Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты" о своем отце - моем деде.

А.Грибанов "История горного дела" -
http://sanychpiter.narod.ru/Who/W-A2.htm
о моем деде -
АЛИХАНОВ Иван Михайлович

в 1889 г. окончил Горный ин-т по 1 разряду, Кавказ, в 1890-95…гг. нефтяные промыслы Торгового Дома "А. Цатурова и Ко", в 1897-1900…гг. з-д Яралова в Тифлисе. Кол. секретарь (1889), тит. советник (1892), кол. асессор (1895), надв. советник (1899).

029
И.М. Алиханов в форме студентов Горного института ( Санкт-Петербург)

030


Из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..." -

ОТЕЦ
«...Он уважать себя заставил
и лучше выдумать не мог».
А. Пушкин


Мой отец Иван Михайлович Алиханов был ниже среднего роста, плотного сложения, приятной, даже красивой внешности, с выразительными карими глазами, темный шатен. Он носил подвернутые кверху, довольно значительные усы и бородку — эспаньолку . Типичный интеллигент своего времени, он имел обширные знания и как инженер, и как гуманитарий. Отец окончил Петербургский университет по специальности горного инженера (фото 29, 30). Вернувшись, он поначалу занялся предпринимательством - приобрел 50% акций адельхановских предприятий, стал совладельцем яраловского чугунолитейного завода. Долгое время на тбилисских улицах встречались чугунные мостики с тротуара на мостовую, а также подвальные решетки, на которых имелась литая надпись «Чугунолитейный завод Яралова и Алиханова».
Отец хорошо играл на фортепиано и почти профессионально пел. Имея не сильный, но отлично поставленный голос, в 1914 году отец даже выступал на сцене Тифлисского оперного театра в теноровых партиях. Он свободно владел французским и немецким языками, был душой общества, непременным тамадой, прекрасным остроумным рассказчиком.
Я помню, как иной раз во время вечернего чаепития отец принимался нам популярно разъяснять какую-либо техническую проблему, рассказывать греческие мифы, иные занимательные истории или либретто оперы, сопровождая его пением наиболее значительных арий.
Наша огромная квартира в Тифлисе находилась в собственном доме отца по адресу: улица Сергиевская 16, (фото 33) и состояла из трех частей: гостевой анфилады из прихожей, гостиной, залы, столовой, библиотеки-кабинета, обращенных в сторону улицы. В сторону широкого балкона и сада были обращены спальни родителей, сестры, детская, комната нашей бонны Китти. Помимо этого были еще две комнаты с отдельным входом, специально для игры в карты.
На моей памяти, в этой квартире жили два брата симпатичных итальянца — Фредерико и Джиджино, представители шоколадной фирмы «Перуджино», которая при меньшевиках имела свое представительство в Тифлисе. За вечерним чаем они развлекали нас, мальчиков, рисуя на своих фирменных бланках автомобили.
Вечером к нам приходили гости, раскладывались два, а иной раз три ломберных столика, чаще всего играли в винт или бридж. Мои тети предпочитали рамс, итальянцы играли в покер с ограниченным «сольтом» или ставкой, для чего имелись специальные фишки из слоновой кости разных цветов и формы, длинные и короткие прямоугольники и кружки. Когда все эти игры закончились, и времена изменились, мы, дети, играли этими фишками в «блошки». После общего чаепития некоторые гости продолжали игру, а другие переходили в залу, где отец любил устраивать импровизированные концерты, усаживал маму за рояль и пел большею частью по-французски.
Нас, детей, конечно же, под надзором Китти, отправляли спать. Перед сном нам надлежало стоя на коленях молиться. Молитва звучала так: «Боженька, милый! Пошли здоровья маме, папе, Китти, Лизе, всем тетям и дядям, во имя отца и сына и святого духа. Аминь!»
Помню грандиозное торжество — день рождения моей мамы еще в старой квартире в ноябре 1922 года. Было много гостей, подарков и множество хризантем. Мы, дети, выучили написанное отцом в честь этого события стихотворение и утром его декламировали:

Милой маме в День рождения

Мы приносим поздравления,

И желаем счастья ей

И счастливых много дней!

Дети, мы тебя так любим,

Никогда не позабудем,

И всю жизнь будем ласкать

Обожаемую мать!

Очевидно, поэтический дар не относился к сильной стороне талантов моего отца.
Чтобы ввести читателя в атмосферу того времени, самый расцвет которого предшествовал моему рождению лет на пять, лучше всего прочесть шутливое стихотворение) моего двоюродного племянника Алика Шахбудагова, который был старше меня лет на пятнадцать, пережил бакинские ужасы и недавно скончался.


Сага об армянских Форсайтах

«Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой».
А. Пушкин

Из дальних странствий возвратясь,

Один богатый господин,

Чтоб не ударить лицом в грязь,

В Тифлис вернулся не один.

Он из немецкой грозной пасти

Увез красавицу жену,

Собачку Пунчик желтой масти

И дочку Лизочку одну. (фото 32)

Их всех встречали на вокзале:

Татузов, Бога и Цако,

А позже, днем, в красивом зале

Текло шампанское «Клико»,

Весь клан могучий Алиханов

Пришел, невестку чтоб почтить,

Под звон наполненных бокалов,

Посплетничать и посудить.

Вот важно в кресле развалился

Сам дядя Костя — патриарх,

Он овдовел, но не женился,

Как наш приезжий вертопрах.

Всю жизнь свою был занят делом,

Открыл в Тифлисе «Санитас»,

Где даже можно было смело

Купить отличный унитаз.

Построил для музшколы зданье,

В котором, это не секрет,

Всем меценатам в назиданье

Висел большой его портрет.

Вот разместились на диване

Все сестры, а числом их пять.

Приехал их любимец Ваня,

Вот будет в нарды с кем играть!

А сестры — Оля и Аннета,

Краса и гордость этих стен,

Меньшие — Соня и Лизетта

И среди них еще — Элен.

У всех сестер свои таланты:

Хозяйкой Оленька слыла,

За Лизой увивались франты,

А Соня модницей была.

В историю вошла Елена,

Среди цехов ее завода,

Трудился честно и бессменно,

Простой отец «вождя народов».

Аннет — супруга генерала,

Гроза детишек и прислуг,

Семью в своих руках держала,

Соседей приводя в испуг.

Со старшими пришла их смена:

Григри, и Кока, и Люси,

Володя, Женичка, Елена...

Всех перечислить не проси.

Мужья здесь были чудных дочек:

Оганов, Саша, Исико.

О них писалось много строчек,

Их знали даже далеко,

Итак, вернувшись из Берлина

В свой двухэтажный особняк,

Зажил без горестей и сплина

Тифлисский знатный мокалак.

Хоть он и не имел работы,

Но покупал жене бижу.

Конечно, были и заботы,

О них я ниже расскажу.

Он думал о продленье рода,

Родил еще двух сыновей.

В обоих чувствовалась порода —

Шумливей не было детей,

Девицу Настю в дом призвали,

С оплатой в 25 рублей.

Вся жизнь была, как в высшем свете.

Какой тут может быть вопрос?

Заботился об этикете

Армянский мажордом Петрос.

А чтобы с улицы плебеи

Не заслоняли бы небес,

Одетый, правда не в ливрею,

В дверях стоял портье Нерсес.

Хотя балов и не давали,

Но без людей дом не пустел,

А чтобы гости не скучали,

Хозяин им романсы пел.

Об «un jeune homme gui vient se pendre

Боюсь неверно написал,

Про девушку au coeur si tendre»

Я в детстве сам его слыхал.

В Коджорах проводили лето,

И ежедневно, в любой час

С балкона было слышно это:

«Я пики, черви, а я пасс».

Ну, словом, жизнь была, как сладость,

Кругом любовь, от всех почет,

Детишки им росли на радость,

А в банке рос текущий счет...

Но все исчезло безвозвратно:

И дом, и счет, портье Нерсес.

Я думаю, что вам понятно,

В силу каких еще чудес.

На этом я кончаю сагу,

Не время отвлекаться вам,

К чему мне зря марать бумагу,

Дальнейшее ты вспомнишь сам.

Из событий моего детства я хорошо помню одно, чрезвычайно взволновавшее нашу семью. Мне тогда было лет пять. Отец поставил детей на колени и вместе с нами начал молиться. В это время, как после смерти Дубровского из повести Пушкина, по квартире рассаживали какие-то злые люди, существующие при всех социальных режимах «шабашкины», и вешали сургучные печати на мебель и картины.
Отец мой, как я уже говорил, унаследовал от деда огромное, по тем временам, состояние. Он был восьмым ребенком. Бездетный брат моего отца Константин был старше его на шестнадцать лет и получил в наследство «лишь» родовое имение в Хидистави и 200 000 рублей. За каждой из дочерей было дано приданого 20 000 рублей. Наконец, у статского советника Михаила Егоровича Алиханова родился еще один сын – мой будущий отец, которого нарекли Иваном, и возложили на него все династические надежды. После смерти деда мой отец получил наследство, в акциях и других активах оцениваемое в 2 миллиона, барский дом в самом фешенебельном районе города Сололаки.
Таким образом, мой отец стал блестящим женихом, в него была влюблена красавица Надя, дочь миллионера Манташева (она даже родила от отца сына — дауна). Но все расстроилось. В Тифлис приехала оперетта. Отец влюбился в «певичку» (так ее презрительно именовали в семье) еврейку Поличку и женился на ней.
Все члены «клана» Алихановых объявили моему будущему отцу бойкот. Когда через год первая жена моего отца Поличка умерла от черной оспы, никто из родственников не пришел с ней проститься. Отец, рассерженный на всех, уехал за границу, где пробыл 8 лет, путешествуя, развлекаясь и играя в нарды, как только для этого представлялась возможность. Во всяком случае, в сохранившихся от тех лет фотографиях, отец мой неизменно снят либо за нардным столиком, либо держащим складные нарды под мышкой.
Однажды, проживая в пансионате в Германии, он решил поухаживать за красавицей, 18-летней горничной, этакой Гретхен, высокого роста, с пепельного оттенка волнистыми волосами, пышной прической и фигурой. При ближайшем знакомстве горничная оказалась дочерью директора школы в городке Гермсдорф, которая завершала свое образование по принятому в их кругу обычаю. После школы, изучения французского и игры на фортепиано, немецкой девушке следовало поработать на ферме — изучить хозяйство, затем послужить в пансионате, обслуживать постояльцев и гостей, овладеть сервировкой. Система образования была направлена на то, чтобы немецкая мама была полностью готова к любым жизненным перипетиям. А жизнь девушки, по немецкой традиции, прослеживалась и планировалась от начала и до конца сразу же после рождения.
После окончания годичной практики в пансионате, ее ждал жених Ганс, с которым они по воскресеньям совершали прогулки. Если моя будущая мама (а это была она) забывала взять с собой бутерброд, то Ганс выражал по этому поводу сожаление и съедал свой бутерброд сам.
Мой отец, к тому времени уже много лет живший в Европе, среди чопорных гостей пансионата получил прозвище Dummer Russe — «сумасшедший русский». На удивление всему табльдоту, наскучив немецкой кухней, мой отец в красной косоворотке жарил в саду пансионата шашлыки.
Расчетливых немцев, в частности, свою будущую жену и ее мать, мой отец поразил широтой жестов, драгоценными подарками, букетами цветов, предупредительностью и вниманием к малейшим пожеланиям. Наконец, на спектакле в берлинском оперном театре в первом ряду мой будущий папа стал на колени, чем окончательно покорил свою любимую, и она согласилась стать его женой (Фото 31). .

Получив согласие, мой отец, наученный горьким опытом (сначала певичка, а потом горничная), сначала фиктивно выдал свою невесту замуж за разорившегося барона фон Гонопа, затем развел их, а только потом сам женился - но уже на баронессе. (Таким образом, фиктивные браки, которые уже в наше время совершались ради «Московской прописки», практиковались еще в 19-ом века – но из-за благородного происхождения).
В 1911 году у моих родителей родилась дочь, точная копия моего отца, названная, по немецкому обычаю тремя именами Елизавета Александра Мария fon Gonop, после чего супруги приехали в Тифлис, где Елизавету крестили еще раз (фото 32), и она имела двойную фамилию — баронесса fon Gonop-Алиханова. Фамилия «Gonop» осталась только на этом документе .
Мая мать - высокая, ростом 167 сантиметров, на пять сантиметров выше папы, красавица баронесса понравилась всем нашим родственникам.
В 1915 году Лилли подарила отцу наследника, которого в честь деда назвали Михаилом, а в феврале 1917 года родился я...
Нам всем прочили блестящее будущее. Но ошибся дед, ошибся мой демократически настроенный отец, который, как впоследствии оказалось, очень сочувствовал революционерам и материально помогал реализации их утопий. Сейчас стало очевидно, что ошиблись Маркс, Энгельс и Ленин, равно как и вся русская интеллигенция...

Однако вернемся в 1923 год. Стояние на коленях и молитвы не принесли успеха. Наша квартира из одиннадцати комнат понравилась Лаврентию Берия, и он вселился в нее, «приватизировав» заодно и нашу мебель. Берия был человек небольшого роста, с пролысиной, ходил в пенсне, носил галифе, косоворотку с поясом. При ходьбе несколько задирал голову.
Этажом выше в трехкомнатной квартире жил сотрудник персидского посольства. Отец ему отказал, и мы вселились в эту квартиру .
Мой наивный, почитывающий Маркса, отец написал прокурору Грузии жалобу на Берию, в которой сетовал на то, что у его семьи отобрали-де не «средства производства» (как это следует по учению основоположников), а мебель, картины, ковры, библиотеку и прочее. Видимо, не знавший еще, что собой представляет Берия, прокурор (если мне не изменяет память, по фамилии Тиканадзе) посчитал реквизицию незаконной. Тем временем, моя очень демократичная мать, считавшая распределение земных благ поровну справедливым деяньем, успела «подружиться» с Ниной — женой Берии, стала учить ее немецкому языку и обмениваться гастрономическими сувенирами (у нас даже одно из блюд получило название «лобио а ля Берия» - разваренная фасоль, которая была так наперчена, что никто из нас есть ее не мог). Мама показала Лаврентию Павловичу резолюцию прокурора. Берия усмехнулся и разрешил забрать кое-что из ненужной ему мебели, чтобы было на чем сидеть, есть и спать, и сказал: «Можете жаловаться на меня дальше. Остальное я оставляю себе».
Тогда на семейном совете было решено пойти к председателю ЦИК Филиппу Махарадзе. Он встретил мою мать очень любезно, осведомился, дома ли супруг и как его здоровье, здоровы ли дети... А в заключение он сказал: «Значит так: муж дома, здоров, дэты дома, ви я вижу прэкрасно виглядитэ, и ви еще жалуетес на Берия?» (фото 34).
Напротив нашего дома в доме № 15 по Сергиевской улице в подвале была устроена тюрьма ЧК, перед подвальными отдушинами, которые выходили на улицу, были установлены деревянные щиты, вдоль которых, сменяя друг друга, круглые сутки ходили часовые. По ночам к дому подъезжал открытый грузовик, в него заталкивались заключенные, которых увозили на расстрел. Лет двадцать пять назад при рытье котлована, было обнаружено место массового захоронения этих несчастных, расстрелянных на обрыве у речки Вере (сейчас на этом месте стоит жилой дом сотрудников университета).
Я помню, что отец выговаривал маме за излишнее любопытство и просил ее не выходить на балкон, и не смотреть на обреченных.
Учитывая, что массовый террор против меньшевиков и интеллигенции уже был раскручен «на полную катушку», не говоря уже о том, мы были семьей бывших капиталистов, следовало оценить мрачное остроумие председателя ЦИК тов. Махарадзе.
Впрочем, Берия недолго довольствовался столь «скромной» квартирой, ему захотелось «улучшить жилищные условия». Он вскоре переехал в специально построенный дом для ответственных работников ЧК на улице Каргановской (в нем и сейчас живут начальники из разных органов), но и там ему было тесновато. Оставив в этой квартире глухонемую сестру и мать, он еще раз переехал во вновь специально для себя отстроенный дом на нашей улице в бывшем садике для глухонемых. Впоследствии там помещался ЦК комсомола Грузии, а сейчас — центр неформальных организаций.
Любопытно, что в газете «Совершенно секретно» в № 9 за 1990 год, вдова Берии Нина Гегечкори сообщает корреспонденту, что в Тифлисе они жили бедно. Нет сомнения, что и остальные ее откровения столь же правдивы.
Переехав, Берия передал нашу квартиру своему заму —чекисту Левану Гогоберидзе, отцу известного кинорежиссера Ланы Гогоберидзе. Вскоре и Леван Гогоберидзе тоже «улучшил свои жилищные условия» и съехал, а потом вскоре был расстрелян, а нашу квартиру занял некто Акимов, женатый на сестре видного деятеля компартии Грузии Шалвы Элиава, который совместно с Орджоникидзе ввел в Грузию Красную Армию и подписал известную телеграмму Ленину: « Над Тифлисом реет Красное знамя...»
Акимов, однако, не успел воплотить свойственное коммунистам заветное желание «улучшить жилищные условия», поскольку наступила пора репрессий, и Берия за короткое время расстрелял всех любителей занимать армянские особняки, как впрочем, и большинство тех, кому эти квартиры и особняки принадлежали.
В конце концов, социальная справедливость восторжествовала и в нашу квартиру водворился детский сад.
Об этих, сменяющих друг друга, гебистских заселениях в наш родовой дом моя дочь Лилли рассказала известному кинорежиссеру Отару Иоселиани, когда она снималась в эпизодах его первого фильма «Жил певчий дрозд».
Много лет спустя, на основе рассказа моей дочери, Иоселиани снял художественный фильм – «Мосты, глава седьмая». Местом съемок этого седьмого фильма Иоселиани как раз и стал наш родовой дом. В кино, как это когда-то было на самом деле - чекисты с семьями, сменяя друг друга, въезжали в нашу просторную квартиру – порой на кухне еще жарилась яичница. Довольные новоселы с удовольствием доедали эту яичницу, предварительно расстреляв тех чекистов, которые незадолго до этого разбили яйца на сковородку.
Этот фильм Иоселиани демонстрировался на кинофестивале в Сан-Франциско, где мне – спустя семьдесят лет! - снова довелось пережить историю моего детства.
Впрочем, высокие руководители коммунистической партии, тогда еще не предвидели для себя столь пагубных последствий, и продолжали повсеместно нарушать декларации и лозунги, под которыми они захватили власть. Сколько же их, шустрых экспроприаторов селилось вокруг нас: Гриша Енукидзе (родственник Авеля), Поликарп Бахтадзе, Шура Манташев, Шатиров, Кочаров. Напротив, в дом № 11 занял родственник Булата Окуджавы - тоже видный коммунист - с сыном Кукури, который был моим товарищем, Еркомаишвили с сыном Володей (он ухаживал за моей сестрой) и двумя дочерьми. В № 17 жил азербайджанский деятель компартии Гаджинский с многочисленным семейством, за углом, на улице Энгельса, жил хромой красавец Саша Гегечкори, на Лермонтовской улице жил еще один видный деятель Иванов-Кавказский...
Кажется, никому из первых коммунистов Грузии, кроме Филиппа Махарадзе и Миха Цхакая, который переселился в Москву и впоследствии стал нашим соседом в «большом сером доме на набережной», не пришлось умереть своей смертью. Еркомаишвили, когда за ним пришли чекисты, застрелился. Кочаров — повесился на спинке кровати, Гаджинский повесился в тюрьме на подтяжках (возможно, не без чужой помощи), некоторые погибли в автокатастрофах, вероятнее всего, подстроенных, большинство из них расстрелял Берия...
Уже в наши дни молодежь Грузии взорвала могилу Ф. Махарадзе, замешанного в убийстве Ильи Чавчавадзе... Даже праха ни от кого не осталось. Впрочем, возможно, где-то в колумбарии осталась урна с прахом Миха Цхакая, который знал Ленина лично. Осталась ли?.. Страшная судьба быть экспроприатором и террористом, расстрелянным своими же партийными «товарищами», ими же реабилитированным и, в конце концов, забытым своим народом…

Вернемся к рассказу о моем отце Иване Михайловиче Алиханове.
Вернувшись в Тифлис, он получил звание «мокалака», которое давалось царским правительством знатным тифлисским армянам и значило буквально «принадлежащий городу». Вскоре мой отец вошел в директорат Тифлисского Императорского Русского Музыкального общества – он есть на общем снимке среди членов этого общества

010
Дирекция Тифлисского Императорского Русского Музыкального общества - дед сидит третий слева-направо - далее, рядом с ним его старший брат Константин.

- и стал меценатствовать, установил ряд стипендий талантливым молодым музыкантам, и даже пытался петь на сцене оперного театра.
Однажды, много лет спустя, когда в качестве фотографа от Общества культурных связей с заграницей (ГОКС), я пришел в тифлисскую консерваторию снимать класс профессора Шульгиной, она спросила меня: «Нельзя ли приобрести фотографии для класса?» Я ответил, что следует обратиться в ГОКС и спросить Алиханова. Тогда она поинтересовалась, не знал ли я такого Ивана Михайловича и его очаровательную супругу. Когда выяснилось, что я их сын, она необычайно оживилась и велела своим студентам позвать профессора Тулашвили. Обе старушки с умилением вспоминали то время, когда они были стипендиатками моего отца...
Но вот произошла революция, и мой отец стал работать в консерватории бухгалтером.
Порода Алихановых была крепкой. Из всех детей только тетя Мария Беренс - из-за горя по поводу безвременной гибели на 1-ой мировой войне своего младшего сына - умерла относительно рано, остальные доживали лет до восьмидесяти. Но мой отец, заболев туберкулезом в 1926 году, оказался, по приговору врачей, безнадежен. Конечно, у него сохранилось, с теперешней моей точки зрения, немало нажитого добра, но, став внезапно беднее в 10 тысяч раз, он стал скуп и раздражителен... Перед ним стояла неразрешимая проблема - трое детей, непрактичная, не имеющая никакой специальности жена и совершенно непредсказуемая перспектива... Он сдал одну изолированную комнату в нашей квартире новому жильцу Александру Яковлевичу Эгнаташвили.
Зимой 1926 года к нам в гости из Германии приехала мамина младшая сестра Эльза. Она была крупная, но в отличие от мамы, весьма некрасивая. Муж ее был врач. Детей у них не было. Оценив ситуацию в нашей семье, она предложила моей старшей сестре Лизе переехать к ней в Германию. Мама с радостью согласилась, что впоследствии, долгое время, среди родственников вменялось ей в вину. Так моя сестра Лизочка оказалась в Германии в качестве прислуги родной тети.
17 марта 1927 года мой отец скончался и был похоронен на кладбище Ходживанк рядом со своей первой женой.
полная оцифровка книги -
https://www.libfox.ru/484858-ivan-alihanov-dney-minuvshih-anekdoty.html

"Вексельное обращение" - глава из романа "Оленька, Живчик и туз".




С Игорем Ивановичем Виноградовым - Главным редактором "Континента".

4.

Зачем шельма Оленька Ланчикова, имея в ближайшей же перспективе решающий, скажем прямо, сексуальный контакт с охмуряемым Основным Диспетчером, берет с собой на прием влюбленного в нее с детских лет коротышку Пыльцова? Ведь это же не в первый и не во второй раз в самый ответственный момент Венедикту Васильевичу ревнивая кровь в голову шибает! По другому и не было никогда — Пыльцова хлебом не корми, а дай только устроить омерзительную сцену — будто ему наплевать на все в мире деньги, мужская честь ему дороже!
Но только тот, кто в деловых раскладах ничего не сечет, может подумать, что Оленьке помешал Венедикт Васильевич. А что получилось бы, зайди она в кабинет к тому же господину Фортепьянову без невзрачного на поверхностный взгляд напарника? Ведь тогда Оленьку ни у кого отбивать не нужно, она сама, в синем платье с золотым люрексом вроде Снегурочки заявилась, и знатному тузовику всего-то и делов — зипер спустить, да за волосы красавицу пригнуть. Ан, нет, не тут-то было! Оленька не дура, она при каком-никаком, но кавалере, без соперничества ее не возьмешь.

Поэтому Рор Петрович и стал заливаться соловьем про тузопроводы. А кто издалека начал, тот не скоро кончит.

Collapse )

С Рождеством Христовым! Счастья! Здоровья! Удачи!



С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОВЫМ!

Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:
- Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал вживую
Господь себя держать,
Но Сыну - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.

Родив Христа, Мария стала христианкой.
Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа. Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.

С Рождеством Христовым! Счастья! Здоровья! Удачи!



***
Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:
- Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал вживую
Господь себя держать,
Но Сыну - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.


Родив Христа, Мария стала христианкой.
Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа. Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.

“Оленька, Живчик и туз” - роман - глава о вексельном ображении.












Зачем шельма Оленька Ланчикова, имея в ближайшей же перспективе решающий, скажем прямо, сексуальный контакт с охмуряемым Основным Диспетчером, берет с собой на прием влюбленного в нее с детских лет коротышку Пыльцова? Ведь это же не в первый и не во второй раз в самый ответственный момент Венедикту Васильевичу ревнивая кровь в голову шибает! По другому и не было никогда — Пыльцова хлебом не корми, а дай только устроить омерзительную сцену — будто ему наплевать на все в мире деньги, мужская честь ему дороже!
Но только тот, кто в деловых раскладах ничего не сечет, может подумать, что Оленьке помешал Венедикт Васильевич. А что получилось бы, зайди она в кабинет к тому же господину Фортепьянову без невзрачного на поверхностный взгляд напарника? Ведь тогда Оленьку ни у кого отбивать не нужно, она сама, в синем платье с золотым люрексом вроде Снегурочки заявилась, и знатному тузовику всего-то и делов — зипер спустить, да за волосы красавицу пригнуть. Ан, нет, не тут-то было! Оленька не дура, она при каком-никаком, но кавалере, без соперничества ее не возьмешь. Поэтому Рор Петрович и стал заливаться соловьем про тузопроводы. А кто издалека начал, тот не скоро кончит.
Выходя из кабинета Фортепьянова за автомобильной аптечкой, господин Пыльцов наверняка знал, что назад он больше не вернется — его роль сыграна. На пороге кабинета Венедикт Васильевич остановил и толкнул в грудь устремившегося в открытую дверь очередного тузопросителя:
— Там еще занято! — сказал он и, досадуя на свое второстепенное положение, пошел к лифту.
За те двенадцать минут, которые ему удалось пробыть возле главного вентиля России, ожидающих в приемной еще прибавилось. Венедикт Васильевич высокомерно прошел мимо Агрономов и Химиков, то бишь директоров предприятий и комбинатов. А зря он опять не посмотрел на людей!
Как только новокостромские аферисты прорвались к Основному Диспетчеру, из скопления тузопросителей выделился малозаметный человек с пухлым портфелем и устремился к бесплатному телефону, стоящему на каждом тузпромовском этаже.
— Игорь Дмитриевич! — зашептал он, как только сняли трубку. — Негодяи здесь! Я их только что встретил!
— Быть такого не может!
— Да, да! Они здесь, в Тузпроме! Заявились, как к себе домой, шныряют по кабинетам. Только что к Главному проскользнули! Мы их по всей стране ищем, а они на приеме у Рора Петровича!
— Неужели сам господин Фортепьянов их принял?
— А как же — первым делом! Я третий час в очереди сижу, а они шасть — и в дамках. Руки чешутся у хищницы Ланчиковой белобрысый клок выдрать!
— Без меня на них не нападай! Ты слышишь, Андрей Яковлевич?!
— Конечно, слышу.
— Задержи подонков! Во что бы ни стало! Через сорок пять минут я буду! — и Игорь Дмитриевич Мутрук бросил трубку.
Андрей Яковлевич поспешил в приемную.
— Блондинка с мальчиком еще там? — спросил он у очереди.
Несколько человек понуро кивнули. А через десять минут из кабинета вышел Пыльцов, горделиво вздернул голову и опять не заметил господина Детского, который спрятался за спинами очередников и прикрылся портфелем.
Венедикт Васильевич уехал вниз, Андрей Яковлевич поспешил за ним на другом лифте, и мимо пенящегося устья рукотворной реки, ниспадающей водопадами с беломраморных этажей, выбежал к автомобильной стоянке. Он увидел Пыльцова, который, озираясь, подошел к грязному «Ауди», открыл багажник, порылся, достал оттуда маленький ящичек с красным крестом на крышке, подумал о чем-то, швырнул аптечку обратно, с отвращением захлопнул багажник, сел на водительское место, но мотора заводить не стал.
«Все нормально! Сейчас Игорь Дмитриевич примчится с ребятами, и будем этих аферистов сажать на колья!» — прикинул ход дальнейших событий господин Детский, вернулся в гигантский тузпромовский холл и под успокаивающий шум фонтанов стал следить за развитием событий.
Помощник и банный друг Игоря Дмитриевича Мутрука - Генерального директора Атомного Ремонтно-Строительного Управления (РСУ-61), господин Детский попал в нежные, тогда еще не на каждом пальчике украшенные брильянтами руки Оленьки примерно год назад. Тут же счастливо выяснилось, что у Детского с Ланчиковой множество общих знакомых, и не просто множество, а практически все. Какую бы значительную фамилию ни называла Оленька, показывая Андрею Яковлевичу свои всеобъемлющие связи в российском деловом и научном мире, начиная от действующего директора Чудаковскай атомной электростанции (АЭС) господина Куропаткина Алексея Пинхасовича или от всамделишного академика, исключительную умницу и фанатика авиамоделиста Валерия Валерьевича Бобылева, создателя всей серии знаменитых ракет СС (за исключением гиммлеровских войсковых спецсоединений), и вплоть до главного лесоруба Звездиловского охотхозяйства мурашинского самородка Василия Зобова, не говоря уже о банковских, нефтяных и самых широких торговых кругах — всех господин Детский знал лично. Просто на удивление. Кстати, та первая встреча тоже произошла не в каком-нибудь чахлом скверике, а непосредственно в «Центратомсоюзе», в кабинете телеписателя Виссариона Ужимкина, по бедности подрабатывающего на пиаре в атомной промышленности.
читать
В тот промозглый осенний день Оленька ворковала, словно ангорская кошечка и, жеманясь, называла господину Детскому фамилию за фамилией, принадлежавшие лицам, которые определяют ход жизни в российских губернаторствах. А всезнайка Андрей Яковлевич к каждой фамилии тут же добавлял имя и отчество, а также коротенькую, но очень емкую характеристику баньки, в которой он с этим лицом парился. Таким образом, с самого начала знакомства с Оленькой господин Детский проявил себя в высшей степени чистоплотным человеком.
У них вроде игры какой получилось:
— Ферапонтов, — нежно просюсюкала Оленька.
— Рэм Яковлевич, — тотчас назвал Детский имя и отчество бизнесмена и добавил, — Шурует в Иркутске, а дочка учится в Стенфордском университете, на третий курс медицинского факультета перешла. В брата его Генриха недавно стреляли из двух автоматов, всю охрану перебили, а он как огурчик, опять окатышами Мипуйлинского ГОКа торгует. Доложу я вам, Оленька, что мы с Рэмом Яковлевичем баньку по-черному возродили. И поверьте моему слову — есть в этом особый сибирский шарм! Выбежишь на снег и от чистоты воздуха взлетаешь, словно шар из рук синоптиков, и — бултых в прорубь! Жаль, что вы, красавица моя, дама — искренне жаль! Сводил бы я вас туда...
— А Слюдяник? — улыбнулась Ланчикова.
— Вова! Вова Сергеевич! Челябинский человек — феррохромами занят. Солидный дядя, финскую сауну обожает, а полного имени нет как нет, — эхом отозвался Детский, а в какой-то момент упомянул и еще одного банного знакомца, — Бобылев (Да-да! Тот самый Бобылев!)
— Неужели вы Действительного члена Валерия Валерьевича Бобылева, который в кирпичном гараже обитает, имеете в виду? — поразилась Ланчикова.
— Разумеется его, а кого же еще? Хотя моется академик Бобылев не часто, раз в три-четыре месяца, но зато как моется! Трешь ему спину, трешь, парку поддашь, опять трешь, уж сил нет никаких, а он еще требует. Но вы то, Оленька, как с ним знакомы? Ведь академик Бобылев — птица редчайшая.
— Я с Валерием Валерьевичем тысячу лет дружна! Он и соперник мой, и учитель. Помню, еще на юношеских соревнованиях в Саратове, откуда не возьмись, сильный ветер поднялся, вихрь закружился, а как раз модель планера, склеенная академиком, была в полете. Ну и сдунуло самолетик ветром в овраг, Бобылев в слезы — редкой непосредственности человек. А тут я следом свою модельку запускаю, и на целых шесть с половиной секунд самого Бобылева обогнала. Никто глазам своим не поверил!
— Вот это победа! Поздравляю от чистого сердца! — восхитился Детский.
— Да и сейчас я с Валерием Валерьевичем самые теплые отношения поддерживаю. Недавно послала к нему мурашинского самородка Васю Зобова. Думаю, пусть ученый обмакнется в народ — ему полезно будет. А то у бедного академика одна наука на уме, того и гляди свихнется. Все его по каким-то закуткам тянет…
— А вы, Оленька, офис академика Бобылева знаете?
— «Ремонт босоножек», что ли? — уточнила красавица.
— Вы и там бывали? Вот удивительно! Как же вы отыскали всамделишного академика в такой дыре?
— Триандафилиди! — вместо ответа проверила Оленька господина Детского в последний раз.
— Рафаил Багирович — отец у него грек, но зато мать армянка. Пол-Вологды уже скупил, но года не пройдет — он весь вологодский край к рукам приберет — помяните мое слово!
— Мы с вами одного поля ягоды, Андрей Яковлевич! Надо бы нам с вами какое-нибудь дело провернуть, — сразу предложила тогда Ланчикова.
- Пять процентов в любом случае мои! — напомнил телеписатель Ужимкин, в «Центратомсоюзовском» кабинете которого, уютно уложенном пенорезиной и коврами, и происходил тот памятный разговор.
Проникшись друг к другу симпатией, а главное - полным доверием, Детский с Ланчиковой послали телеписателя Ужимкина за пивом, и пока тот бегал в ларек, тут же договорились о совместном бизнесе.
Вот его замысловатая суть.
Южно-Сибирская железная дорога перевезла из города Верхняя Могила в черноморский порт Туапсе стратегические грузы — танковые полуфабрикаты, которые никак не продашь, пока их поближе к заграничному покупателю не подвезешь. Владелец грузов, полуфабрикатный танковый завод, несомненно, со временем заплатит Южно-Сибирской ж. д. за провоз бронетехники. Но произведет он эту проплату, как только получит деньги за полуфабрикаты от миролюбивого индо-китайского народа, с нетерпением ожидающего танковый металлолом и выставившего по своей наивности и прекраснодушию гарантийное кредитное письмо (LC) на счет танкового завода в московском «Престиж-банке». Верхнемогильский танковый завод (вернее индивидуальное частное предприятие «Амурский тигр», действующее от имени этого завода) действительно собирался заплатить Южно-Сибирской ж. д., которая в противном случае в следующий раз не повезет полуфабрикатную танковую продукцию. Поэтому, едва бронированные недоделки оказались в Туапсинском порту, прямо перед их погрузкой на теплоход «Игарка» сообразительное руководство Южно-Сибирской ж. д. смело выпустило вексель, обеспеченный уже произведенными перевозками, номиналом в три миллиарда двести миллионов рублей (по курсу на тот период — один миллион четыреста тысяч у. е.). Этим векселем Южно-Сибирская ж. д. расплатилась с Чудаковской АЭС по долгам за электричество, истраченное на перевозку пресловутых полуфабрикатов. Господин же Куропаткин, директор Чудаковской АЭС, с которым г. Детский неоднократно парился и в Москве и в Верхней Могиле, этим же самым векселем — поскольку живых денег у бизнесменов нет и не предвидится — расплатился за косметический ремонт означенной Чудаковской АЭС, произведенный опять же в долг — не взрываться же ей на чернобыльский манер! — со специализированным управлением РСУ-61. А генеральный директор РСУ-61 — это как раз тот самый Игорь Дмитриевич Мутрук, которому г. Детский сильным шепотом сообщил из Тузпрома, что в предбаннике господина Фортепьянова он случайно встретил натуральную блондинку Оленьку и ее плюгавого, но очень пушистого партнера. Дело ведь не только в том, что Игорь Дмитриевич Мутрук Генеральный директор РСУ-61, в котором до сих пор – на удивление! – работают 6132 монтажника, и господин с пухлым портфелем, профессиональный посредник Андрей Яковлевич Детский – старые и близкие друзья. Дело еще и в том, что помимо чисто дружеских отношений господин Детский добровольно и самым ревностным образом подыскивает Игорю Дмитриевичу Мутруку выгодные подряды.
В результате этой бескорыстной и одновременно деловой дружбы все 6132 монтажника РСУ-61, пять месяцев денно и нощно прошпаклевав стены и прокрасив масляной краской трубопроводы в радиоактивных секторах Чудаковской АЭС, вместо зарплаты получили вексель на три миллиарда двести тысяч рублей, выпущенный Южно-Сибирской ж. д. Поскольку ценную бумагу не разрежешь на шесть тысяч сто тридцать два кусочка и не купишь на эти кусочки даже чапчаховской ливерной колбаски, то РСУ-61 предъявило вексель к оплате Южно-Сибирской ж. д., справедливо требуя с нее три миллиарда двести миллионов рублей, поскольку цикл хозяйственной деятельности, наконец, успешно завершен, танковые полуфабрикаты привезены в Туапсинский порт, а облученные при косметическом ремонте Чудаковских атомных реакторов монтажники собрались идти за молочком в продуктовый магазин, а в карманах у них как не было, так и не прибавилось ни копья.
Между тем, за время этого длительного и многоярусного вексельного обращения произошло множество интересных событий. В Туапсинском порту груз бронированных недоделок (уже после успешного прохождения таможни) вдруг был опознан пограничниками почему-то уже в качестве новейших танков Т-90, и арестован. Оказалось, что эти танки были оформлены в качестве полуфабрикатных исключительно потому, что хотя и прошли обкатку в Челябинском танковом институте, но их орудия не были окончательно пристреляны на Верхнемогильской танковой директрисе.
Тем не менее, в конце той же недели, в ночь с пятницы на субботу, совершенно непонятно каким образом (поскольку все портовые краны как были, так и остались опечатанными) все шестнадцать полуфабрикатных танков Т-90 пропали с таможенного склада и были ошибочно погружены на сухогруз «Товарищ Хо Ши Мин», пришвартованный рядом с теплоходом «Игарка».
Под утро, едва покинув территориальные туапсинские воды, капитан «Хо Ши Мина» вероломно сжег неудобные северо-корейские опознавательные знаки вместе с российским коносаментом, и на мачте сухогруза сам собою взвился флаг Свободной Либерии. Но напрасно юго-восточная военщина, эти порожденные маккартизмом макаки, жадно потирая желтые ладошки под грустную мелодию вальса «На сопках Маньчжурии», поджидали танковый металлолом и с тоской все смотрели в синие просторы рейда города Шанхая. Единственное, что досталось этим макакам - кроме свежего бриза и кругов на воде — это слабый слушок, что перед тем как войти своей таинственной гибелью в Ллойдовский аварийный список судов мирового торгового флота, сухогруз «Товарищ Хо Ши Мин» все же побывал в одном из Бангладешских портов на Индийском океане - или, что гораздо более вероятно, в Пакистанском закрытом городе Ормаре - и пополнил там запасы пресной воды и вяленой трески. Но этой смутной информации было отнюдь не достаточно для китайских банкиров, чтобы раскрыть кредитное письмо (LC), выставленное в качестве финансовой гарантии полуфабрикатной бронетанковой сделки в московском «Престиж-банке».
Слепое действие океанских стихий привело к тому, что г-н Мутрук, пробившись с векселем в зубах на прием к начальнику Южно-Сибирской ж. д., был поднят там на смех. Ему весело сообщили, что на чутком российском рынке ценных бумаг векселя Южно-Сибирской ж. д. в результате успешной экспортной политики настолько упали в цене, что стоят теперь уже не три миллиарда, а три пинка.
Тогда, в полном отчаянии, чтобы все ж таки изыскать средства на прокорм атомных ремонтников, г-н Мутрук опять обратился к своему лучшему другу по парилке Андрею Яковлевичу, который, с присущим ему энтузиазмом тут же запустил обесцененный вексель в еще один цикл хозяйственной деятельности. Ведь, что ни говори, Андрей Яковлевич как никто другой умеет вовремя вовлечь в новый вексельный цикл владельцев такого товара, который можно продать за живые деньги, так необходимые голодным атомным монтажникам для хотя бы одноразового посещения химкинского магазина «Продукты».
А кто лучше знает, что это за товар и где он лежит?
Правильно — это знают Оленька Ланчикова с Венедиктом Васильевичем, которые тогда очень вовремя подвернулись г-ну Детскому в уложенном персидскими коврами кабинете телеписателя Ужимкина.
И не знают, а знали. Поскольку и этот второй вексельный цикл тоже очень успешно завершился месяцев восемь тому назад. Прискакав в родную Новокострому, Оленька всучила обесцененный вексель фирме «Горби и Горби», расположенной на задворках бывшего Архиерейского дома. Эта фирма, бессовестно эксплуатируя чужой нобелевский международный имидж, в тот предзимний период осуществляла магистральные поставки мазута (так называемый «Северный завоз») в Мурашинский район Архангельской области и как раз изыскивала средства для оплаты тарифа по Южно-Сибирской ж. д. А что может быть лучшей проплатой за провоз по железной дороге, чем ее же собственный и подлинный вексель? Так и подумал Клавдий Ульянович Горбич, владелец фирмы «Горби и Горби», и, в полном восторге от удачного совпадения деловых интересов, едва получив вексель, немедленно выдал пять процентов комиссионных черным налом Оленьке, — ей и выцарапывать эти деньги у него не пришлось.
Как только Оленька в обнимку с Венедиктом Васильевичем и с набитыми наличкой кейсами скрылись в очередной раз за новокостромским горизонтом (кстати, гражданин Горбич Клавдий Ульянович до сих пор утверждает, что помимо комиссионных дал прекрасной парочке и немалую подотчетную сумму для передачи непосредственно РСУ-61, расписку же Ланчиковой у него словно корова языком слизнула, но тут уж как суд решит — надо только приговора дождаться), партнеры сразу же выбросили все эти транспортно-радиоактивные глупости из головы.
Вскоре по наколке Южно-Сибирской ж. д. в Новокострому, по следам Ланчиковой и Пыльцова, на фирму «Горби и Горби» заявились господа Детский с Мутруком и стали требовать — от тогда еще находящегося только под подпиской о невыезде Клавдия Ульяновича Горбича — денег на прокорм облученных атомных ремонтников. Но костромские блатари под предводительством положенца Кольки Жгута к тому времени уже взяли управление ИЧП «Горби» в свои руки, вычеркнули фамилию учредителя, и оставили в названии фирмы только кликуху основателя всего этого бардака. Стукнув Детского с Мутруком головами и чуть было не утопив господ посредников в цистерне с бензином, костромские «крышевики»... и т.д. и т.п.
Короче, фальшивый вексель в нашей СНГовии гораздо лучше, чем настоящий, потому что обманутых меньше.
А Оленька и по сей день, любуясь на вексельные брильянты, порой слегка усмехнется, когда вспомнит, как они возлежали тогда в кабинете Ужимкина. Как же рассмешил их тогда известный телеписатель, причем бесплатно, совершенно бесплатно! Едва услышал краем чуткого уха, что срослось дельце и он, нищий телеписатель, скоро получит свои пять посреднических процентов от пяти Оленькиных процентов тут Ужимкина и прорвало. Встал он в протертых носках на персидский ковер, раскрыл одну из тоненьких школьных тетрадок — Ужимкин пишет только в них, причем только в клеточку — это ему большую телеудачу приносит, и прочел вслух юмореску:
— Опер Бурлецкий зашел в гости к соседу по лестничной клетке, заметил, что тот в квартире один, ударил его по затылку кулаком и убил. Порыскав по карманам развешанной на гвоздях одежды, опер Бурлецкий изъял тридцать рублей и три доллара. «Еще один глухой висяк», — огорчился опер.
Оленька из уважения к таланту телеписателя сразу же захихикала, господин Детский фыркнул, а Венедикт Васильевич замечание сделал, чтобы сбить Ужимкина с темы о комиссионных:
— И как только тебя, муд... — начал было Пыльцов, но тут же поправился: — И как только вас, маэстро, с такой лажей на ящик пускают? Зачем оперу Бурлецкому убивать соседа кулаком, когда у него в кобуре табельное оружие?
— Ничего вы, темнота костромская, в телелитературе не понимаете! — возмутился Ужимкин, — Меня на праздничном концерте, посвященном Дню Досмотровых войск, три раза на бис с этой вещью вызывали. А это единственный из всенародных праздников, который напрямую, а не в записи, на всю Россию показывают! Ну как, срослось у вас дельце или нет? На сколько денег договорчик заключаете? — контролирует бизнес телеписатель.
— Подарите мне, пожалуйста, какое-нибудь ваше произведение с автографом, а то у нас в Костроме никто мне не поверит, что я с самим Ужимкиным знакома, — попросила Оленька и даже левую коленку чуть обнажила, незаметно подняв подол синего платья с золотой ниткой, чем и отблагодарила известного телеписателя за бесплатное выступление.
— Долю, дорогой ты мой Ужимкин, получишь сполна, не дрейфь. У нас своего девать некуда, а чужого и даром не надо, — отрезал Пыльцов и добавил с подковыркой, — Неужели у вас на «ящике» все любимцы народа такие жлобы?
Известный телеписатель хотел было что-то возразить, но без тоненькой тетрадки в клетку с написанным в ней телетекстом так и не смог отчетливо сформулировать мысль.
Наглый Пыльцов только перед Ланчиковой, пред белокурой бестией так робеет, что превращается в немтыря. А по натуре Венедикт Васильевич парень будь здоров какой, и со своей Оленькой никогда и нигде не расстается, кроме как в Тузпроме.


Новый захватывающий роман-феерия Сергея Алиханова — “Оленька, Живчик и туз” стал “гвоздем” 109 номера журнала “Континент”, в котором был опубликован впервые, а затем вышел в однотомнике издательства «Терра», а потом в аудиоформате в издательстве "ИДДК".

Роман этот одновременно и пародия на бульварную литературу, и едкая сатира на нашу действительность, и неожиданно провидческое произведение, в финале которого смертоносный самолетик таранит высотное здание некоего могущественного ведомства.
Роман поражает не только своими пророчествами; талантливый автор совершенно непроизвольно угадывает такое, о чем среднестатистический читатель ни из какого другого источника никогда и не узнал бы. Сила алихановского таланта такова, что страницы этой от первого до последнего слова вымышленной истории так и пестрят подлинными фактами и цифрами.

Игорь Виноградов
Главный редактор журнала «Континент»

Роман «Оленька, Живчик и туз» в самом деле замечательный – густой (автора просто распирает от языковых и прочих плюшек, фенек, кунштюков, прибамбасов) очень смешной и злой. Криминальная трагикомедия, феерия-гротеск, плутовской роман: слишком абсурден, чтобы рядом с ним можно было читать «нормальную литературу».

Евгений Лесин
газета «Алфавит»

"На Енисей в сентябрьской дымке гляжу с курейских берегов…" - стихи 2016 года.








***

Эта лестница в Лицее -
центробежной силы взлет! -
вверх все звонче, все яснее,
вниз - к Державину ведет...



*** 

Дотянулся до листа
Записал,
И внезапно так устал -
Век не спал

И заснул, и все забыл
Навсегда.
А потом  тетрадь открыл -
Вроде, да...




***
Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Божественный младенец
Родился и растет.
Молясь ему, надеясь,
В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -
Еси на небеси! -
К нему же обращаясь:    
-  Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,
Пока горит звезда.
Мать с Сыном лишь на время,
Он с нами навсегда.

Марии дал  вживую
Господь себя держать,
Но Сыну  - не в иную,
А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем -
Лишь тридцать три годка.
Он прозревал младенцем
Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна -
И Сына не сберечь,
Все-все что сокровенно,
Вдруг облекая в речь.


Родив Христа,  Мария стала христианкой. Мать Мария,  кормя младенца Христа, ухаживая за ним,  ему же - Христу и молилась. Она была обращена в христианство самим рождением Христа.
Мария была первой молящейся Христу.




***
От сравнений, от  глаголов зябли,
Грелись шелестением страниц...
И явился золотистый зяблик -
Самая чудесная из птиц! -
Чтоб ершась и прыгая счастливо,
Щебетаньем, уходящим в речь,
Не пугаясь телеобъектива,
От печальных смыслов уберечь.


***
По водам молвы отпусти, отдай, -
Небесами
Полетят слова, и из края в край -
Сами, сами.


Если вне тебя все же есть они,
Значит — дышат.
Наподдай еще, в спину толкани —
Их услышат.

Педалируя до последнего,
До отхода, -
Характерная для посредника
Несвобода.

Понимания, одобрения
Попрошайка,
До листа донес, в то мгновение -
Всё, прощайся...


*** 

Памяти С.С. Сальникова

Ворота не стеняют небосвода.
Жизнь заново научит всем азам:
Для нас нигде ни выхода, ни  входа…
Так на картошку Сальников сказал.



МАКСИМИН ФРАКИЕЦ 

Мы попали в сферу Рима,
И латынь необходима.
За ночь выучить невмочь -
В Придунайском захолустье
Волны века катят к устью
Воду в ступе растолочь.

Стрекозиных радуг крылья,
Запорошит тонкой пылью
Улица вослед шагам.
Триумфальным выйди ходом, 
Вывернись тогда под сводом,
Угрожая: “Аз воздам!”

С говором глухих окраин
Справился, как с братом Каин,
Императорский Сенат.
И подросток безъязыкий
Обозленный, хитрый, дикий, 
Прячет ненависти взгляд.

Придорожного бурьяна
Командир и в стельку пьяный,
Лупит мать, как молотком,
Улиц пыль прибил к подметке,
И кричит, и гвозди в глотке,
Злость впиталась с молоком.

Имя - все что есть в наследстве,
И прошепчет он, как в детстве,
Несколько фракийский фраз.
И пойдет на штурм пустыни,
Легионам на латыни
Дав губительный приказ…

Таинствам моих причастий,
Стал и он тогда причастен,
И в ущербности велик -
В лютой преданности учит,
Всех носителей замучит,
Чтобы извести язык.



***

Держусь за поручень за ржавый -
Обсыпать наледь ни с руки -
Впечатываю шаг державы
В колдобины и бугорки. 

Шрам от крутого поединка
В моем горячечном бреду -
Обледеневшая тропинка
Вдоль по которой я бреду.

Еще хватает мне сноровки
Об лед затылком не упасть.
А по другому к остановке
28-го не попасть.

***
Тот свалил, тот сбил, за всех ни кайся, -
путного не вспомнишь ничего.
Не спасешь из Леты никого,
сам спасайся.

***
Памяти Б. Д.

Печальный взгляд все время вспять:
жизнь бьет ключом, а не понять,
чем  улицы живут чужие. 
В душе закончилась Россия, 
и больше не о чем писать…

***
Сижу у речки на лугу,
Слежу, как бабочки порхают.
А жить в квартире не могу - 
Под вечер ноги опухают.

Я знаю - так не может быть, 
Волна насквозь не пролетает, 
И нас не может погубить.
А сердце колит, и не знает...


У АФИШИ ПО ДОРОГЕ НА ПОЧТУ

Чудный баловень сцены,
И как серафим шестикрыл.
Стал немтырь, как и все мы - 
По случаю голос пропил.

У истоков проекта
Я был — как плюсовку продашь?
Но забудем про это -
Про бред, про голимую фальшь.

Вот словами простыми:
"Здесь для полученья письма
Ты впиши только имя, 
Число я добавлю сама.”

Да, действительно в числах 
Особенной разницы нет.
Впрочем, так же и в смыслах -
Смотри их на тьму ли, на свет…


***
Вдоль улицы, где те же водостоки,
Фасады, камни - в тот же век жестокий.

Идя за ним лет через шестьдесят, 
Я видел в стеклах отраженный взгляд,

Мой прадед поставляет сбрую, седла,
Зажиточно живет, но не оседло.

В горах кипит имперская работа:
В ночь - кавалерия, а по утру - пехота.

Мир так несправедлив и неказист! 
Всё изменить! - решает гимназист.

Для своего марксистского кружка
Способного найдет ученика.

Бунтарская свершилась небылица,
И мой отец уехал из Тифлиса.

Взгляд в прошлое вернулся, полный сглаза -
И вновь корпим над картами Кавказа.

Чугун ворот просел, засов ослаб,
В засадах времени не разобрался штаб...

***
Идет ХХ век, 
И я иду в кино, 
Потом на велотрек
На улице Камо.

Стрелял и отнимал,
Сжимая револьвер, -
И счастье приближал
Революционер.

Пройду Верийский спуск,
И мост через Куру.
Запомню наизусть,
Ни строчки не сотру.

И через двадцать лет
Возникнет смысл иной,
И засияет свет,
Рождаемый строкой.

Пока ж кружится лист,
Шин шелестящий звук, 
И велосипедист
Дает за кругом круг.

Он давит вниз педаль,
Она взлетает вверх,
И приближает даль,
Готовит смену вех...




***
В Дудинке, на поблекшем снимке,
Я ко всему всегда  готов.
На Енисей в сентябрьской дымке
Гляжу с курейских берегов…

В моей поре восьмидесятой,
Пример и образец другим,
Самозабвенности глашатай,
Пишу для каждой стройки гимн,

Сквозь БАМ в колесном перестуке -
Во весь размах во весь простор,
Страна, судьба летят мне в руки,
Давая силы до сих пор.

***
Подняв, как крест, победный красный стяг -
В агитпоход - пусть все еще девятый,
Я направлялся в приполярный мрак, 
Сияньем комсомолии объятый.

Глашатай смысла, я не замолкал,
Мой голос и призывен и свободен:
Вперед! На Север! На лесоповал! 
В десятый раз вернем мы Крест Господень! 


***

Б.А.

Влеком Синаем
И смыслом высшим
Весь мир объять.
В Пути узнаем -
Путь мы ищем
Всегда искать!

В канве скиржалей
Суть начертаний
Там, а не здесь:
Там дым печалей,
Там ветер знаний -
Благая весть.

Там плод, там аспид
Духовных странствий,
Там значим Сфинкс.
А здесь лишь надпись
В пустом пространстве:
Утрачен смысл.

Род уничтожен,
Остался вензель,
Чугун ворот...
И Бог безбожен,
Дух в затрапезе -
Века невзгод.

И без причины,
И без последствий,
Следы потрав,
Лежат руины -
Источник бедствий,
И каждый прав.

Во тьме, во прахе
Колонны, камни,
А в душах страх,
И в вечном страхе
Искать руками,
Нащупать прах.

Растекся в плоскость
Трехмерный символ -
Мой Брат, мой друг! -
Идей обноски:
Сказать спасибо
За вечность мук.

Но в настоящем
Мы слышим все же
В пустыне глас.
Мы смысл обрящем,
Прости нас, Боже!
Помилуй нас!

Годы жизни Ивана Михайловича Алиханова - моего деда.











Рукой моего отца - синими чернилами - цифры.
53 - это сколько лет было деду когда в 1917 году родился мой отец - это цифра 17.
18 лет или 19 - столько лет на снимке моему деду.
Стало быть мой дед родился в 1864 году 2 июля.
Через три года после отмены крепостного права и в год Победы в Первой Кавказской войне.
Дед умер в 62 года в 1927 году - об этом пометки отца справа.
Мой отец стал сиротой в 10 лет.
Бабушка с тремя детьми вышла замуж за Александра Яковлевича Эгнаташвили.

"Где-то край света..." - "Веселые ребята", муз. Валерия Аникеева, слова Сергея Алиханова, 1978 год.


"Где-то край света..." - "Веселые ребята", муз. Валерия Аникеева, слова Сергея Алиханова 1978 год