Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Помор.

ПОМОР


Нечаев Василий родился в Сояне, в поморском селе на берегу реки с таким же названием. Отец утонул на семужьем промысле когда Василию еще и трех лет не было, мать осталась одна с восьмью детьми. Несчастье, да и власть советская в самом победном напоре своем в тридцатых годах - голодно. Через пять лет в живых осталось только двое - сам Василий, да брат его Федор, последней мать умерла. Решили братья уходить из выморочной избы - добрались по зимнику на попутных рыбных санях до Мезени, и до ледохода прокормились у сердобольной дальней родственницы. Сухарей поднакопили, весной пробрались в трюм сухогруза, в Архангельске на белый свет вылезли.
Прослышал Вася, что есть края потеплее и на юг с братом подались. С поезда на поезд, станция за станцией, месяц за месяцем - к одиннадцати годам добрался Вася весной до Тифлиса - один уже, брата в дороге потерял.
Устроился на работу - пол стал в типографии «Зари Востока» подметать, там и грамоте выучился, и на молоке сил набрался - линотиписты подкормили парнишку.

Комнату Василию дали, из нее через три года и пошел на войну. Оказался в Керчи когда город уже фашисты брали, и вся рота, кроме пятерых в порту полегла. Осколком пробило Василию грудь уже на пароходе. Почти год промаялся по госпиталям, и опять на фронт. Потом эту же Керчь обратно брал, опять больше половины роты там осталось, а он Орден Боевого Красного Знамени получил. И после войны еще почти месяц сражался в Чехословакии. Демобилизовали Нечаева под Тулой в звании старшего лейтенанта. Получил и денежное пособие - ровно на две буханки черного хлеба.

Доехал до Тбилиси, обменивая на продукты носильные вещи.
Комната его занята оказалась. Устроился на работу в котельную при кондитерской фабрике, чтобы было где спать. Через пять лет дали комнату в полуподвале с одним окном, из которого виден был водопроводный кран посередине двора. Купил Василий старую швейную машинку «Зингер», отремонтировал ее и стал френчи шить.
Патефон купил, а вскоре и женился на сироте детдомовской, тоже пришлой, из Белоруссии, и жена родила ему четырех детей - двух сыновей и двух дочерей-близняшек.

Как прокормить шесть ртов? - френчи из моды вышли. Думал, глядел, а приработок нашел у себя на фабрике.
Корнетики надо делать - которыми торты украшают, крем сквозь них выдавливают и цветочки разные получаются - гвоздички, розочки. Корнетиков этих не у каждой мастерицы полный комплект - друг у дружки одалживают. Взял Василий один корнетик бракованный, распаял его и обмозговал все. Сконструировал нарезалки для зубьев, макеты начертил, сделал образцы.

SAM_6998
Корнетики, которые и я изготавливал в кооперативе Сергея Федоровича Челнокова - прообраза помора Василия.

Наладил Василий кустарное производство - разметит листы латуни, нарежет их ножницами по металлу, зубчики нащелкает, на конусе заготовки загнет, запаяет, напильником лишнее олово зачистит - а кондитеры к нему со всех фабрик приезжают и ждут, когда Василий закончит. Сначала делал по одному комплекту, потом серии делать стал по сорок, а то и по сто штук. А главное, догадался Василий как корнетикам товарный вид придать - полировать их надо. Правда, как посидит Василий денек за полировочным кругом, так от зеленой пасты болит у него пробитое осколком легкое.

Люди получше жить стали - в продаже масло, сгущенное молоко появилось, яйца давать стали. Торты к праздникам выпекают, и сами же их украшают корнетиками. Богатеть стал Василий - холодильник купил, телевизор.
А когда старший сын школу закончил - квартиру отдельную выделили Василию, как ветерану.
Тут и брат объявился - нашел Василия спустя 45 лет. Пригласили Нечаева в Москву на встречу однополчан, и он в гостинице прописался. А брат Федор как раз из Германии в пятый раз приехал запросы подавать - все никак не отчаивался - и тут ему ответ положительный, мол, есть такой. Удивился Василий, не поверил вначале - давно уже свыкся, что только от него род Нечаевых продолжается. А тут, надо же, и брат выжил! В плен, оказывается, попал, а немка, у которой он в холопах был, на безрыбье, его у себя оставила. Брату и возвращаться некуда было, а потом и немецкий на подушке выучил.
Вспомнили братья Сояну, хотели слетать на родину, поглядеть с высокого берега на изгиб реки, на кладбище сходить. Да уж силы не те, решили потом как-нибудь съездить.
Пригласил Федор Василия к себе под Дюссельдорф. Съездил Василий в Германию, на лужайке посидел, на «Опеле» покатался. Вернулся домой и, грешным делом, подумал - «Скоро и мы заживем не хуже!»

На ремесло еще сильнее налег. Ровными, блестящими рядами выходили корнетики из домашней мастерской. Сыновья стали помогать Василию, зятья подключились - на рынках в Марнеули, в Сухуми, в Адлере, даже в Сочи стали ими торговать.

Но грянул 86-ой год.
Перед перестройкой своей Горбачев брал разгон, и издал указ о запрете частной и предпринимательской деятельности.
На Василия соседи-завистники давно уже жалобу за жалобой строчили. И тут уж менты, голубчики, ради горбачевского указа постарались, рейд показательный устроили - резаки поломали, латунь конфисковали, готовые корнетики потоптали, кислоту в унитаз слили, а олово в машину снесли. Василий им и патент предъявлял и инвалидную, и орденскую книжки - ничего не помогло.
Жаловался, просил Василий. Через три месяца извинились, но латунь не вернули. Опять наладил производство, но только чтобы на жизнь хватало, пропади они пропадом.
А тут вскоре и развалилось все. Младшего сына снайпер убил на проспекте Руставели, старший убежал от призыва в гвардию, и затерялся в саратовской области. Одну дочь муж-осетин, убегая, обещал вызвать во Владикавказ, а вызывать оказалось некуда. Другую дочь муж -грузин выгнал на улицу с двумя детьми, за то что русские абхазам помогают.

И решил Василий, что надо к брату со всей оставшейся семьей подаваться, пора.
Продал квартиру и нажитое за бесценок, успел в Москву улететь по старым еще советским паспортам.
Настоялись в очередях посольских, деньги прожили.
Двух лет не прошло - забились, наконец, в самолет. Разогнался лайнер по шереметьевской серой полосе, взлетел над заснеженными полями.
И стал Василий в последний раз смотреть на родную землю.
И вспомнилось ему вдруг, как припадал он к ее бугоркам, когда шла десантная рота в атаку на занятые немцами керченские доты - не отставал он от первой линии, но и рассудка в запале боя никогда не терял, потому и живет до сих пор.
И как тогда, перед решающим броском, подумал про себя: «Врешь, не возьмешь».

Андрей Фролов - на Заглавной странице "Новых Известий".





Развитие каждой личности, как и всего общества, необходимо рассматривать в первую очередь с точки зрения отношения к человеку, и к его семье. При этом необходимо учитывать, что любое явлении, любая технология несет и прогрессивные, и регрессивные тенденции. Поэт и его творчество — это народный оберег.

Андрей Фролов настраивает своих читателей и слушателей на восприятие важнейшего: и существование, и духовная жизнь каждого россиянина священна. И может быть проникнута — и пусть порой только в сокровенной памяти — ароматами домашних пирогов:

Но какой же запах вкусный!
И с самим собой в борьбе,
Я тащу сестре — с капустой,
С мясом — папе и себе…
Мама громко нас ругает,
Отводя смешливый взгляд.
Если пахнет пирогами,
Значит в доме мир и лад!


полностью - https://newizv.ru/news/culture/16-01-2021/andrey-frolov-urbanizatsii-dorogu-vsegda-prokladyval-topor

"Бильярд чужих не любит" - моя повесть на сайте "Русский бильярд"



Сергей Алиханов
Бильярд чужих не любит
Повесть 2006 – 2016

Глава 1
Едва наступают теплые деньки, как у Устрицы-маркера наготове беспроигрышная маза – кто дальше кинет камень. Начинает Устрица с подходящим человечком разговор – то да се, потом выходит с ним из бильярдной на солнышко, камешек с земли подбирает и подбрасывает. Устрица парень щуплый, жилистый и невысокий, хотя и бывший копьеметатель. А против него всегда какой-нибудь амбал оказывается, который не сечет, то есть абсолютно не в курсах, что любой разговор в бильярдной как раз и есть сводка. А до этого, как обычно, просадил этот амбал в шаровне сороковник, а то и катю, и за этот грошовый засад готов теперь любого с потрохами сожрать. Устрице такого фраера втравить в перекидку – раз плюнуть.
Как-то раз в мае, в аккурат между праздниками, народ гуляет, пьет, а до шаровни все никак дойти не может.
Два стола у Устрицы свободны, а играющих нет. Выполз маркер из бильярдной на солнышко, и стал для разминки кидаться камнями в ближайшую урну – бах-та-ра-рах! – шуму много, а толку мало. А тут Край мимо идет, эскимо, которое у метро купил, дожрал, и палочкой вместе с приплюснутой влажной оберткой – тяжеленькой такой вещицей – метров с шести в эту самую урну кинул и – надо же! – прямо внутрь попал. Все таки не зря Край до того как к бильярду пристрастился занимался баскетболом.
Устрица ему и говорит:
– Красавец! А слабо тебе вот туда попасть! – и не мешкая, зафитилил камнем в урну, которая подальше стоит, у ворот пожарной команды...
полностью https://ru-billiards.ucoz.ru/Books/2006-2016_Alikhanov.pdf?fbclid=IwAR36ZXLOfxMuoUZSQmqwLqHyCP0PQnLPCezZYj75Xn0NUtOQAycgxAzY06I

Волоколамская тетрадь - 1974-1977 гг.





Волоколамская тетрадь 1974-1977 гг.

Запись в трудовой книжке:
Комитет по Физической культуре и спорту при Совете министров СССР
"За высокие показатели по уборке картофеля в подшефном совхозе "Волоколамский" объявлена благодарность"29.09. 1975 год.

***
У дороги на Ржев, среди рек, лесов,
На сыром картофельном поле
На ведре сидит Эдуард Стрельцов -
Эпоха в футболе.

Выбирает и выгребает он
Из грязи непролазной клубни,
А в Москве ревет большой стадион,
Отражаясь в хрустальном кубке.

Вся страна следила за пасом твоим,
Бедолага Эдик.
Ты прошел по всем полям мировым
От победы к победе.

Но нашел ты поле своё.
У него вид не броский,
Слышь? -
Отсидел ты в Новомосковске,
На ведре теперь посидишь.

А в Бразилии выезжает Пеле
Из дворца на своем лимузине.
На водку хватает тебе, на хлеб,
Сапоги твои на резине.

Бекенбауэр, вы негодяй! -
Вы торгуете собственным именем.
А у нас поля чуть-чуть погодя
Поутру покроются инеем...
Называли тебя величайшим гением
Сэр Рамсей, Бобби Мур.
Не обделил тебя бог и смирением.
Кончай перекур!

Волоколамск.

Стихотворение вошло в "Антологию русской поэзии 20 века"

***
На бесконечном картофельном поле
Рита и Оля.

И оботрут они перед едой
Руки ботвой.

Дал вам и навык, изъяв из семейств, -
Первый семестр.

И просевают пальцы мадонн
Вспаханный слон.


* * *

Я с лесами родными прощусь -
На корню продается Русь.
Выпьем друг, с великой тоски,
Мы с тобой беспечны, как ангелы.
Ни за так отдаем куски
Размером с Англию.
Были скаредами цари,
Но под их подо лбишком узким
Мысль была: дури, не дури -
Русское остается русским.
Примем муки, в грязи полежим.
Эх, как наторговали щедро:
Мы с тобою на тоник да джин
Поменяли леса и недра.



* * *
Настил подметаю в столовой
Колхозной, дешевой, сырой.
И брезжится сумрак багровый,
И солнце встает над страной.
Натоптано здесь сапогами,
Наляпана каша в углах.
А ветер летит и крылами
Волнует траву на лугах.
Я замками бредил на Темзе,
Кривые халупы кляня.
Россия забытая, чем же
Ты очаровала меня?
Не ведаю, знать я не знаю.
И я подметаю настил,
И чисто его подметаю -
Я слишком его запустил.


* * *
На базе продуктовой
Стоит народ фартовый
И будет здесь стоять.
Он плавает не мелко -
Во многих переделках
Случалось побывать.
Возникла перебранка.
Пошла такая пьянка -
Разрежут огурец.
Но это вздор и бредни
Что огурец последний,
Что есть всему конец.
Да, пропито немало,
Но это лишь начало -
Богатства велики.
Мы это твердо знаем,
И дурака валяем,
И водку пьем с тоски.
Хоть и на самом деле
Просторы душу съели -
Ан, вот она - душа!
И снова ей неймется,
Она как будто рвется
В объятья мятежа.
А пыль стоит в округе.
Напрасны все потуги,
Хоть нам и невдомек.
Средь краж и безобразий
На продуктовой базе
Мы протрезвеем в срок.


* * *
Трубы ныли голосисто -
Провожали тракториста.
Он не заболел, не спился,
Просто, видимо, нажился.
Трудно сеять и пахать,
Легче сразу помирать.


* * *

Горячим куешь ты железо,
В полях ли ты сеешь рожь,
Освой ремесло хлебореза,
И с ним ты не пропадешь.
В России частенько бывает,
Что вдруг человек пропадает,
Да так, что концов не найти.
А где же он? - Кто его знает.
Работает, пьет, погибает -
Неисповедимы пути.
Быть может, от чувства простора
Придется хлебнуть приговора
И будешь ты, мать-перемать,
Развеивать сумрак болотный,
В степи бесконечной Голодной
Великий канал прорывать...



КЛАДЫ

Разумно жили на Руси -
Молились - "Господи, спаси!.."
А сами тоже не плошали:
И в подпол прятали, и в печь,
Чтобы на черный день сберечь
То, что годами наживали.
А как нагрянул черный день, -
Сгорело столько деревень.
И под ковшом блеснут порою
Богатства прежнего следы.
А откупились от беды,
Да вот не золотом, а кровью…

Журнал "Юность" №4, 1984 год - http://alikhanov.livejournal.com/100938.html


* * *
Завсегдатай клуба, Метрополя,
Щедро раздававший серебро,
Подниму картофелину с поля,
Положу в дырявое ведро.
Накрывая для бригады ужин,
Бормочу я рифмы - все не сник.
Для своей бригады здесь я нужен,
Как шофер, дежурный, истопник.
Лишь бы мне не сгинуть ненароком,
Лишь бы оказаться понужней,
Лишь бы ближе - тем ли, этим боком, -
Все равно кем быть среди людей.
1975. Волоколамск.


***
Здесь от могилы братской до могилы
Полкилометра, километр от силы,
А у высот они идут подряд.
Здесь раньше срока люди умирали,
Вдоль этих мест сейчас проходит ралли,
И кто-то бродит в поисках опят.
И сколько там кукушка ни кукует -
Их поколенью скоро срок минует,
И есть предел у долгих вдовьих мук.
И поросли окопы лебедою,
Брат горевал над давнею бедою,
Горюет сын и не сумеет внук...

Впервые опубликовано в журнале "Юность"

***
Мы в сапогах идет по бездорожью,
Вернее, по дороге, - здесь под слоем
Тягучей грязи ощущаешь твердость
Какого-то покрытия. Вокруг
Валяются моторы, механизмы,
В бездействии ржавеют под дождем
Комбайны, трактора, грузовики...
Мы присланы сюда кому-то в помощь,
Но никого работающих нет.
Неторопливо, после десяти
В фуражках и в бесформенных спецовках
Подходят люди, в кучках потолкуют -
С кем выпил, или кто кому забил...
Обступят лесопилку, подойдут
К хранилищам, сушилкам и покурят...
О бедная страна - как горько мне! -
Заброшены и земли и хозяйство,
И ничего не нужно никому.
А в магазине только хлеб да окунь,
Поставленный с далеких океанов
На помощь замирающей России...

Впервые опубликовано в книге "Блаженство бега" 1992 г.


***
Ухарские выкажу замашки,
И пока до озера дойду,
Выпрастаю плечи из рубашки,
Загореть успею на ходу.
Солнце и недальняя дорога,
Вдоль опушки леса, вдоль ручья.
Аист над водою длинноного
Постоит и отразит струя
Птицу.
Я увижу спозаранку
У опушки низкую землянку
Полуразвалившийся накат.
Здесь снаряд десятки лет назад
Вывернул всю землю наизнанку,
Хорошо как не задел солдат...

.


***
Живу урывками - то от чего-то спрячусь,
То снова появлюсь среди людей.
В нарядах на разгрузку овощей,
И в списках на парад я все же значусь.
Я все же есть, и от меня скажите
Поклон отцу, поехав в те края.
У агитпунктов школ и общежитий
Встречается фамилия моя.
Когда свой стих я открывал в журнале -
Какой восторг охватывал меня!
Как ликовал, как радовался я!
Но все мои успехи миновали...
1977 г. .


* * *
Когда туман, явившийся над пашней,
Чуть убыстряет сумерек приход,
Июльский день, почти уже вчерашний,
Еще переполняет небосвод,
И месяц из-за облака встает -
Что может быть прекрасней этих далей! -
Темнеющих опушек островки,
И запах сена, словно дым печалей,
Окрестных сел живые огоньки,
И тусклый блеск темнеющей реки.


Над Ламой.

ПАСТОРАЛЬ

Жить люблю сейчас, сейчас! -
И не для отвода глаз
Заниматься вместе с вами
Только общими делами.
Есть у нас гитара, мяч,
Песня весело поется.
Никогда нас не коснется
Отрезвленье неудач.
Хлеб, парное молоко.
Как трудиться здесь легко –
Выбрать здесь для нас сумели
Достижимые лишь цели.
Жизни радуюсь, живу
И печали я не знаю.
Нашей цели достигаю,
Скашивая всю траву.
Дни идут, какие дни!
И конец любой стерни –
Воплощение успеха,
Славы, солнечного смеха.
Лебеду и молочай
Я выпалывал из грядки.
Жизнь моя была в порядке,
Радость била через край.
Но достигнутая цель
Грань событий знаменует.
Через несколько недель
Единение минует,
Общности уходит хмель.
Вижу вновь: вот я - вот он.
Общий только небосклон.
Я опять один.
Как прежде,
Я вверяюсь лишь надежде,
Но не жду я ничего,
Ощущаю дней тревожность,
Принимаю невозможность
И несбывчивость всего.

* * *
Там, за неподвижной заводью зеленой,
В сизой дымке времени светится вода.
Там струя стремится к цели отдаленной.
Ряска стала в заводи, не плывет туда.
А над кромкой берега изогнулись ивы,
Солнечные блики по стволам плывут.
Я пришел печальный, а уйду счастливый.
Жаль, что так недолго постоял я тут.

на покосе в яблоневых садах

"Все равно кем быть среди людей..." Волоколамская тетрадь 1974-1977 гг.






Запись в трудовой книжке:
Комитет по Физической культуре и спорту при Совете министров СССР
"За высокие показатели по уборке картофеля в подшефном совхозе "Волоколамский" объявлена благодарность"29.09. 1975 год.

***
У дороги на Ржев, среди рек, лесов,
На сыром картофельном поле
На ведре сидит Эдуард Стрельцов -
Эпоха в футболе.

Выбирает и выгребает он
Из грязи непролазной клубни,
А в Москве ревет большой стадион,
Отражаясь в хрустальном кубке.

Вся страна следила за пасом твоим,
Бедолага Эдик.
Ты прошел по всем полям мировым
От победы к победе.

Но нашел ты поле своё.
У него вид не броский,
Слышь? -
Отсидел ты в Новомосковске,
На ведре теперь посидишь.

А в Бразилии выезжает Пеле
Из дворца на своем лимузине.
На водку хватает тебе, на хлеб,
Сапоги твои на резине.

Бекенбауэр, вы негодяй! -
Вы торгуете собственным именем.
А у нас поля чуть-чуть погодя
Поутру покроются инеем...

Называли тебя величайшим гением
Сэр Рамсей, Бобби Мур.
Не обделил тебя бог и смирением.
Кончай перекур!

Волоколамск.
Стихотворение вошло в "Антологию русской поэзии 20 века"
***
На бесконечном картофельном поле
Рита и Оля.
Перебирают пальцы мадонн
Вспаханный склон.
Брошены, вырваны из семейств, -
Вот так то семестр...
И обтирают перед перед едой
Руки ботвой.
* * *
Я с лесами родными прощусь -
На корню продается Русь.
Выпьем друг, с великой тоски,
Мы с тобой беспечны, как ангелы.
Ни за так отдаем куски
Размером с Англию.
Были скаредами цари,
Но под их подо лбишком узким
Мысль была: дури, не дури -
Русское остается русским.
Примем муки, в грязи полежим.
Эх, как наторговали щедро:
Мы с тобою на тоник да джин
Поменяли леса и недра.
* * *
Настил подметаю в столовой
Колхозной, дешевой, сырой.
И брезжится сумрак багровый,
И солнце встает над страной.
Натоптано здесь сапогами,
Наляпана каша в углах.
А ветер летит и крылами
Волнует траву на лугах.
Я замками бредил на Темзе,
Кривые халупы кляня.
Россия забытая, чем же
Ты очаровала меня?
Не ведаю, знать я не знаю.
И я подметаю настил,
И чисто его подметаю -
Я слишком его запустил.


* * *
На базе продуктовой
Стоит народ фартовый
И будет здесь стоять.
Он плавает не мелко -
Во многих переделках
Случалось побывать.
Возникла перебранка.
Пошла такая пьянка -
Разрежут огурец.
Но это вздор и бредни
Что огурец последний,
Что есть всему конец.
Да, пропито немало,
Но это лишь начало -
Богатства велики.
Мы это твердо знаем,
И дурака валяем,
И водку пьем с тоски.
Хоть и на самом деле
Просторы душу съели -
Ан, вот она - душа!
И снова ей неймется,
Она как будто рвется
В объятья мятежа.
А пыль стоит в округе.
Напрасны все потуги,
Хоть нам и невдомек.
Средь краж и безобразий
На продуктовой базе
Мы протрезвеем в срок.


* * *
Трубы ныли голосисто -
Провожали тракториста.
Он не заболел, не спился,
Просто, видимо, нажился.
Трудно сеять и пахать,
Легче сразу помирать.


***
Горячим куешь ты железо,
В полях ли ты сеешь рожь,
Освой ремесло хлебореза,
И с ним ты не пропадешь.

В России частенько бывает,
Что вдруг человек пропадает,
Да так, что концов не найти.
А где же он? - Кто его знает.
Работает, пьет, погибает -
Неисповедимы пути.

Быть может, от чувства простора
Придется хлебнуть приговора
И будешь ты, мать-перемать,
Развеивать сумрак болотный,
В степи бесконечной Голодной
Великий канал прорывать...


КЛАДЫ

Разумно жили на Руси -
Молились - "Господи, спаси!.."
А сами тоже не плошали:
И в подпол прятали, и в печь,
Чтобы на черный день сберечь
То, что годами наживали.

А как нагрянул черный день, -
Сгорело столько деревень.
И под ковшом блеснут порою
Богатства прежнего следы.
А откупились от беды,
Да вот не золотом, а кровью…


Журнал "Юность" №4, 1984 год - http://alikhanov.livejournal.com/100938.html


* * *
Завсегдатай клуба, Метрополя,
Щедро раздававший серебро,
Подниму картофелину с поля,
Положу в дырявое ведро.

Накрывая для бригады ужин,
Бормочу я рифмы - все не сник.
Для своей бригады здесь я нужен,
Как шофер, дежурный, истопник.

Лишь бы мне не сгинуть ненароком,
Лишь бы оказаться понужней,
Лишь бы ближе - тем ли, этим боком, -
Все равно кем быть среди людей.

1975. Волоколамск.

***
Здесь от могилы братской до могилы
Полкилометра, километр от силы,
А у высот они идут подряд.
Здесь раньше срока люди умирали,
Вдоль этих мест сейчас проходит ралли,
И кто-то бродит в поисках опят.

И сколько там кукушка ни кукует -
Их поколенью скоро срок минует,
И есть предел у долгих вдовьих мук.
И поросли окопы лебедою,
Брат горевал над давнею бедою,
Горюет сын и не сумеет внук...


Впервые опубликовано в журнале "Юность"


***
Мы в сапогах идет по бездорожью,
Вернее, по дороге, - здесь под слоем
Тягучей грязи ощущаешь твердость
Какого-то покрытия. Вокруг
Валяются моторы, механизмы,
В бездействии ржавеют под дождем
Комбайны, трактора, грузовики...

Мы присланы сюда кому-то в помощь,
Но никого работающих нет.
Неторопливо, после десяти
В фуражках и в бесформенных спецовках
Подходят люди, в кучках потолкуют -
С кем выпил, или кто кому забил...

Обступят лесопилку, подойдут
К хранилищам, сушилкам и покурят...
О бедная страна - как горько мне! -
Заброшены и земли и хозяйство,
И ничего не нужно никому.
А в магазине только хлеб да окунь,
Поставленный с далеких океанов
На помощь замирающей России...

Впервые опубликовано в книге "Блаженство бега"
1992 г.

***
Ухарские выкажу замашки,
И пока до озера дойду,
Выпрастаю плечи из рубашки,
Загореть успею на ходу.

Солнце и недальняя дорога,
Вдоль опушки леса, вдоль ручья.
Аист над водою длинноного
Постоит и отразит струя

Птицу.
Я увижу спозаранку
У опушки низкую землянку
Полуразвалившийся накат.
Здесь снаряд десятки лет назад
Вывернул всю землю наизнанку,
Хорошо как не задел солдат..
.

Волоколамск.

***
Живу урывками - то от чего-то спрячусь,
То снова появлюсь среди людей.
В нарядах на разгрузку овощей,
И в списках на парад я все же значусь.

Я все же есть, и от меня скажите
Поклон отцу, поехав в те края.
У агитпунктов школ и общежитий
Встречается фамилия моя.

Когда свой стих я открывал в журнале -
Какой восторг охватывал меня!
Как ликовал, как радовался я!
Но все мои успехи миновали...

1977 г. .

* * *
Когда туман, явившийся над пашней,
Чуть убыстряет сумерек приход,
Июльский день, почти уже вчерашний,
Еще переполняет небосвод,
И месяц из-за облака встает -

Что может быть прекрасней этих далей! -
Темнеющих опушек островки,
И запах сена, словно дым печалей,
Окрестных сел живые огоньки,
И тусклый блеск темнеющей реки.


Над Ламой.

ПАСТОРАЛЬ

Жить люблю сейчас, сейчас! -
И не для отвода глаз
Заниматься вместе с вами
Только общими делами.

Есть у нас гитара, мяч,
Песня весело поется.
Никогда нас не коснется
Отрезвленье неудач.

Хлеб, парное молоко.
Как трудиться здесь легко –
Выбрать здесь для нас сумели
Достижимые лишь цели.

Жизни радуюсь, живу
И печали я не знаю.
Нашей цели достигаю,
Скашивая всю траву.

Дни идут, какие дни!
И конец любой стерни –
Воплощение успеха,
Славы, солнечного смеха.

Лебеду и молочай
Я выпалывал из грядки.
Жизнь моя была в порядке,
Радость била через край.

Но достигнутая цель
Грань событий знаменует.
Через несколько недель
Единение минует,
Общности уходит хмель.

Вижу вновь: вот я - вот он.
Общий только небосклон.
Я опять один.
Как прежде,
Я вверяюсь лишь надежде,

И не жду я ничего,
Ощущаю дней тревожность,
Принимаю невозможность
И несбывчивость всего.

* * *
Там, за неподвижной заводью зеленой,
В сизой дымке времени светится вода.
Там струя стремится к цели отдаленной.
Ряска стала в заводи, не плывет туда.
А над кромкой берега изогнулись ивы,
Солнечные блики по стволам плывут.
Я пришел печальный, а уйду счастливый.
Жаль, что так недолго постоял я тут.

на покосе в яблоневых садах.

Дед поэта Александра Блока - Андрей Николае­вич Бекетов - о Тифлисе в 1856 году.

Уже 5-ть лет в Тифлисе работает Итальянская опера -http://alikhanov.livejournal.com/1172364.html)
Фото 37  Майдан и Метехский замок
Майдан и Метехский замок

Описание Тифлиса 50-х гг. XIX века оставил дед поэта Александра Блока, ботаник Андрей Николае­вич Бекетов. Тифлис был первым ме­стом его работы. Окончив в 1849 году Казанский университет с ученой степенью кан­дидата естественных наук, он полу­чил место учи­теля биологии, физики, сельского хозяйства в 1-й тифлис­ской гимназии, где проработал 5 лет. Из его обширных путевых очерков приве­дем лишь для наглядности один лишь отрывок, написанный в 1856 г.:
«Майдан и армянский базар, с выхо­дящими из них переулками и тем­ными рядами, всего более характери­зуют его, как азиатский город, не говоря об Авлабаре, представляющем нечто вроде Каль­кутты или Каира. Майдан, или татарский базар, есть тесная площадь, постоянно набитая народом. Если смот­реть на нее с обрывистого, каменистого Сололакского хребта,
ограничивающего город с юга, то, кроме голов человеческих, лошадиных, буйволовых, бычачьих, ослиных и даже верблюжьих, почти ничего не видно. Зловонные испарения подымаются над Майданом густою тучею; грязь редко высы­хает. Тут представители разнообразного населения Тифлиса: татары, в рыжеватых шапках и бурках, с черными, седыми, красными и белыми бородами; дородные армяне, с наклонными шеями, в чистых чухах и московских картузах; молодцеватые грузины, перетянутые, часто засаленные и обор­ванные, с шапками, заломленными набекрень; кабардинцы, дико смотрящие исподлобья и продаю­щие оружие и бурки; мулла в белой чалме; персияне с красными ногтями, в аршинных шапках и ши­роких кафта­нах, или абах своих; на ногах у них пестрые носки и маленькие туфли, надетые на одни только пальцы.
Тулукчи (водовозы) и работники в валеных конических колпаках; ра­чинцы 47, муши в папанаки 48, греки в красных фесах, пестрых небольших чалмах, куртках и синих шальварах. Хевсур со щитом и луком пробира­ется также сквозь толпу; мелькает круглая шляпа европейца; извозчик кричит во все горло: кабарда! (по-грузински: берегись), то же взывает всадник, которого лошадь машет го­ловою, прыгает, садится назад и бря­цает посеребренными побрякушками сбруи. Тянутся двуколесные арбы, да какие разнообразные! Грузинские, у которой угловатые колеса вертятся вместе с осью: она запря­жена парою, четвернею или даже шестернею буй­волов; на ярме сидит оборванный мальчик: он коло­тит тяжелую скотину палкой; на арбе огромный бурдюк, торчащий вверх ногами, или целое семей­ство с женщинами и детьми, под прикрытием полосатого, ярко-цветного ковра. Вот арбы осетин и лезгин, с саженными скрипящими колесами: они запряжены лошадьми; греческие арбы, с низкими сплошными колесами без спиц, обитыми железными выпуклыми шинами: их везет классическая пара волов. Справа, из пе­реулка, ведущего на мост, выступает караван верблюдов: вожатый татарин тянет первого из них за ноздри веревкою; верблюд жалобно рычит, машет косматой головой, загибает шею назад, лениво опускается на колени. Тут же идет из Эривани персидский караван на вьючных лоша­дях, стройных, хотя малорослых. Особенно красивы их головы. Все они обвешаны кистями, бубенчи­ками и коло­кольчиками.

Фото 39 Нарикала
Нарикала

В лавках продают плоды, живую рыбу, муку, свечи, сыр, масло, битых фазанов, турачей 49, джейра­нов. Дикие козы висят так и сям и гниют среди жаркого воздуха; тут же вход в темные ряды, или крытые галереи, в которых расположены армянские лавки, наполненные московскими товарами, так же как коврами, войлоками и другими произведениями Закавказья и Персии.
Пройдя чрез одну из этих галерей, вы входите на Армянский базар — длинную, узкую и кривую улицу, где все дома построены на грузинский лад, то есть без крыш, и заняты открытыми лавками и мастерскими.
Эта улица еще пестрее Майдана: она начинается от Эриванской площади, среди кото­рой стоит большое здание с колоннадою: это театр, в соединении с гостиным двором — род Пале-Рояля.
Фото 45     Микст в Тифлисе
Микст в Тифлисе.

Другим концом армянский базар примыкает к банной площади, уже полной серных испарений минеральной воды, заменяющей здесь простую во всех банных бассейнах. К этим испарениям при­мешиваются другие, совершенно иного свойства: испарения от шашлыка, плова, босбаша, провесной, вареной рыбы и проч.

Тут, так же как и в других местах базара и примыкающих к нему переулков, помещается множе­ство татарских ресторанов: нельзя сказать, чтоб они плохо стряпали, нельзя сказать также, что куша­нья их безвкусны; но так как все жарится и варится публично, да притом с приемами далеко не чис­топлотными, то не советую долго оставаться перед этими общественными кухнями. Вот обыкновен­ное устройство лавки: передней стены не существует — вместо нее род прилавка с широким входом; за этим прилавком купец или мастеровой. Если это повар, то у него пылает огонь в очаге; котлы, имеющие совершенно подобие наших кучерских шапок, поставленных вверх полами, кипят и трещат: в них смешение жирной баранины, нутреного сала, виноградного сока, разных ароматных трав, — все это разведено водою и составляет чахир-тму; отымите виноградный сок — получите босбаш. На сковородах жарится картофель и даже котлеты — российское нововведение. На железных палках на­низаны небольшие куски баранины: это шашлык в тесном смысле слова; птица и большие куски мяса жарятся на таких же вертелах: это шашлык в обширном значении слова. Всем этим заправляет жир­ный, лоснящийся грузин: он то и дело шныряет в разные концы своей смрадной лавки, снимает пену с босбаша, отбрасывает на цедилку рис для плова и тому подобное.
В татарских лавках подобного рода видите вы вместо грузина татарина или персиянина с зюль­фами и в валеной шапке. У грузина на прилавке множество маринованных трав и чуреки (грузинский хлеб), у татарина вместо чуреков лаваши (татарский хлеб).
За кухнями следует целый ряд фруктовых и овощных лавочек; они также довольно интересны. Плоды и овощи расположены в широких и низких деревянных чашах; тут виноград синий, белый, ро­зовый, с крупными и мелкими зернами; разнообразные гроздья его виднеются отовсюду; персики, курага (абрикосы), алучша (круглая, зеленая слива), груши, между которыми особенно замечательны гулябы, небольшие, чрезвычайно сочные и ароматические, и проч. Тут же морковь, цветом больше походящая на свеклу, картофель, белые и красные бобы, горох самых разнообразных форм: есть го­рошины круглые, продолговатые, четырехугольные, угловатые; ароматные и острые травы — эстра­гон (по-грузински тархун)
цветы жонжоли (Staphylleae), жесткий салат, изюм, кишмиш, мед в горшках, осетин­ский сыр в виде небольших грязных лепешек; тут же сверху висят сальные свечи, сахар, стручковый перец, провесные балыки. В свое время появляется множество арбузов и дынь. Арбузы здесь вообще не хороши, но дыни, особенно эриванские дутмы, отличаются необыкновенною сладостью и нежно­стью мяса. Аромат их, впрочем, не может сравниться с ароматом хороших канталуп.
Продавцы кричат во все горло, немилосердно стучат весами, отвешивая на одной и той же чашке мед, персики, сыр, масло, сметану, и все это прямо на железе или на меди: оберточной бумаги не употребляется. Около этих лавок скитаются жующие, засаленные,
дородные фигуры, повара, хозяйки и проч. Недалеко отсюда табачный ряд: вы видите, как крутят папиросы, как крошат табак; далее в лавке сидит грузин, разматывающий шелк: для этого он употребляет не только руки, но и одну из ног, на которую надет одним концом моток блестящих нитей.
Загляните в переулки: там увидите, как куют железо, серебро, шьют чухи и папахи, долбят дере­вянные трубки. Вся эта индустрия не прекращается и с наступлением вечера: одни зажигают фонари, другие вонзают сальные свечи в кучи изюма и других продуктов; крики и шум не умолкают. Пустите на эту улицу такую же пеструю толпу, как на Майдане, прибавьте несколько лавок со стеклянными дверьми и большими окнами, сквозь которые виднеются московские товары, представьте, что мосто­вая на армянском базаре самая ужасная, грязь изредка сменяется пылью, вспомните, что на низких крышах домов гнездятся группы женщин,
в белых чадрах или катибах 50, что извозчики здесь скачут беспрестанно, и будете иметь полное понятие об армянском базаре» .

013
Через 24 года - 1888 год - П.И. Чайковский в гостях у семьи Алихановых.
Фото 44          На фоне авто декабрь 1909
На фоне авто декабрь 1909 - через 53 года.

"Судьба к шутам немилосердна - им не положена она..."



* * *
В мельканье лиц непостижимом,
Сойдя с дорог, ведущих в Рим,
Борцы бесстрашные с режимом
Исчезли сразу вслед за ним.

Так правотой они светились,
Что гусениц взнесенный вал,
Когда они под танк ложились
Над их телами застывал.

А шлемофон гудел не слабо,
Чтобы давить, не тормозя.
Интеллигенция, как баба
Себе купила порося.

Попятилась, прошла эпоха
И лагерей, и трудодней.
И тут же с сердцем стало плохо,
И поспешили вслед за ней...

Журнал «22» 2006 г.
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1999/12/alihan.html

***

Тебя, как и во время оно,
Отметил жест центуриона,
Но сходка маску сорвала.
Все в бубен бьешь, танцуешь ловко
Бурлит и пенится похлебка,
И льется через край котла.

В походной бытности суровой
Твой реквизит давно не новый -
Сквозь частокол глядит луна.
Ты пляшешь средь костров усердно,
Судьба к шутам немилосердна -
Им не положена она...



.

"- Любовь это гигиена" - Василий Белов.





Однажды, в пестром зале ЦДЛа, среди шумных разглагольствований о бабах, Василий Белов, допивая чашечку кофе, ни к кому, собственно, не обращаясь, сказал:
- Любовь это гигиена.
Мы с приятелем понимающе переглянулись - мол, у классика с этим проблемы.
- Как чистые носки, рукомойник, - пояснил Белов.
Ну тут мы уже лыбиться стали.
Белов посмотрел на нас, сказал:
- А с этим у меня все в порядке, - встал из-за столика и ушел.

На уборку картофеля в Волоколамский совхоз я ездил 4 раза.


В Спорткомитете СССР я работал с 1974-78 гг., и нас довольно часто посылали на субботники на работу в 43-ю овощную базу - где и сделан этот снимок.

На уборку картофеля в Волоколамский совхоз я ездил каждый год - то есть 4 раза - на две- три недели недели с сохранением зарплаты. В косил сорняки и крапиву в яблоневом саду - с дополнительной оплатой - полтора рубля за десятину. Вечерами писал стихи.
На фото рядом со мной Ермишкин, бывший академический гребец, известный тем, что после двух кружек пива дышал в себя, и от него не пахло.
Сидит на возвышении зам. начальник управления - фамилию не помню.
В горячие деньки приема урожая картофеля на работу в 43-е овощехранилище Краснопресненский райком партии посылал и начальника управления Владимира Родиченко и всех его замов.