльза. Она была крупная, но в отличие от мамы, весьма некрасивая. Муж ее был врач. Детей у них не было. Оценив ситуацию в нашей семье, она предложила моей старшей сестре Лизе переехать к ней в Германию. Мама с радостью согласилась, что впоследствии, долгое время, среди родственников вменялось ей в вину. Так моя сестра Лизочка оказалась в Германии в качестве прислуги родной тети.
17 марта 1927 года мой отец скончался и был похоронен на кладбище Ходживанк рядом со своей первой женой.
полная оцифровка книги -
https://www.libfox.ru/484858-ivan-alihanov-dney-minuvshih-anekdoty.html

"Вексельное обращение" - глава из романа "Оленька, Живчик и туз".




С Игорем Ивановичем Виноградовым - Главным редактором "Континента".

4.

Зачем шельма Оленька Ланчикова, имея в ближайшей же перспективе решающий, скажем прямо, сексуальный контакт с охмуряемым Основным Диспетчером, берет с собой на прием влюбленного в нее с детских лет коротышку Пыльцова? Ведь это же не в первый и не во второй раз в самый ответственный момент Венедикту Васильевичу ревнивая кровь в голову шибает! По другому и не было никогда — Пыльцова хлебом не корми, а дай только устроить омерзительную сцену — будто ему наплевать на все в мире деньги, мужская честь ему дороже!
Но только тот, кто в деловых раскладах ничего не сечет, может подумать, что Оленьке помешал Венедикт Васильевич. А что получилось бы, зайди она в кабинет к тому же господину Фортепьянову без невзрачного на поверхностный взгляд напарника? Ведь тогда Оленьку ни у кого отбивать не нужно, она сама, в синем платье с золотым люрексом вроде Снегурочки заявилась, и знатному тузовику всего-то и делов — зипер спустить, да за волосы красавицу пригнуть. Ан, нет, не тут-то было! Оленька не дура, она при каком-никаком, но кавалере, без соперничества ее не возьмешь.

Поэтому Рор Петрович и стал заливаться соловьем про тузопроводы. А кто издалека начал, тот не скоро кончит.

Collapse )

С Рождеством Христовым! Счастья! Здоровья! Удачи!



С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОВЫМ!

Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:
- Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал вживую
Господь себя держать,
Но Сыну - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.

Родив Христа, Мария стала христианкой.
Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа. Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.

С Рождеством Христовым! Счастья! Здоровья! Удачи!



***
Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:
- Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал вживую
Господь себя держать,
Но Сыну - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.


Родив Христа, Мария стала христианкой.
Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа. Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.