Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

С Рождеством Христовым! Счастья! Здоровья! Удачи!



С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОВЫМ!

Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:
- Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал вживую
Господь себя держать,
Но Сыну - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.

Родив Христа, Мария стала христианкой.
Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа. Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.

С Рождеством Христовым! Счастья! Здоровья! Удачи!



***
Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:
- Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал вживую
Господь себя держать,
Но Сыну - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.


Родив Христа, Мария стала христианкой.
Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа. Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.

“Оленька, Живчик и туз” - роман - глава о вексельном ображении.












Зачем шельма Оленька Ланчикова, имея в ближайшей же перспективе решающий, скажем прямо, сексуальный контакт с охмуряемым Основным Диспетчером, берет с собой на прием влюбленного в нее с детских лет коротышку Пыльцова? Ведь это же не в первый и не во второй раз в самый ответственный момент Венедикту Васильевичу ревнивая кровь в голову шибает! По другому и не было никогда — Пыльцова хлебом не корми, а дай только устроить омерзительную сцену — будто ему наплевать на все в мире деньги, мужская честь ему дороже!
Но только тот, кто в деловых раскладах ничего не сечет, может подумать, что Оленьке помешал Венедикт Васильевич. А что получилось бы, зайди она в кабинет к тому же господину Фортепьянову без невзрачного на поверхностный взгляд напарника? Ведь тогда Оленьку ни у кого отбивать не нужно, она сама, в синем платье с золотым люрексом вроде Снегурочки заявилась, и знатному тузовику всего-то и делов — зипер спустить, да за волосы красавицу пригнуть. Ан, нет, не тут-то было! Оленька не дура, она при каком-никаком, но кавалере, без соперничества ее не возьмешь. Поэтому Рор Петрович и стал заливаться соловьем про тузопроводы. А кто издалека начал, тот не скоро кончит.
Выходя из кабинета Фортепьянова за автомобильной аптечкой, господин Пыльцов наверняка знал, что назад он больше не вернется — его роль сыграна. На пороге кабинета Венедикт Васильевич остановил и толкнул в грудь устремившегося в открытую дверь очередного тузопросителя:
— Там еще занято! — сказал он и, досадуя на свое второстепенное положение, пошел к лифту.
За те двенадцать минут, которые ему удалось пробыть возле главного вентиля России, ожидающих в приемной еще прибавилось. Венедикт Васильевич высокомерно прошел мимо Агрономов и Химиков, то бишь директоров предприятий и комбинатов. А зря он опять не посмотрел на людей!
Как только новокостромские аферисты прорвались к Основному Диспетчеру, из скопления тузопросителей выделился малозаметный человек с пухлым портфелем и устремился к бесплатному телефону, стоящему на каждом тузпромовском этаже.
— Игорь Дмитриевич! — зашептал он, как только сняли трубку. — Негодяи здесь! Я их только что встретил!
— Быть такого не может!
— Да, да! Они здесь, в Тузпроме! Заявились, как к себе домой, шныряют по кабинетам. Только что к Главному проскользнули! Мы их по всей стране ищем, а они на приеме у Рора Петровича!
— Неужели сам господин Фортепьянов их принял?
— А как же — первым делом! Я третий час в очереди сижу, а они шасть — и в дамках. Руки чешутся у хищницы Ланчиковой белобрысый клок выдрать!
— Без меня на них не нападай! Ты слышишь, Андрей Яковлевич?!
— Конечно, слышу.
— Задержи подонков! Во что бы ни стало! Через сорок пять минут я буду! — и Игорь Дмитриевич Мутрук бросил трубку.
Андрей Яковлевич поспешил в приемную.
— Блондинка с мальчиком еще там? — спросил он у очереди.
Несколько человек понуро кивнули. А через десять минут из кабинета вышел Пыльцов, горделиво вздернул голову и опять не заметил господина Детского, который спрятался за спинами очередников и прикрылся портфелем.
Венедикт Васильевич уехал вниз, Андрей Яковлевич поспешил за ним на другом лифте, и мимо пенящегося устья рукотворной реки, ниспадающей водопадами с беломраморных этажей, выбежал к автомобильной стоянке. Он увидел Пыльцова, который, озираясь, подошел к грязному «Ауди», открыл багажник, порылся, достал оттуда маленький ящичек с красным крестом на крышке, подумал о чем-то, швырнул аптечку обратно, с отвращением захлопнул багажник, сел на водительское место, но мотора заводить не стал.
«Все нормально! Сейчас Игорь Дмитриевич примчится с ребятами, и будем этих аферистов сажать на колья!» — прикинул ход дальнейших событий господин Детский, вернулся в гигантский тузпромовский холл и под успокаивающий шум фонтанов стал следить за развитием событий.
Помощник и банный друг Игоря Дмитриевича Мутрука - Генерального директора Атомного Ремонтно-Строительного Управления (РСУ-61), господин Детский попал в нежные, тогда еще не на каждом пальчике украшенные брильянтами руки Оленьки примерно год назад. Тут же счастливо выяснилось, что у Детского с Ланчиковой множество общих знакомых, и не просто множество, а практически все. Какую бы значительную фамилию ни называла Оленька, показывая Андрею Яковлевичу свои всеобъемлющие связи в российском деловом и научном мире, начиная от действующего директора Чудаковскай атомной электростанции (АЭС) господина Куропаткина Алексея Пинхасовича или от всамделишного академика, исключительную умницу и фанатика авиамоделиста Валерия Валерьевича Бобылева, создателя всей серии знаменитых ракет СС (за исключением гиммлеровских войсковых спецсоединений), и вплоть до главного лесоруба Звездиловского охотхозяйства мурашинского самородка Василия Зобова, не говоря уже о банковских, нефтяных и самых широких торговых кругах — всех господин Детский знал лично. Просто на удивление. Кстати, та первая встреча тоже произошла не в каком-нибудь чахлом скверике, а непосредственно в «Центратомсоюзе», в кабинете телеписателя Виссариона Ужимкина, по бедности подрабатывающего на пиаре в атомной промышленности.
читать
В тот промозглый осенний день Оленька ворковала, словно ангорская кошечка и, жеманясь, называла господину Детскому фамилию за фамилией, принадлежавшие лицам, которые определяют ход жизни в российских губернаторствах. А всезнайка Андрей Яковлевич к каждой фамилии тут же добавлял имя и отчество, а также коротенькую, но очень емкую характеристику баньки, в которой он с этим лицом парился. Таким образом, с самого начала знакомства с Оленькой господин Детский проявил себя в высшей степени чистоплотным человеком.
У них вроде игры какой получилось:
— Ферапонтов, — нежно просюсюкала Оленька.
— Рэм Яковлевич, — тотчас назвал Детский имя и отчество бизнесмена и добавил, — Шурует в Иркутске, а дочка учится в Стенфордском университете, на третий курс медицинского факультета перешла. В брата его Генриха недавно стреляли из двух автоматов, всю охрану перебили, а он как огурчик, опять окатышами Мипуйлинского ГОКа торгует. Доложу я вам, Оленька, что мы с Рэмом Яковлевичем баньку по-черному возродили. И поверьте моему слову — есть в этом особый сибирский шарм! Выбежишь на снег и от чистоты воздуха взлетаешь, словно шар из рук синоптиков, и — бултых в прорубь! Жаль, что вы, красавица моя, дама — искренне жаль! Сводил бы я вас туда...
— А Слюдяник? — улыбнулась Ланчикова.
— Вова! Вова Сергеевич! Челябинский человек — феррохромами занят. Солидный дядя, финскую сауну обожает, а полного имени нет как нет, — эхом отозвался Детский, а в какой-то момент упомянул и еще одного банного знакомца, — Бобылев (Да-да! Тот самый Бобылев!)
— Неужели вы Действительного члена Валерия Валерьевича Бобылева, который в кирпичном гараже обитает, имеете в виду? — поразилась Ланчикова.
— Разумеется его, а кого же еще? Хотя моется академик Бобылев не часто, раз в три-четыре месяца, но зато как моется! Трешь ему спину, трешь, парку поддашь, опять трешь, уж сил нет никаких, а он еще требует. Но вы то, Оленька, как с ним знакомы? Ведь академик Бобылев — птица редчайшая.
— Я с Валерием Валерьевичем тысячу лет дружна! Он и соперник мой, и учитель. Помню, еще на юношеских соревнованиях в Саратове, откуда не возьмись, сильный ветер поднялся, вихрь закружился, а как раз модель планера, склеенная академиком, была в полете. Ну и сдунуло самолетик ветром в овраг, Бобылев в слезы — редкой непосредственности человек. А тут я следом свою модельку запускаю, и на целых шесть с половиной секунд самого Бобылева обогнала. Никто глазам своим не поверил!
— Вот это победа! Поздравляю от чистого сердца! — восхитился Детский.
— Да и сейчас я с Валерием Валерьевичем самые теплые отношения поддерживаю. Недавно послала к нему мурашинского самородка Васю Зобова. Думаю, пусть ученый обмакнется в народ — ему полезно будет. А то у бедного академика одна наука на уме, того и гляди свихнется. Все его по каким-то закуткам тянет…
— А вы, Оленька, офис академика Бобылева знаете?
— «Ремонт босоножек», что ли? — уточнила красавица.
— Вы и там бывали? Вот удивительно! Как же вы отыскали всамделишного академика в такой дыре?
— Триандафилиди! — вместо ответа проверила Оленька господина Детского в последний раз.
— Рафаил Багирович — отец у него грек, но зато мать армянка. Пол-Вологды уже скупил, но года не пройдет — он весь вологодский край к рукам приберет — помяните мое слово!
— Мы с вами одного поля ягоды, Андрей Яковлевич! Надо бы нам с вами какое-нибудь дело провернуть, — сразу предложила тогда Ланчикова.
- Пять процентов в любом случае мои! — напомнил телеписатель Ужимкин, в «Центратомсоюзовском» кабинете которого, уютно уложенном пенорезиной и коврами, и происходил тот памятный разговор.
Проникшись друг к другу симпатией, а главное - полным доверием, Детский с Ланчиковой послали телеписателя Ужимкина за пивом, и пока тот бегал в ларек, тут же договорились о совместном бизнесе.
Вот его замысловатая суть.
Южно-Сибирская железная дорога перевезла из города Верхняя Могила в черноморский порт Туапсе стратегические грузы — танковые полуфабрикаты, которые никак не продашь, пока их поближе к заграничному покупателю не подвезешь. Владелец грузов, полуфабрикатный танковый завод, несомненно, со временем заплатит Южно-Сибирской ж. д. за провоз бронетехники. Но произведет он эту проплату, как только получит деньги за полуфабрикаты от миролюбивого индо-китайского народа, с нетерпением ожидающего танковый металлолом и выставившего по своей наивности и прекраснодушию гарантийное кредитное письмо (LC) на счет танкового завода в московском «Престиж-банке». Верхнемогильский танковый завод (вернее индивидуальное частное предприятие «Амурский тигр», действующее от имени этого завода) действительно собирался заплатить Южно-Сибирской ж. д., которая в противном случае в следующий раз не повезет полуфабрикатную танковую продукцию. Поэтому, едва бронированные недоделки оказались в Туапсинском порту, прямо перед их погрузкой на теплоход «Игарка» сообразительное руководство Южно-Сибирской ж. д. смело выпустило вексель, обеспеченный уже произведенными перевозками, номиналом в три миллиарда двести миллионов рублей (по курсу на тот период — один миллион четыреста тысяч у. е.). Этим векселем Южно-Сибирская ж. д. расплатилась с Чудаковской АЭС по долгам за электричество, истраченное на перевозку пресловутых полуфабрикатов. Господин же Куропаткин, директор Чудаковской АЭС, с которым г. Детский неоднократно парился и в Москве и в Верхней Могиле, этим же самым векселем — поскольку живых денег у бизнесменов нет и не предвидится — расплатился за косметический ремонт означенной Чудаковской АЭС, произведенный опять же в долг — не взрываться же ей на чернобыльский манер! — со специализированным управлением РСУ-61. А генеральный директор РСУ-61 — это как раз тот самый Игорь Дмитриевич Мутрук, которому г. Детский сильным шепотом сообщил из Тузпрома, что в предбаннике господина Фортепьянова он случайно встретил натуральную блондинку Оленьку и ее плюгавого, но очень пушистого партнера. Дело ведь не только в том, что Игорь Дмитриевич Мутрук Генеральный директор РСУ-61, в котором до сих пор – на удивление! – работают 6132 монтажника, и господин с пухлым портфелем, профессиональный посредник Андрей Яковлевич Детский – старые и близкие друзья. Дело еще и в том, что помимо чисто дружеских отношений господин Детский добровольно и самым ревностным образом подыскивает Игорю Дмитриевичу Мутруку выгодные подряды.
В результате этой бескорыстной и одновременно деловой дружбы все 6132 монтажника РСУ-61, пять месяцев денно и нощно прошпаклевав стены и прокрасив масляной краской трубопроводы в радиоактивных секторах Чудаковской АЭС, вместо зарплаты получили вексель на три миллиарда двести тысяч рублей, выпущенный Южно-Сибирской ж. д. Поскольку ценную бумагу не разрежешь на шесть тысяч сто тридцать два кусочка и не купишь на эти кусочки даже чапчаховской ливерной колбаски, то РСУ-61 предъявило вексель к оплате Южно-Сибирской ж. д., справедливо требуя с нее три миллиарда двести миллионов рублей, поскольку цикл хозяйственной деятельности, наконец, успешно завершен, танковые полуфабрикаты привезены в Туапсинский порт, а облученные при косметическом ремонте Чудаковских атомных реакторов монтажники собрались идти за молочком в продуктовый магазин, а в карманах у них как не было, так и не прибавилось ни копья.
Между тем, за время этого длительного и многоярусного вексельного обращения произошло множество интересных событий. В Туапсинском порту груз бронированных недоделок (уже после успешного прохождения таможни) вдруг был опознан пограничниками почему-то уже в качестве новейших танков Т-90, и арестован. Оказалось, что эти танки были оформлены в качестве полуфабрикатных исключительно потому, что хотя и прошли обкатку в Челябинском танковом институте, но их орудия не были окончательно пристреляны на Верхнемогильской танковой директрисе.
Тем не менее, в конце той же недели, в ночь с пятницы на субботу, совершенно непонятно каким образом (поскольку все портовые краны как были, так и остались опечатанными) все шестнадцать полуфабрикатных танков Т-90 пропали с таможенного склада и были ошибочно погружены на сухогруз «Товарищ Хо Ши Мин», пришвартованный рядом с теплоходом «Игарка».
Под утро, едва покинув территориальные туапсинские воды, капитан «Хо Ши Мина» вероломно сжег неудобные северо-корейские опознавательные знаки вместе с российским коносаментом, и на мачте сухогруза сам собою взвился флаг Свободной Либерии. Но напрасно юго-восточная военщина, эти порожденные маккартизмом макаки, жадно потирая желтые ладошки под грустную мелодию вальса «На сопках Маньчжурии», поджидали танковый металлолом и с тоской все смотрели в синие просторы рейда города Шанхая. Единственное, что досталось этим макакам - кроме свежего бриза и кругов на воде — это слабый слушок, что перед тем как войти своей таинственной гибелью в Ллойдовский аварийный список судов мирового торгового флота, сухогруз «Товарищ Хо Ши Мин» все же побывал в одном из Бангладешских портов на Индийском океане - или, что гораздо более вероятно, в Пакистанском закрытом городе Ормаре - и пополнил там запасы пресной воды и вяленой трески. Но этой смутной информации было отнюдь не достаточно для китайских банкиров, чтобы раскрыть кредитное письмо (LC), выставленное в качестве финансовой гарантии полуфабрикатной бронетанковой сделки в московском «Престиж-банке».
Слепое действие океанских стихий привело к тому, что г-н Мутрук, пробившись с векселем в зубах на прием к начальнику Южно-Сибирской ж. д., был поднят там на смех. Ему весело сообщили, что на чутком российском рынке ценных бумаг векселя Южно-Сибирской ж. д. в результате успешной экспортной политики настолько упали в цене, что стоят теперь уже не три миллиарда, а три пинка.
Тогда, в полном отчаянии, чтобы все ж таки изыскать средства на прокорм атомных ремонтников, г-н Мутрук опять обратился к своему лучшему другу по парилке Андрею Яковлевичу, который, с присущим ему энтузиазмом тут же запустил обесцененный вексель в еще один цикл хозяйственной деятельности. Ведь, что ни говори, Андрей Яковлевич как никто другой умеет вовремя вовлечь в новый вексельный цикл владельцев такого товара, который можно продать за живые деньги, так необходимые голодным атомным монтажникам для хотя бы одноразового посещения химкинского магазина «Продукты».
А кто лучше знает, что это за товар и где он лежит?
Правильно — это знают Оленька Ланчикова с Венедиктом Васильевичем, которые тогда очень вовремя подвернулись г-ну Детскому в уложенном персидскими коврами кабинете телеписателя Ужимкина.
И не знают, а знали. Поскольку и этот второй вексельный цикл тоже очень успешно завершился месяцев восемь тому назад. Прискакав в родную Новокострому, Оленька всучила обесцененный вексель фирме «Горби и Горби», расположенной на задворках бывшего Архиерейского дома. Эта фирма, бессовестно эксплуатируя чужой нобелевский международный имидж, в тот предзимний период осуществляла магистральные поставки мазута (так называемый «Северный завоз») в Мурашинский район Архангельской области и как раз изыскивала средства для оплаты тарифа по Южно-Сибирской ж. д. А что может быть лучшей проплатой за провоз по железной дороге, чем ее же собственный и подлинный вексель? Так и подумал Клавдий Ульянович Горбич, владелец фирмы «Горби и Горби», и, в полном восторге от удачного совпадения деловых интересов, едва получив вексель, немедленно выдал пять процентов комиссионных черным налом Оленьке, — ей и выцарапывать эти деньги у него не пришлось.
Как только Оленька в обнимку с Венедиктом Васильевичем и с набитыми наличкой кейсами скрылись в очередной раз за новокостромским горизонтом (кстати, гражданин Горбич Клавдий Ульянович до сих пор утверждает, что помимо комиссионных дал прекрасной парочке и немалую подотчетную сумму для передачи непосредственно РСУ-61, расписку же Ланчиковой у него словно корова языком слизнула, но тут уж как суд решит — надо только приговора дождаться), партнеры сразу же выбросили все эти транспортно-радиоактивные глупости из головы.
Вскоре по наколке Южно-Сибирской ж. д. в Новокострому, по следам Ланчиковой и Пыльцова, на фирму «Горби и Горби» заявились господа Детский с Мутруком и стали требовать — от тогда еще находящегося только под подпиской о невыезде Клавдия Ульяновича Горбича — денег на прокорм облученных атомных ремонтников. Но костромские блатари под предводительством положенца Кольки Жгута к тому времени уже взяли управление ИЧП «Горби» в свои руки, вычеркнули фамилию учредителя, и оставили в названии фирмы только кликуху основателя всего этого бардака. Стукнув Детского с Мутруком головами и чуть было не утопив господ посредников в цистерне с бензином, костромские «крышевики»... и т.д. и т.п.
Короче, фальшивый вексель в нашей СНГовии гораздо лучше, чем настоящий, потому что обманутых меньше.
А Оленька и по сей день, любуясь на вексельные брильянты, порой слегка усмехнется, когда вспомнит, как они возлежали тогда в кабинете Ужимкина. Как же рассмешил их тогда известный телеписатель, причем бесплатно, совершенно бесплатно! Едва услышал краем чуткого уха, что срослось дельце и он, нищий телеписатель, скоро получит свои пять посреднических процентов от пяти Оленькиных процентов тут Ужимкина и прорвало. Встал он в протертых носках на персидский ковер, раскрыл одну из тоненьких школьных тетрадок — Ужимкин пишет только в них, причем только в клеточку — это ему большую телеудачу приносит, и прочел вслух юмореску:
— Опер Бурлецкий зашел в гости к соседу по лестничной клетке, заметил, что тот в квартире один, ударил его по затылку кулаком и убил. Порыскав по карманам развешанной на гвоздях одежды, опер Бурлецкий изъял тридцать рублей и три доллара. «Еще один глухой висяк», — огорчился опер.
Оленька из уважения к таланту телеписателя сразу же захихикала, господин Детский фыркнул, а Венедикт Васильевич замечание сделал, чтобы сбить Ужимкина с темы о комиссионных:
— И как только тебя, муд... — начал было Пыльцов, но тут же поправился: — И как только вас, маэстро, с такой лажей на ящик пускают? Зачем оперу Бурлецкому убивать соседа кулаком, когда у него в кобуре табельное оружие?
— Ничего вы, темнота костромская, в телелитературе не понимаете! — возмутился Ужимкин, — Меня на праздничном концерте, посвященном Дню Досмотровых войск, три раза на бис с этой вещью вызывали. А это единственный из всенародных праздников, который напрямую, а не в записи, на всю Россию показывают! Ну как, срослось у вас дельце или нет? На сколько денег договорчик заключаете? — контролирует бизнес телеписатель.
— Подарите мне, пожалуйста, какое-нибудь ваше произведение с автографом, а то у нас в Костроме никто мне не поверит, что я с самим Ужимкиным знакома, — попросила Оленька и даже левую коленку чуть обнажила, незаметно подняв подол синего платья с золотой ниткой, чем и отблагодарила известного телеписателя за бесплатное выступление.
— Долю, дорогой ты мой Ужимкин, получишь сполна, не дрейфь. У нас своего девать некуда, а чужого и даром не надо, — отрезал Пыльцов и добавил с подковыркой, — Неужели у вас на «ящике» все любимцы народа такие жлобы?
Известный телеписатель хотел было что-то возразить, но без тоненькой тетрадки в клетку с написанным в ней телетекстом так и не смог отчетливо сформулировать мысль.
Наглый Пыльцов только перед Ланчиковой, пред белокурой бестией так робеет, что превращается в немтыря. А по натуре Венедикт Васильевич парень будь здоров какой, и со своей Оленькой никогда и нигде не расстается, кроме как в Тузпроме.


Новый захватывающий роман-феерия Сергея Алиханова — “Оленька, Живчик и туз” стал “гвоздем” 109 номера журнала “Континент”, в котором был опубликован впервые, а затем вышел в однотомнике издательства «Терра», а потом в аудиоформате в издательстве "ИДДК".

Роман этот одновременно и пародия на бульварную литературу, и едкая сатира на нашу действительность, и неожиданно провидческое произведение, в финале которого смертоносный самолетик таранит высотное здание некоего могущественного ведомства.
Роман поражает не только своими пророчествами; талантливый автор совершенно непроизвольно угадывает такое, о чем среднестатистический читатель ни из какого другого источника никогда и не узнал бы. Сила алихановского таланта такова, что страницы этой от первого до последнего слова вымышленной истории так и пестрят подлинными фактами и цифрами.

Игорь Виноградов
Главный редактор журнала «Континент»

Роман «Оленька, Живчик и туз» в самом деле замечательный – густой (автора просто распирает от языковых и прочих плюшек, фенек, кунштюков, прибамбасов) очень смешной и злой. Криминальная трагикомедия, феерия-гротеск, плутовской роман: слишком абсурден, чтобы рядом с ним можно было читать «нормальную литературу».

Евгений Лесин
газета «Алфавит»

"На Енисей в сентябрьской дымке гляжу с курейских берегов…" - стихи 2016 года.








***

Эта лестница в Лицее -
центробежной силы взлет! -
вверх все звонче, все яснее,
вниз - к Державину ведет...



*** 

Дотянулся до листа
Записал,
И внезапно так устал -
Век не спал

И заснул, и все забыл
Навсегда.
А потом  тетрадь открыл -
Вроде, да...




***
Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:    
-  Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал  вживую
Господь себя держать,
Но Сыну  - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.


Родив Христа,  Мария стала христианкой. Мать Мария,  кормя младенца Христа, ухаживая за ним,  ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа.
Мария была первой молящейся Христу.




***
От сравнений, от  глаголов зябли,
Грелись шелестением страниц...
И явился золотистый зяблик -
Самая чудесная из птиц! -
Чтоб ершась и прыгая счастливо,
Щебетаньем, уходящим в речь,
Не пугаясь телеобъектива,
От печальных смыслов уберечь.


***
По водам молвы отпусти, отдай, -
Небесами
Полетят слова, и из края в край -
Сами, сами.


Если вне тебя все же есть они,
Значит — дышат.
Наподдай еще, в спину толкани —
Их услышат.

Педалируя до последнего,
До отхода, -
Характерная для посредника
Несвобода.

Понимания, одобрения
Попрошайка,
До листа донес, в то мгновение -
Всё, прощайся...


*** 

Памяти С.С. Сальникова

Ворота не стеняют небосвода.
Жизнь заново научит всем азам:
Для нас нигде ни выхода, ни  входа…
Так на картошку Сальников сказал.



МАКСИМИН ФРАКИЕЦ 

Мы попали в сферу Рима,
И латынь необходима.
За ночь выучить невмочь -
В Придунайском захолустье
Волны века катят к устью
Воду в ступе растолочь.

Стрекозиных радуг крылья,
Запорошит тонкой пылью
Улица вослед шагам.
Триумфальным выйди ходом, 
Вывернись тогда под сводом,
Угрожая: “Аз воздам!”

С говором глухих окраин
Справился, как с братом Каин,
Императорский Сенат.
И подросток безъязыкий
Обозленный, хитрый, дикий, 
Прячет ненависти взгляд.

Придорожного бурьяна
Командир и в стельку пьяный,
Лупит мать, как молотком,
Улиц пыль прибил к подметке,
И кричит, и гвозди в глотке,
Злость впиталась с молоком.

Имя - все что есть в наследстве,
И прошепчет он, как в детстве,
Несколько фракийский фраз.
И пойдет на штурм пустыни,
Легионам на латыни
Дав губительный приказ…

Таинствам моих причастий,
Стал и он тогда причастен,
И в ущербности велик -
В лютой преданности учит,
Всех носителей замучит,
Чтобы извести язык.



***

Держусь за поручень за ржавый -
Обсыпать наледь ни с руки -
Впечатываю шаг державы
В колдобины и бугорки. 

Шрам от крутого поединка
В моем горячечном бреду -
Обледеневшая тропинка
Вдоль по которой я бреду.

Еще хватает мне сноровки
Об лед затылком не упасть.
А по другому к остановке
28-го не попасть.

***
Тот свалил, тот сбил, за всех ни кайся, -
путного не вспомнишь ничего.
Не спасешь из Леты никого,
сам спасайся.

***
Памяти Б. Д.

Печальный взгляд все время вспять:
жизнь бьет ключом, а не понять,
чем  улицы живут чужие. 
В душе закончилась Россия, 
и больше не о чем писать…

***
Сижу у речки на лугу,
Слежу, как бабочки порхают.
А жить в квартире не могу - 
Под вечер ноги опухают.

Я знаю - так не может быть, 
Волна насквозь не пролетает, 
И нас не может погубить.
А сердце колит, и не знает...


У АФИШИ ПО ДОРОГЕ НА ПОЧТУ

Чудный баловень сцены,
И как серафим шестикрыл.
Стал немтырь, как и все мы - 
По случаю голос пропил.

У истоков проекта
Я был — как плюсовку продашь?
Но забудем про это -
Про бред, про голимую фальшь.

Вот словами простыми:
"Здесь для полученья письма
Ты впиши только имя, 
Число я добавлю сама.”

Да, действительно в числах 
Особенной разницы нет.
Впрочем, так же и в смыслах -
Смотри их на тьму ли, на свет…


***
Вдоль улицы, где те же водостоки,
Фасады, камни - в тот же век жестокий.

Идя за ним лет через шестьдесят, 
Я видел в стеклах отраженный взгляд,

Мой прадед поставляет сбрую, седла,
Зажиточно живет, но не оседло.

В горах кипит имперская работа:
В ночь - кавалерия, а по утру - пехота.

Мир так несправедлив и неказист! 
Всё изменить! - решает гимназист.

Для своего марксистского кружка
Способного найдет ученика.

Бунтарская свершилась небылица,
И мой отец уехал из Тифлиса.

Взгляд в прошлое вернулся, полный сглаза -
И вновь корпим над картами Кавказа.

Чугун ворот просел, засов ослаб,
В засадах времени не разобрался штаб...

***
Идет ХХ век, 
И я иду в кино, 
Потом на велотрек
На улице Камо.

Стрелял и отнимал,
Сжимая револьвер, -
И счастье приближал
Революционер.

Пройду Верийский спуск,
И мост через Куру.
Запомню наизусть,
Ни строчки не сотру.

И через двадцать лет
Возникнет смысл иной,
И засияет свет,
Рождаемый строкой.

Пока ж кружится лист,
Шин шелестящий звук, 
И велосипедист
Дает за кругом круг.

Он давит вниз педаль,
Она взлетает вверх,
И приближает даль,
Готовит смену вех...




***
В Дудинке, на поблекшем снимке,
Я ко всему всегда  готов.
На Енисей в сентябрьской дымке
Гляжу с курейских берегов…

В моей поре восьмидесятой,
Пример и образец другим,
Самозабвенности глашатай,
Пишу для каждой стройки гимн,

Сквозь БАМ в колесном перестуке -
Во весь размах во весь простор,
Страна, судьба летят мне в руки,
Давая силы до сих пор.

***
Подняв, как крест, победный красный стяг -
В агитпоход - пусть все еще девятый,
Я направлялся в приполярный мрак, 
Сияньем комсомолии объятый.

Глашатай смысла, я не замолкал,
Мой голос и призывен и свободен:
Вперед! На Север! На лесоповал! 
В десятый раз вернем мы Крест Господень! 


***

Б.А.

Влеком Синаем
И смыслом высшим
Весь мир объять.
В Пути узнаем -
Путь мы ищем
Всегда искать!

В канве скиржалей
Суть начертаний
Там, а не здесь:
Там дым печалей,
Там ветер знаний -
Благая весть.

Там плод, там аспид
Духовных странствий,
Там значим Сфинкс.
А здесь лишь надпись
В пустом пространстве:
Утрачен смысл.

Род уничтожен,
Остался вензель,
Чугун ворот...
И Бог безбожен,
Дух в затрапезе -
Века невзгод.

И без причины,
И без последствий,
Следы потрав,
Лежат руины -
Источник бедствий,
И каждый прав.

Во тьме, во прахе
Колонны, камни,
А в душах страх,
И в вечном страхе
Искать руками,
Нащупать прах.

Растекся в плоскость
Трехмерный символ -
Мой Брат, мой друг! -
Идей обноски:
Сказать спасибо
За вечность мук.

Но в настоящем
Мы слышим все же
В пустыне глас.
Мы смысл обрящем,
Прости нас, Боже!
Помилуй нас!

Годы жизни Ивана Михайловича Алиханова - моего деда.











Рукой моего отца - синими чернилами - цифры.
53 - это сколько лет было деду когда в 1917 году родился мой отец - это цифра 17.
18 лет или 19 - столько лет на снимке моему деду.
Стало быть мой дед родился в 1864 году 2 июля.
Через три года после отмены крепостного права и в год Победы в Первой Кавказской войне.
Дед умер в 62 года в 1927 году - об этом пометки отца справа.
Мой отец стал сиротой в 10 лет.
Бабушка с тремя детьми вышла замуж за Александра Яковлевича Эгнаташвили.

"Где-то край света..." - "Веселые ребята", муз. Валерия Аникеева, слова Сергея Алиханова, 1978 год.


"Где-то край света..." - "Веселые ребята", муз. Валерия Аникеева, слова Сергея Алиханова 1978 год

Со Старым Новым годом!




Со Старым Новым годом!
Когда была Великая Октябрьская Революция?
24 октября по старому стилю.
Праздновали же мы 7-го ноября по новому стилю, но называли именно Великой Октябрьской!
И праздничный день назывался Великого Октября.
Таким образом, Старый новый год надо праздновать РАНЬШЕ, чем Новой год - числа 17-го декабря, а не позже - 13 января, как мы сейчас празднуем - это заметила моя сестра.
Может быть, декрет был опубликован в этот день?
Но традиция сильнее, чем все рассуждения.