Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

- Гуманитарка или конфискат, - объяснил Гоша.

Гон - второе издание
Второе издание. Роман "Гон", глава 9, первая часть.

Чума слышал про завод “Красные баррикады”, только от кого - вспомнить никак не мог. Покинув кутяпкинское министерство, он пошел в “Макдональдс” на Пушкинской площади, занял очередь, и стал думать.
Кто же это ему говорил, что крутится на “Баррикадах”? Видно, кто-то из наперсточников, потому что он даже переспросил тогда - неужели прямо на станции метро “Баррикадная” стали фраеров обдирать? Ну конечно:
- Гоша-Фокусник! Это он об этом заводе говорил, - сказал вслух Чума. И тут же вспомнил, как Фокусник засмеялся, и ответил, что с мелкой уличной работой закончили, потому что начались дела поважнее.
Чума года два, не меньше, вместе с Гошей наперстки крутил. Гоша-Фокусник (ох, не любит он свое погоняло, потому что приклеилось навсегда) устраивался с бригадой только на лучших площадках - у гостиницы “Севастополь”, магазина “Бухарест”, у Кунцевского автосервиса, возле палаток, торгующих запчастями. Возле Кунцево, где и зарабатывали больше всего, поставил их Живчик под свою “крышу”. Каждый вечер половину дневного заработка приходилось Гоше отвозить братве. Фокусник, надо отдать ему должное, всегда сам отвозил бабки авторитету, перед “крышевиками” не засвечивал напарников, берег их, чтобы они отдельно под пресс не попали. А Чуме, “верхнему напёрсточнику”, что ни день приходилось менять, как сейчас говорят, “имидж”.
Только благодаря этому Чума, работавший в день облавы “под Циолковского”, сумел слинять - а Фокусник тогда засыпался, три месяца под следствием просидел, и вышел, получив условный срок.
Довольный тем, что у него приятель пасется на “Красных баррикадах”, Чума взял стандартный обед, стал жевать и смотреть сквозь стеклянную стену.
Он когда-то жил тут рядом - в угловом кирпичном доме в Сытинском переулке, в минуте ходьбы отсюда, напротив Палашевского рынка. Сам-то Чума адлерский, но однажды осенью, примерно четверть века назад, когда закончился на сочинских пляжах очередной сезон летнего преферанса, решил податься в Москву - у него уже были здесь игровые завязки. А потом - пулька за пулькой, сводка за сводкой - закрутился Чума, и заделался москвичом.
читать
В тот длительный, гостевой еще визит в столицу, он устроил катран на Сытинском. Тогда игра шла по пяти, шести, редко по десяти копеек за вист. За день он выкатывал двадцать, иногда даже двадцать пять рублей, если, конечно, ни у кого из партнеров особого везения не было. Много это было или мало? Комнату снимал он у алкаша за 35 рублей в месяц, девочки были бесплатные, верили еще в любовь. А еда? Да вот здесь же, на месте сквера - и Чума мысленно зашел в диетическую столовую, снесенную с улицы Горького много лет назад.

Работала та столовая с 6-ти утра и до 11 вечера, без выходных. После поздней пульки, он забегал сюда чего-нибудь перехватить - на голодный желудок спать никогда не заваливался. А цены были: манная каша - 6 копеек, сосиски с гарниром - 23 копейки, пельмени со сметаной - 29 копеек, чай с сахаром - 3 копейки, без сахара - 1 копейка.
Рубль проесть невозможно было... Жилось ему в те годы сносно.
Закусив “бигмаком”, Чума отыскал в записной книжке номер Гоши, и тут же, на Пушкинской площади, позвонил из автомата.
Включился автоответчик, сначала что-то бормотали по- иностранному, а потом уже по-русски хорошо поставленный голос секретарши произнес: “Всепланетарный Фонд гуманитарной помощи бывшим военнослужащим просит вас оставить сообщение сразу после длинного гудка или отправить факс.”
- Мне Гошу, Гошу пожалуйста, алло! - потребовал Чума, не привыкший общаться с автоответчиками.
Но в этот день ему везло - трубку подняли:
- Это ты что ль, Чума? - спросил сам Фокусник, сразу узнав голос старого партнера.
- Я! Я! Здорово Гоша!
- Здорово, браток! Здорово, землячок! На верочку, на верную - не хочешь ли поставить? - сразу запел Гоша. Видно, хорошее настроение у парня.
- Слышь, ты прямо на самих “Баррикадах” окопался? - уточняет Чума.
- Да, отбиваюсь тут помаленьку.
- Ты там для отвода глаз или плотно засел?
- И глаза отводим, и на крюк поддеваем, сажаем на кукан!
-У меня к тебе дело есть, - настаивает Чума.
- Хватай тачку, бери шампанское, телок и приезжай! А то у меня до миллиона как раз двух девочек не хватает!
- Я тебе серьезно говорю, - повторил Чума.
- Ладно, приезжай, часок я тут еще побуду, - сказал Гоша, и дал адрес.
“Крутит там дела, - понял Чума, - наживается, а с друзьями делиться не хочет.”
На завод было удобнее попасть через черный вход мебельного магазина. Добравшись до Мытной улицы, Чума пошел так, как объяснил ему Гоша. Магазин оказался шикарный: диваны и кресла, столы и стулья имели здесь странные линии, на первый взгляд совсем не подходящие для округлостей человеческого тела, а раскрашены были - в яркие, папуасские, насыщенные цвета, после грязи улиц радующие глаз. Все это футуристическое барахло было увешано шокирующими, неправдоподобными ценниками.
Пройдя сквозь черный ход магазина, Чума вышел на хоздвор, где рядком, плотно прижавшись друг к другу ржавыми жестяными кузовами, стояли грузовые автомашины. Возле забора валялось множество старых покрышек, погнутых ржавых железок, стесанных тормозных колодок, использованных масляных фильтров. Несмотря на холод, из покрытых серым, слежавшимся снегом мусорных куч шел смрад разложения. Словно маленькие противотанковые ежи, в разные стороны торчали доски от упаковочных ящиков.
Чума поднялся по крутой железной лестнице, открыл обитую коричневым дерматином дверь, вошел в приемную.
- Вы к кому? - высокая блондинка с васильковыми глазами заваривала кофе.
- Мне Гошу, - сказал Чума красавице.
Секретарша улыбнулась и показала рукой:
- Пожалуйста, проходите.
Чума открыл другую дверь, уже с кожаной обивкой, и увидел Фокусника, сидящего за столом. Гоша ничуть не изменился - остался таким же, умеренной комплекции человечком, с чуть оттопыренными ушами, с темно-коричневыми, шмыгающими глазами. Остренький нос Гоша держал, как всегда, словно принюхиваясь, прицениваясь к происходящему, чтобы ни на секунду не сбиться с точного азимута максимальной выгоды.
- Ну и срач у тебя тут первозданный, - начал Чума, - пока добрался, словно в дерьме вывалялся.
- Какие новости с фронта? - спросил Гоша, и подал руку для пожатия.
Чума слабо подержался за гошины пальцы, огляделся, сел и ответил Фокуснику:
- Та же карусель, ничего интересного. Китайца недавно закопали за полтинник. Лерчик-Гнидок стал в казино похаживать, надоело по мелочи спускать. Сейчас отъемная команда у него хату отбирает. В общем, без перемен. Тут мне Сема одну комбинацию предложил...
- Какой Сема, киевский, что ли?
- Нет, местный. Да ты его знаешь, толстенький такой, ухоженный мужичок, мазу очень уважает. Когда сам кий берет - на куш его невозможно вывести - по десяти долларов играет, и все тут. А по мазе ставит по сто, по двести грин. Переживает, и все время рожи смешные корчит. Ребята вокруг него соберутся, передразнивают, а он и не замечает - вот смеху бывает. Деньги хорошие у него можно выиграть.
- Сема-Кургузый, что ли? - соображает Гоша.
- И Кургузым его звали. Понял, о ком говорю?
- Допустим.
- Так вот, подкатил он ко мне и пригласил в контору. Оказывается, этот Кургузый - чуть ли ни министр. Предлагает целые горы не пойми чего, тысячи тонн, минимум - состав. Говорит, все получишь, продашь, выручку поделим.
- Гуманитарка или конфискат, - объяснил Гоша.
- Нет, не то. Все дрянь какая-то, но вроде кому-то очень нужная, без нее - кранты, с места сдвинуться не могут.
- А ты при чем?
- Ему самому не с руки всем этим заниматься. Он там в козырях ходит, засвечиваться не хочет. Но, говорит, все это добро ни сегодня-завтра может уплыть в чужие руки.
- Правильно говорит, - подтвердил Гоша, - умный человек.
- Что же мне делать? - спросил Чума.
- Я, Чума, никому никаких советов принципиально не даю. Допустим, я тебе сейчас скажу - давай, ныряй в это дело. Ты нырнешь, и не вынырнешь. Потом подвесишь мне кляузу - мол, ты посоветовал, а я из-за тебя на дне оказался.
- Я у тебя не совета спрашиваю. Я понять хочу - зачем это нужно.
- Что тут необычного? Человеку надо бабки поднять. Он, как ты говоришь, крупный чиновник, и по старой памяти засветки еще боится, потому тебя и пригласил. Ты все правильно понимаешь.
- Но зачем я ему нужен, если у него и так весь товар под рукой, и купцов полно - они прямо в приемной у него сидят.
- Ты, оказывается, поляну не сечешь. Помнишь, ты меня устроил в 1976 или в 75 году возле Дагомыса в какой-то дом отдыха массовиком-затейником поработать, на сезон? Мы тогда все лето катали на закрытом пляже.
- Еще бы! Золотое время было. Лохов, как персиков в саду...
- Вечерами я там на танцплощадке устраивал игру, которая называлась “счастливый стул”, или “лишняя задница”. Правила этой игры ты помнишь - курортники ходили вокруг стульев под веселую музыку, и по свистку, как подбитые, валились на стулья, которых было на один меньше, чем участников развлечения. Оставшийся без стула - выбывал, и один стул убирался.
- Ну и что? - Чума удивился, что Гоша вдруг вспомнил старые добрые времена.
- А то, что сейчас идет приватизация, и все играют в эту веселую игру. С той только разницей, что на каждые три стула прицелились примерно сорок жадных жоп, и ждут - не дождутся свистка. Еще не сообразили все эти жопы, что задолго до свистка на этих трех стульях расселись сам директор дома отдыха и его вышестоящий начальник-чинуша, вроде твоего Семы-Кургузого.
- Значит, один-то стул пока еще свободным остался, - попробовал въехать Чума.
- Возле третьего стула, - покачал головой Гоша - на корточках сидят синие-уголовнички. Ухмыляется братва, и поджидает несмышленого человека, который осмелится присесть на их кровный стул.
- Крутая дележка идет. Все теперь ясно - Кургузый плотно сидит на своем министерском стуле, сторожит его, не может даже привстать, и поэтому до денег, лежащих товаром на различных складах, ему без меня не дотянуться. Вот он меня и позвал. А там, на этих складах, есть чего тащить... Ладно, на три процента в долю тебя беру, - сказал Чума.
- Ты, Витек, зря из Академии выползаешь. Тут тебе не в шаровне фраеров возле дверей сторожить. Только спервоначалу кажется - поехал, получил, осталось только поделить. Так редко бывает, почти никогда. И не надо мне никакой твоей доли, - уточнил Гоша.
- Дело в том, что Кутяпкин направил меня к тебе.
- Кто это - Кутяпкин?
- Ну, этот, Кургузый, его фамилия Кутяпкин, - объяснил Чума.
- Ко мне?
- Не прямо к тебе, а сюда, на “Красные Баррикады”.
- Зачем?
- Здесь есть местные склады, на которые я буду загонять наш товар.
- Ммм.., - стал сразу соображать Гоша, - действительно, склады есть. Но надо согласовать с Латунным.
- С ним все уже согласовано.
- Тут, блин, сложности могут быть различные, - сказал Гоша, занервничал, стал поводить плечами.
- Вот ты и подскажи мне, какие тут могут быть подводные камни. Я ведь Сурику проиграл почти девять косых, по замазке сюда ныряю.
- А... - недовольно сказал Гоша, - лучше бы ты в “Домодедово” пассажиров чесал - в баккару или в очко. Там верный отъем, за полгода бы и отбился.
- Я в твои дела, Гоша, не лезу, и даже не спрашиваю тебя, чем ты тут занимаешься. А в долю тебя беру только за подсказку! Дальше я сам соображу, что делать.
- У меня с Латунным сейчас проблемы, так что ты ему лучше вообще не говори, что мы с тобой знакомы. Вот и все, что я могу тебе посоветовать. А в процент идти за просто так - не в моих правилах. Но повторю тебе - делай то, что умеешь делать.
- Не хочешь советы давать, так и не давай. А то предлагаешь мне опять от бобиков по Домодедово вприпрыжку бегать. Сам-то с каткой завязал, бизнесом тут занялся! - возмутился Чума.
- Сейчас идет такой бизнес, что нам не от бобиков, а от дознавателей, от крутых мусоров скоро придется уворачиваться, - сказал Гоша.
- Не дрефь, проскочим, не впервой, - Чума встал, направился к выходу, а Гоша пошел его проводить, чтоб старый партнер не очень обижался.
- Сам-то чего тут исполняешь? - поинтересовался напоследок Чума.
- Разные фокусы, - отговорился Гоша, и сделал гримаску, невольно вспомнив свою кличку.
- А секретарша у тебя - как с картинки, - сказал Чума, когда они подошли к железной лестнице.
- Работаю, готовлю людей к рынку. Могу её тебе уступить, если дашь настоящую цену, - подмигнул Гоша.
- Мне тощие телки даром не нужны, - отказался жилистый Печиков.
Пока Чума консультировался с Гошей, Феликс Павлович уехал с заводским юристом на очередной арбитражный суд.

Сергей Лузан - ему 50 лет - специально справлялся - да, ему подтвердили люди моего возраста - цены в молочном кафе на Пушкинской площади 69-72 годах были именно такие.
Роман "Гон" висит на 150 тысячах сайтов - https://audioknigi.club/alihanov-sergey-gon-audiokniga

"Нэпман или брат Сталина" - глава из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..."

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.
Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился. Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано. Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

034
Лиза, Лилли Германовна, Миша, Иван Михайлович Алиханов, Ваня

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
Отцом моего отчима был крепкий горийский хозяин — «кулак» Яков Эгнаташвили, который был еще крупнее своего сына.
В молодости Александр Яковлевич считался одним из сильнейших национальных борцов, и упомянут в этом качестве вместе с двумя своими братьями в истории физической культуры Грузии.
В ту пору Александр Яковлевич был хозяином четырех ресторанов и винного склада в Тифлисе. Два ресторана располагались по разным сторонам Солдатского базара – одного из самых людных мест города, который занимал обширное пространство, - на этом месте сейчас разбит чахлый скверик, стоит здание «Грузэнерго» и расположен крытый колхозный рынок.
Ресторан возле «биржи» занимал первый этаж углового здания в конце Пушкинской улицы, там сейчас обнаружили остатки старой стены, когда-то защищавшей город. Доверенным лицом, на которого было оформлено это заведение, был крупный мужчина по имени Гриша, который стоял за прилавком и продавал водку в разлив. Весь прилавок был заставлен мисками со всевозможной едой — жареной печенкой, мясом, рыбой, соленьями, редиской, хлебом. Снедь была предназначена для закуски, а вся эта система в шутку называлась «пьянино». Рюмка водки с закусками стоила 5 копеек. Кухню и зал обслуживало всего пять человек.
Биржей называлось место, где предлагал свои услуги мастеровой люд — плотники, штукатуры, сантехники, стекольщики, электрики — услуги которых всегда необходимы городским обывателям (удивительно, прошло семьдесят пять лет, а биржа эта и по сей день находится на том же самом углу). Мастеровые, прежде чем приняться за работу, для разминки по утрам опрокидывали стаканчик виноградной водки «чачи». Впрочем, во всякое время дня на бирже было достаточно посетителей.
По другую сторону базара, в подвале был ресторан «Золотой якорь». Здесь насыщалась и кутила солидная публика, поэтому меню было рассчитано на более требовательный вкус. Доверенным лицом здесь был другой Гриша, менее крупный, но более пузатый, лысый человек с головой в форме яйца.
Как-то раз утром Гриша завтракал яичницей с помидорами. В это время появился Александр Яковлевич и поинтересовался, внесена ли в меню яичница. Такого блюда не оказалось. Тогда хозяин опрокинул сковороду на голову едока и сказал: «Раз это вкусно — это должно быть в меню. Все, что ты впредь будешь здесь кушать, должно быть в меню!»
читать Collapse )

Прощание с бумагой. К 20-ти летию подборки.


К 20-ти летию подборки. http://znamlit.ru/publication.php?id=820
Сергей Алиханов

* * *
И всё корю себя, и всё гляжу назад.
Вертится на губах то прозвище, то имя.
Подруги и друзья, о как я виноват,
Тем, что любил одних,
валандался с другими.

Но что я погубил присутствием своим,
Отсутствие моё теперь уж не исправит.
Ведь молодость прошла,
мы проигрались в дым.
Забвенье, нищета нам силы не прибавит.

И как ни сожалей о пагубе страстей,
Мы все разделены пространством,
буйством лета,
Узорами стрекоз, и тяжестью камней,
И чистотой воды, и донной сеткой света.

* * *
И стала Грузия в судьбе необычайной,
Всегда зависимой, но наконец своей,
Из южной здравницы
вновь северной окрайной,
Куда за все века забрёл один Помпей.
И сохранить себя ей будет так непросто,
Когда достались ей
крик перелётных птиц,
И доля вечная христианского форпоста,
И слабый свет икон,
и сквозняки бойниц...

* * *
И как ни назовись чужим по крови братьям,
Но если нет родства, то не бывать стране.
И вот кольцо врагов, став дружеским объятьем,
Так стискивает грудь, что воздух нужен мне.
Чтоб было легче жить, считай, что так и надо.
Чтоб легче помирать, считай, что всё не так.
Не будет — и не жди! — последнего парада, —
Со стапелей в распил отправился “Варяг”.

* * *
Подышим осенью, мой друг,
Покурим у времянки.
Ни здесь ли превратился звук
В “Прощание славянки”?
А космы рыжие берёз
Редеют в сизой дымке.
Хоть выложились мы всерьёз,
Остались недоимки.
Мы заняли не мелочась,
А ни за веру пали.
И жёны не прощали нас
И, не простясь, бросали.
Увязли мы в сырой земле.
А марш звучит далёко —
На уходящем корабле
В порту Владивостока.

* * *
Адмирал, пианист ли, заводчик — следа не осталось.
Конфискация, ссылка, а по возвращенью — расстрел.
Вся большая семья под кровавую руку попалась,
И лишь по недосмотру отец мой один уцелел.
Поднимая страницы тяжёлых семейных альбомов,
Принимал я в наследство достоинство скорбной семьи.
И когда глуповатый Никита, средь праведных громов,
Открывал всему миру глаза — опускал я свои.
Мне б по Штатам сейчас не спеша колесить автостопом,
Маляром на подхвате сшибать эмигрантский свой грош.
Но я жду—не дождусь, как негромко прикажут “Даёшь!”,
И направят меня комиссаром искусств в Севастополь.

* * *
Испустила дух полуторка войны.
На шоссе на Загородном
шило у шпаны —
Впилось, как осколок стихшей канонады.
Заменить балон памятнику надо.
И тогда, полуторка, крысу тыловую,
Ты меня подбросишь на передовую,
Где предельно ясно: кто свои, где враг,
И куда вести огонь штурмовых атак.

Прощание с бумагой

Бумага, ущербный носитель,
Желтеющий и дорогой.
К экранам прильнув, потребитель
Расстанется скоро с тобой.
Бумага, горючий, неёмкий
Твой лист подходил для стихов.
Я слушаю шорох негромкий
Ветшающих черновиков.

Очередь за гонораром в “День Поэзии”

Тогда, устав от лет суровых,
Желая просвещенной слыть,
Россия граждан непутёвых
Своих решила подкормить.
Спешили мы со всей столицы,
Стояли, прислонясь к стене,
Свои выпрастывая лица,
Из-под заснеженных кашне.
Там “Юности” один из замов,
Стоял без кресла, просто так.
В углу угрюмо ждал Шаламов,
А Смеляков курил в кулак.
И шёл совсем не по ранжиру
Один поэт вослед другим.
Так начавший стареть Межиров
Был лишь за Самченко младым.
И Мориц бедную пугая
Ухмылкою грядущих мер,
Её в упор не замечая,
Стоял боксёр и браконьер.
И даже прямиком оттуда,
Вновь улетавшие туда,
Своих мехов являя чудо,
Там становились иногда.
В тот зимний день шутила муза,
Долистывая календарь.
Стоял там я, не член Союза,
За мной — Луконин, секретарь.
О, государственной заботы
Благословенные года.
И за недолгие щедроты
Мы благодарны навсегда.

* * *
Мне снилась Москва.
Я спешил на вокзал,
Скользил и на наледи я расшибался,
Вздыхал, но от выхлопов я задыхался,
И от отморозков в подъезд заползал.
Мне снилась Москва, —
открывал я капот
И днище осматривал в поисках мины.
Я шёл с монтировкою за поворот,
И очередь била из тёмной машины.
Мне снилась Москва, и я другу звонил,
И он мне немедля на помощь являлся.
Он был мне врагом, блефовал и смеялся,
И он за убийство моё заплатил.
Как только упал я, он вещи украл.
Но стоило мне заявить о пропаже —
Проламывал стену спецназ в камуфляже,
И бил, сапогами мне ребра ломал.
И я убегал и средь грязных углов,
Под пиво, рвал воблу и лапал соседку.
Квартиру свою проиграл я в рулетку.
Рулоны бумаги катил со складов.
Составы грузил, а когда перекур,
Я пил кока-колу с рисованной майки.
И вновь сто гринов я давал попрошайке,
Поскольку и не было мельче купюр.
Мне снилась Москва, и несли образа.
Нанизывал ангелов штык обелиска.
Из ящика пьяный муляж Василиска
Всей снайперской кистью
мне тыкал в глаза.

* * *
Лифты ГУМа стоят. На прилавках в лифтовых проёмах
Небывалая снедь, средь которой не числится хлеб.
Хоть толпится народ, больше нету торговых объёмов.
Лифты ГУМа стоят, и гниёт на складах ширпотреб.
Сквозь сиянье витрин посмотри на свою заграницу.
После в недоуменье на цифры поморщи свой лоб.
Вместо зимних ботинок купи себе теплую пиццу,
И опять на мороз поминутно сморкаться в сугроб.

После праздников

Сквозь рамы —
стёкол нет на тёмном этаже —
Я ёлку кинул вниз
с клочками серой ваты.

Пора и самому пускаться за зарплатой,
Но заниматься чем? — всё сделано уже.

Осели звуки труб и ледяная пыль,
В маршруте долговом
двумерные цистерны,
И БАМа посреди вбит золотой костыль.
И подвиг завершён и путь неимоверный.

Из адовых пустот и полостей земли,
Несчитано руды, и газа, и урана,
В кредитной карты код умело занесли,
И взяли в самолет в кармашке чемодана.

Мать

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.
Ты все парады начинала,
Вручала Сталину цветы.
И ты всегда собой венчала
Из физкультурников торты.
Такая преданность и сила
Была в твоём лице простом,
Что даже Мухина слепила
С тебя колхозницу с серпом.
На танцы бегала в пилотке,
Платочек синий был мечтой.
И танцевали патриотки
Лишь под оркестр духовой...
Когда до пятачка с картошкой
Родная сузилась земля,
На мотоцикле под бомбёжкой
Пакеты мчала из Кремля.
И за Кавказом оказалась.
Когда закончились бои,
Держава твёрдо опиралась
На плечи гордые твои...
И вот опять в большой разрухе,
Всем помогала, как могла.
Но у России для старухи
Не оказалось ни краюхи,
Ни даже тёплого угла.
И ощущая виноватой
Себя, сама не зная в чем,
Под флаг
Под звёздно-полосатый
Ты добралась почти ползком.
Забыв года чересполосиц,
Вновь молодою стала мать,
И в океан авианосец
Тебя уходит защищать.

* * *
Деньги были с утра,
Мы послали за пивом, за водкой.
Долго длилась игра,
Только жизнь оказалась короткой.
Что зажал в кулаке —
То осталось в последней заначке.
На мороз налегке,
Чтоб встряхнуться от игорной спячки.
Мы сумели прожить
В лживом пламени страсти счастливой.
Будем корку крошить
Над холодным борщом из крапивы.

Нэпман или брат Сталина. Семейные фотографии попали в Википедию

Из книги моего отца Ивана Ивановича Алиханова "Дней минувших анекдоты..."
Семейные фотографии попали в Википедию https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%95%D0%B3%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%B0%D1%88%D0%B2%D0%B8%D0%BB%D0%B8,_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%AF%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87

Нэпман или брат Сталина

сканирование0004
Александр Эгнаташвили - 1909 год - цирковой борец.

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.

Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.
Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился. Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано. Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.
Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
Отцом моего отчима был крепкий горийский хозяин — «кулак» Яков Эгнаташвили, который был еще крупнее своего сына.
В молодости Александр Яковлевич считался одним из сильнейших национальных борцов, и упомянут в этом качестве вместе с двумя своими братьями в истории физической культуры Грузии.
В ту пору Александр Яковлевич был хозяином четырех ресторанов и винного склада в Тифлисе.
Collapse )

ПОМОР - рассказ.

Сояна курная изба
Курная изба на Сояне.
ПОМОР
рассказ

Нечаев Василий родился в Сояне, в поморском селе на берегу реки с таким же названием. Отец утонул на семужьем промысле когда Василию еще и трех лет не было, мать осталась одна с восьмерыми детьми. Несчастье, да и власть советская в самом победном напоре своем в тридцатых годах - голодно. Через пять лет в живых осталось только двое - сам Василий, да брат его Федор, последней мать умерла. Решили братья уходить из выморочной избы - добрались по зимнику на попутных рыбных санях до Мезени, и до ледохода прокормились у сердобольной дальней родственницы. Сухарей поднакопили, весной пробрались в трюм сухогруза, в Архангельске на белый свет вылезли.

Прослышал Вася, что есть края потеплее и на юг с братом подались. С поезда на поезд, станция за станцией, месяц за месяцем - к одиннадцати годам добрался Вася весной до Тифлиса - один уже, брата в дороге потерял.

Устроился на работу - пол стал в типографии «Зари Востока» подметать, там и грамоте выучился, и на молоке сил набрался - линотиписты подкормили парнишку.

Комнату Василию дали, из нее через три года и пошел на войну. Оказался в Керчи когда город уже фашисты брали, и вся рота, кроме пятерых в порту полегла. Осколком пробило Василию грудь уже на пароходе. Почти год промаялся по госпиталям, и опять на фронт. Потом эту же Керчь обратно брал, опять больше половины роты там осталось, а он Орден Боевого Красного Знамени получил. И после войны еще почти месяц сражался в Чехословакии. Демобилизовали Нечаева под Тулой в звании старшего лейтенанта. Получил и денежное пособие - ровно на две буханки черного хлеба.

Доехал до Тбилиси, обменивая на продукты носильные вещи.

Комната его занята оказалась. Устроился на работу в котельную при кондитерской фабрике, чтобы было где спать. Через пять лет дали комнату в полуподвале с одним окном, из которого виден был водопроводный кран посередине двора. Купил Василий старую швейную машинку «Зингер», отремонтировал ее и стал френчи шить.
Патефон купил, а вскоре и женился на сироте детдомовской, тоже пришлой, из Белоруссии, и жена родила ему четырех детей - двух сыновей и двух дочерей-близняшек.

Как прокормить шесть ртов? - френчи из моды вышли. Думал, глядел, а приработок нашел у себя на фабрике.

Корнетики надо делать - которыми торты украшают, крем сквозь них выдавливают и цветочки разные получаются - гвоздички, розочки. Корнетиков этих не у каждой мастерицы полный комплект - друг у дружки одалживают. Взял Василий один корнетик бракованный, распаял его и обмозговал все. Сконструировал нарезалки для зубьев, макеты начертил, сделал образцы. Наладил кустарное производство - разметит листы латуни, нарежет их ножницами по металлу, зубчики нащелкает, на конусе заготовки загнет, запаяет, напильником лишнее олово зачистит - а кондитеры к нему со всех фабрик приезжают и ждут, когда Василий закончит. Сначала делал по одному комплекту, потом серии делать стал по сорок, а то и по сто штук. А главное, догадался Василий как корнетикам товарный вид придать - полировать их надо. Правда, как посидит Василий денек за полировочным кругом, так от зеленой пасты болит у него пробитое осколком легкое.

Люди получше жить стали - в продаже масло, сгущенное молоко появилось, яйца давать стали. Торты к праздникам выпекают, и сами же их украшают корнетиками. Богатеть стал Василий - холодильник купил, телевизор.

А когда старший сын школу закончил - квартиру отдельную выделили Василию, как ветерану.

Тут и брат объявился - нашел Василия спустя 45 лет. Пригласили Нечаева в Москву на встречу однополчан, и он в гостинице прописался. А брат Федор как раз из Германии в пятый раз приехал запросы подавать - все никак не отчаивался - и тут ему ответ положительный, мол, есть такой. Удивился Василий, не поверил вначале - давно уже свыкся, что только от него род Нечаевых продолжается. А тут, надо же, и брат выжил! В плен, оказывается, попал, а немка, у которой он в холопах был, на безрыбье, его у себя оставила. Брату и возвращаться некуда было, а потом и немецкий на подушке выучил.

Вспомнили братья Сояну, хотели слетать на родину, поглядеть с

высокого берега на изгиб реки, на кладбище сходить. Да уж силы не те, решили потом как-нибудь съездить.
Пригласил Федор Василия к себе под Дюссельдорф. Съездил Василий в Германию, на лужайке посидел, на «Опеле» покатался. Вернулся домой и, грешным делом, подумал - «Скоро и мы заживем не хуже!»

На ремесло еще сильнее налег. Ровными, блестящими рядами выходили корнетики из домашней мастерской. Сыновья стали помогать Василию, зятья подключились - на рынках в Марнеули, в Сухуми, в Адлере, даже в Сочи стали ими торговать.

Но грянул 86-ой год. Перед перестройкой своей Горбачев брал разгон, и издал указ о запрете частной и предпринимательской деятельности.

На Василия соседи-завистники давно уже жалобу за жалобой строчили. И тут уж менты, голубчики, ради горбачевского указа постарались, рейд показательный устроили - резаки поломали, латунь конфисковали, готовые корнетики потоптали, кислоту в унитаз слили, а олово в машину снесли. Василий им и патент предъявлял и инвалидную, и орденскую книжки - ничего не помогло.

Жаловался, просил Василий. Через три месяца извинились, но латунь не вернули. Опять наладил производство, но только чтобы на жизнь хватало, пропади они пропадом.

А тут вскоре и развалилось все. Младшего сына снайпер убил на проспекте Руставели, старший убежал от призыва в гвардию, и затерялся в саратовской области. Одну дочь муж-осетин, убегая, обещал вызвать во Владикавказ, а вызывать оказалось некуда. Другую дочь муж -грузин выгнал на улицу с двумя детьми, за то что русские абхазам помогают.

И решил Василий, что надо к брату со всей оставшейся семьей подаваться, пора.

Продал квартиру и нажитое за бесценок, успел в Москву улететь по старым еще советским паспортам.

Настоялись в очередях посольских, деньги прожили.

Двух лет не прошло - забились, наконец, в самолет. Разогнался лайнер по шереметьевской серой полосе, взлетел над заснеженными полями. И стал Василий в последний раз смотреть на родную землю. И вспомнилось вдруг, как припадал он к ее бугоркам, когда шла десантная рота в атаку на занятые немцами керченские доты - не отставал он от первой линии, но и рассудка в запале боя никогда не терял, потому и живет до сих пор. И как тогда, перед решающим броском, подумал про себя: «Врешь, не возьмешь».

https://flic.kr/p/a5QUWA оглавление
https://flic.kr/p/a5QUWs - https://flic.kr/p/a5QUWo обложка и преамбула
https://flic.kr/p/98MU3W - корнетики, которые и я изготавливал в кооперативе Сергея Федоровича Челнокова - прообраза помора Василия.
Фото - на Сояне мимо курной избы.

"Мне туда где находок, разлук и потерь числа мчатся вперед и назад..."

***
Вновь порываем мы с туннелем
И мчим на мост. Все тот же вид -
Октябрь здесь спутаешь с апрелем -
Гараж, завод, труба дымит.

Идет короткая минута,
Сейчас в туннель нырнем опять.
И в это время почему-то
Я никогда не мог читать.

Брошюру, свежую газету
Я просто так в руках держал,
И все смотрел на землю эту,
Смотрел и взглядом провожал.
1979 г.
Перегон "Коломенская -Автозаводская"
Впервые опубликовано - "День поэзии" 1982 год
читать Collapse )

И сказал Экклезиаст - отпускай хлеб по водам...

IMG_7288

Сказано: отправляй хлеб свой по водам.
И совет этот был дан людям, которые хлеб свой отнюдь не покупали.
Это были вовсе не ежедневные посетители современных городских булочных, а пахари, рыбаки, кузнецы, виноградари…
Хлеб – в широком смысле - был прежде всего продуктом труда, а потом уж предметом торговли.
Превалирующее отношение, перцепция хлеба была в то время отнюдь не вкусовая. Вспахать землю, посеять зерна, боронить, присыпать землей, прополоть сорняки, аккуратно поливать, срезать колоски, отвезти на мельницу, смолоть муку, смесить тесто, разжечь огонь в печи, выпечь хлеб - только потом дело доходило до еды.
Все эти ясные, обыденные, проверенные веками действия, которые в массовом потребительском сознании сейчас уже подзабылись, да и помнятся разве что по народным сказкам – вся эта совокупность конкретных, последовательных, и главное привычных действий давала людям хлеб насущный.
И вдруг этот хлеб надо отправить «по водам», отдать на волю волн, с тем чтобы хлеб вернулся сторицей.
Другими словами - аналогия с творчеством - чтобы преуспеть, прославиться или даже разбогатеть надо пойти через горнило неопределенности.
Только так хлеб может вернуться сторицей, а может и не вернутся вообще, и знать тебе об этом заранее не дано.
И сказал Экклезиаст - отпускай хлеб по водам - от себя, не ешь его сам и не продавай его сам, и не доноси его сам до каждого покупателя и до каждого рта и - опять по аналогии - до каждого глаза и уха, и тогда, может быть, судьба воздаст тебе…

""обличать разбойника в суде недостойно мужчины» - Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты"

И тут на пути из Телави в Напареули на нас внезапно напали разбойники с измазанными сажей лицами. Угрожая ружьем, один из них велел отчиму сойти с дрожек и потребовал денег. Видимо, предвидя такое развитие событий, Александр Яковлевич заранее прятал основную сумму под настил, а те, что остались в кармане, он отдал напавшим. Тогда один из разбойников велел ему разуться – хотя на ногах Александра Яковлевича были белые парусиновые туфли. Такое требование оскорбило моего отчима, он попытался апеллировать к разбойничьему кодексу, но разбойнику было не до этикета, видимо у него совсем прохудилась обувь... Когда мы возвратились в Телави, этих грабителей поймали. Возница назвал следователю в числе пострадавших Александра Яковлевича, но мой отчим не стал давать показания, и сказал: «Вот если бы я его встретил, я бы ему показал за то, что он меня заставил разуться. А обличать разбойника в суде недостойно мужчины».

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.

Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился.

033
Дом, в котором происходили эти события.

Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано.

034
Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
читать Collapse )