Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

"Но мы то помним, что любовь груба..." - ранняя лирика






***
Ты подвернула ногу -
Дорожки чистый лед!
Все это - слава Богу! -
До свадьбы заживет.

Тем более, что свадьбы
Не будет никогда.
Тебя поцеловать бы -
Да канули года...



***
За всех несчастливых в любви
Мы говорим слова свои.

За грешных, брошенных - за всех,
Пусть льется твой счастливый смех.

Все то, что прожито сейчас -
За нас, за нас с тобой, за нас.


***
Ты ни о чем не спрашивай меня -
Не помню я, но все-таки печалюсь,
О том, что дни другие отличались
От этого пленительного дня.

Все то, что называется судьбой -
Хождение по комнатам, и служба,
Родня и неудавшаяся дружба
Узнаются потом, само собой...

* * *
Через всю Москву, а дальше поездом
Будешь добираться ты одна.
И в пустом вагоне будет боязно,
А вокруг мороз, метель, зима.

И тропинкой серой и глубокою
От платформы в сторону пойдешь.
Жизнью терпеливой, одинокою
Скромно и с достоинством живешь.

У тебя есть правильные принципы,
Чудные, как звездный небосвод.
Но населена земля не принцами,
А как раз совсем наоборот.

Может быть, и вправду ты счастливая,
И несчастна эта, что с мной,
Вся в огнях мелькающих, красивая,
Едет на такси ко мне домой...


* * *
Наш разговор беспечен и небрежен, -
Мы оба согласились - не судьба,
И поцелуй неизъяснимо нежен...
Но мы то помним, что любовь груба.


***
"Ты не замечал меня месяцев шесть,
И вот я задумала страшную месть:

Тебя приучу к поцелуем моим,
Ты скоро поверишь, что мною любим.

Как только ты влюбишься нежно в меня -
Я брошу, уйду и забуду тебя!"

***
С Анной всех я забываю,
И не помню ничего.
Парня, парня одного
Анне я напоминаю.
Так она его любила,
Что и на меня хватило.


***
Ты красива, ты желанна,
Заслони мне солнце, Анна.
Увлеки судьбой своей,
Хлеб нарежь и чай согрей.

АФРИКАНСКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

Как в Африке жарко! Душна и нага,
Укрытая от комаров балдахином,
Ты спишь, и дыхание пахнет хинином.
Бесшумно войдет темнокожий слуга.

Ты веришь - все не разуверилась ты! -
Что у человека есть предназначенье.
Слуга, напрягая кошачее зренье,
В предутренней тьме поменяет цветы.


***
Ресторанная удаль нахлынет,
И покажется - нас не покинет,
Ни удача, ни смех, ни любовь!
Вижу все, и смотрю я, как в воду -
Сохраню и тебя, и свободу -
След на скатерти сине-лилов...


***
Как водная гладь, кожа светится плеч -
Звериную жажду легко подстеречь.
Как звери спускаются на водопой,
Так я эту ночь упиваюсь тобой.
О вечная жажда - все сделать своим! -
А после развеется выстрелов дым...


***
Нам было некуда идти,
А время было без пяти
То двенадцать, то ли три - давно светало.
Хоть ночи белые прошли,
Но тополя не отцвели,
И зелень скверов белым пухом заметало.
Мы потеряли с миром связь,
И были счастливы, смеясь,
Бродя по сумрачным проспектам Петрограда.
Ах, счастье видимо смешно,
Но все же было нам оно
Дано недолго, ну а дольше - разве надо?..


БЕССМЕРТНАЯ ПРИЧЕСКА

Причина всех напастей,
Скандалов и расстройств,
Необычайный мастер
Покинет свой Роллс-Ройс.

Всем не хватает лоска -
Ах, очередь прикинь -
Вдоль дома, вкруг киоска
Цепочка герцогинь.

И слышен ропот бунта
На мрачных площадях -
Ведь стоит тридцать фунтов
Великих ножниц взмах!

А ты рукой подростка
Откинешь локон с глаз, -
И возникает враз
Бессмертная прическа

"Все равно кем быть среди людей..."



***
На кульках с крупой виднелись метки,
Был пригляд за каждым яйцом, -
Ведь для Нины, для моей соседки,
Был я подозрительным лицом.

В куртке, неудачами продутой,
Я к весне порою голодал,
Но у Нины я не брал продукты,
Даже в долг под скорый гонорар.

И похоже, действовал не мелко,
Раз в агитпоездку по стране
Щей горячих целая тарелка, -
Да с краями! - доставалась мне.

И среди забытых заморочек,
Супчик тот все сытен, да и свеж -
Все звучит соседки голосочек
Ласковый: -"А хлеба сам отрежь."
2014 г.

КОММУНАЛЬНЫЕ ПЕРЕСУДЫ

Купил кой-чего из еды,
И белой достал.
- Смотри, так дойдешь до беды,
Губу раскатал.

Гуляли вдоль речки, продрог,
И в гости привел.
- Раскрутит - и будешь, милок,
Ты гол как сокол.

Напиток - с чем смешан ячмень,
Сказать не берусь.
- Пей кофе лишь в праздничный день,
Чтоб в радость был вкус.

- И солью посуду не мой,
А чай слей в цветы.
- Засыпал кастрюлю крупой -
Побудь у плиты.

- Конфорка горит - ты свою
Зажги от нее.
- Чтоб не было сносу белью,
Стирай сам белье.


* * *
Хватило бы только упорства,
Работа научит всему.
А хлеб отогреется черствый -
Достаточно одному.



* * *
Туда-сюда сную…
Вступаю в зрелость.
На севере в поморское окно
Я заглянул.
Взаправду там вертелось,
Наматывая нить, веретено.

И тотчас внес я в книжку записную
Вот этот путевой, поспешный стих:
Что мельком заглянул я в жизнь иную,
И столь же странен был мой вид для них.


* * *
Накрошила хлеб старушка -
Переполнена кормушка.
На нее косится дятел,
По стволу стучит-стучит,
К дармовщине не слетит -
Этот дятел, видно, спятил.


* * *
Путь атлантической селедки
скрестился вновь с его путем.
Закусит капитан подлодки,
закажет музыку потом.

Чужих прицелов перекрестья
следят за ним из глубины,
а он все топчется на месте
в «России» посреди страны.

Москва 1980 г.

* * *
Завсегдатай клуба, Метрополя,
Щедро раздававший серебро,
Подниму картофелину с поля,
Положу в дырявое ведро.

Накрывая для бригады ужин,
Строчки бормочу все - я не сник,
Потому что я сегодня нужен
Как водитель, повар, истопник.

Лишь бы мне не сгинуть ненароком,
Лишь бы оказаться мне нужней,
Лишь бы ближе - тем ли этим боком -
Все равно кем быть среди людей.


* * *
В двух часах полета – отчий дом.
Никогда не жить мне больше в нем.
В получасе много есть родных –
Не добраться никогда до них
В коммунальном гаме, блудный сын,
Буду жить один. Всегда один.

* * *
Памяти Олега Бородина

Едва будильник дозвенит,
Исчезнет на день брат.
Он был богат и знаменит
Два месяца назад.
Он в баскетболе был большим,
Стал маленьким в миру.
Так время поквиталось с ним,
Поверившим в игру.



НА ПОЛЯХ КРИТИЧЕСКИХЪ СТАТЕЙ

Какая чушь!
Но надо мне найти хоть пару строк,
Чтоб, не кривя душой,
его я похвалить бы смог.
В его руках отдел, журнал, –
в моих руках – перо.
Уменье жить,
желанье есть – увы! – как мир старо.
За то, что он доволен мной –
доволен я собой.
Я не кривлю душой –
душа становится кривой

* * *
Римме Георгиевне.

Ее работа здесь прошла.
Прощаясь с тем, прощаясь с этим,
Она передает дела
И класс, что до сих пор вела.
Давайте втайне заприметим,
Как дверцы трогает она,
Листает списки и тетради,
Прощальной нежности полна.
Ее душа во всем видна.
Не грамот и не денег ради
Здесь столько вложено трудов.
А перед взором вереница
И лет, и досок, и звонков –
Взрослеющих учеников
Прекрасные проходят лица.


* * *
Не делай вид, что изменился ты -
Годами унижений, суеты
Твоя душа давно сформировалась
И недоверье в кровь твою впиталось.

Свобода бесконечно запоздала
Когда она не с самого начала.



* * *
В костюмерной варьете ем второе.
Пудра, пыль, шумит за дверью зал.
До чего я докатился, чем я стал -
Сам собою.

Как бы кто-нибудь об этом ни проведал –
Чем дышал я, и кого я здесь любил,
Что я слушал, и о чем я говорил,
Где обедал.





СБОРЫ

Смени это платье -
в нем слишком ты женственна,
В сереньком лучше.
И я надеваю пиджак свой,
Сидит мешковато, а вид еще очень приличный -
Сойдет.
Хорошо бы и с рук нам сошло
Сиянье на лицах.

1981 г.



* * *
История - выдумка слабых сердец.
Но все же останься, хоть пьесе конец.
Билеты, программки белеют в проходе,
Учебный сезон твой уже на исходе,
Игра твоя принята за образец.

Останься, - а значит - не жди, уезжай,
В любой захолустный какой-нибудь край, -
Прислушайся к голосу распределенья.
Искусство потребует только терпенья,
Ты в жертву себя ему не предлагай.

Но ты пробивать собираешься брешь,
Но ты проедать собираешься плешь,
И я все равно тебя не образумлю.
Ты будешь ложиться, как на амбразуру,
И будет водить тебя за нос помреж.

Им не до тебя, хоть они и лгуны.
Да, падаешь больно, свалившись с луны.
И от невезения нету лекарства.
Ты скажешь:
« -Должны же кончаться мытарства».
И я соглашусь: «- Да, конечно, должны».

1981 г.

* * *
Наверно, дольше всех эпоха наша длилась,
И вот не только кончилась - она уже забылась.

* * *
Чтоб огорчаться не было причин
Живи один и умирай один.

* * *
Жил в коммунальной я каморке,
Внимал соседке-тараторке,
И думал долгие года
О тех, кто был хоть раз в Нью-Йорке,
И тех, кто не был никогда.

Предметом зависти и злобы
Средь грязных улиц небоскребы
Стоят вокруг, куда ни глянь, -
Когда я прожил миг особый,
Какую преступил я грань?..


В коммунальных квартирах в общей сложности я прожил 27 лет.
До 16 лет с родителями в коммунальной квартире,
пару лет в Москве - пока учился в аспирантуре - в Сытинском переулке, на Люсиновской улице,
и 9-ть лет в коммунальной квартире - на Маршала Жукова в 11 метровой комнате на 5-ом этаже хрущобы.

"И с превосходством прозвучавший смех меня печалит..." - Сытинский переулок, 1971-72 годы.





* * *
Читаю Герцена, а на дворе февраль,
Туман и кажется, что Англии пределы
Открыли предо мной возможность речи смелой:
Свободна мысль моя, не стеснена печаль.

И вот мне кажется - я призван зашуметь,
Разбередить российский сон тяжелый,
И обличительные, гневные глаголы
Через пролив уже готовы полететь.

Но мной не будет пущен ни один -
Я горьким знанием последствий поздних полон.
Мне страшно пробуждающим глаголом
Коснуться темных, страждущих глубин.


http://alikhanov.livejournal.com/103054.html - Латышев Владимир Васильевич - документы и судьбы - события, происходившие на Сытинском.


читать


* * *
Нет, не в садах блистательных лицея,
Не среди статуй в мраморный венках,
А в белорусских, сумрачных лесах,
От взрывов и от выкриков немея,
Среди окопов, касок, голодухи,
Как партизанка бледная в треухи,
К тебе являлась муза.
Мчались дни,
Но не божественной овидиевой речи,
Ни откровений Гете, ни Парни
Ты не слыхал.
Взвалив мешок на плечи,
Ты нес картошку, нес ее - и пел.
Поэзия твоя под артобстрел,
Как роща беззащитная попала.
Ее бежали тени и зверье,
В ней все обломано, и все растет сначала,
И только небо видно сквозь нее.


В ЗАЩИТУ МИЛЕДИ

Дар таят
Ее глаза сладостный и мстящий.
Д,Артаньян
Бежит в чепце, дуэлянт блестящий.
По грязи,
По мостовым спящего Парижа.
И грозит
Ему кинжал прохиндейки рыжей.
Отличим
Аристократ от простолюдинки -
Нет причин
Ее казнить, струсив в поединке.
Превращен
В злодейку вдруг оборотень-лебедь.
Под плащом
Цветных страниц* каверзы миледи.
Что с ума
Сходить? - прости душу ради тела.
Сам Дюма
Не объяснил толком в чем тут дело.

*Дюма писал романы на разноцветных листах.





В ДОМЕ РЯДОМ

Кафе пустого поздний посетитель,
Вновь слышу рокот маршевых шагов.
Тогда в уют военных городков,
Придя с учений, потный победитель,
Я весело в столовую бежал
И миски с кашей словно штурмом брал.

А вдоль ограды там котлы дымили.
И с сахаром в карманах и в руке,
Я шарил кружкой в черном кипятке,
Уже не помня, чем меня кормили.
Я спрыгивал, захлебываясь пил
И к роте торопливо уходил.

И, скалы поворачивая в профиль,
Стелился луч над плоскостью воды.
Служили от еды и до еды
Под тиканье дождей сквозь дыры кровель.
Любил я под бодрящий барабан
Весь отдаваться утренним шагам.

Но ритм шагов прервет один из блюзов,
Вернув меня в кафе и в пустоту.
Я расплачусь и выйду и прочту,
Что в доме рядом жил и умер Брюсов.

Я отойду, чтоб дом весь рассмотреть.
...И мне досталось жить и умереть.




* * *
На лицах ваших стыдно мне читать
Злорадства непотребную печать.
Как часто, столь довольные собой
Смеетесь вы на жалкою судьбой.

И с превосходством прозвучавший смех
Меня печалит. Горько мне за тех,
Из окон, из одежд, из бед своих,
Смеющихся над бедами других!


Москва, Сытинский переулок, 1971-72 годы.

"Оленька, Живчик и туз" - фразы, глава из романа - к 20-летию первого издания




"Оленька,Живчик и туз" - фразы, глава из романа
к 20-летию первого издания

Ваши приватизационные чеки будут приняты нами в счет платежа за акции Тузпрома. Приобретая акции, вы как раз и становитесь собственником. А покупать собственность, делать детей и умирать надо самому, а не по телефону. Вы меня понимаете? — действительно башковитая телка в тот день попалась.

Живчик раздвинул тарелки с закусью, разгладил на скатерти аукционное свидетельство и обнаружил, что, несмотря на некоторые потертости, документ неоспоримо свидетельствует о его неисчислимых богатствах.

Послушайте только - дорогущий «Мерседес», доведенный до умопомрачения тюннинговой фирмой «Брабус», на который ни в серебряной Неваде, ни в золотой Калифорнии нет ни одного похожего, наш рядовой законник называет «жабой»! И это только из-за того, что у понтовитой тачки галогенные фары чуть-чуть вылуплены. Так что все в полном порядке — дайте нам только срок, и скоро мы всем вам еще покажем — и кузькину мать, и все что угодно, да еще и заставим на это на все во все глаза смотреть.


6.

Эх, все мы с превеликой тоской вспоминаем, как торопливо и мимолетно, как беспечно пролетело золотое пейдаровское время! С грустью и запоздалым сожалением понимаем мы сегодня, как бездарно упустили, навсегда проворонили мы последнюю возможность разбогатеть! А теперь уж поздно, ничего не поделаешь...
В те лучезарные, искрапулеметные годы надо было хватать все подряд, окучивать, столбить, приватизировать, грабастать, не глядя, что под руку попадется! Потом бы и разобрались... А мы все волынили, все думали, гадали — выменивать ли у тети Клавы два ваучера на поношенный свитер. Кизя, ее племянник, все равно спился, плотно сел на стакан и забыл обо всем суетном и мирском. А тетя Клава изловчилась и припрятала его ваучер. Пальто у старушки износилось, ватин из подкладки выбился, и вот на свитер готова была тетя Клава эти два ваучера — свой и Кизин — поменять. Зима наступила — и холодно было старушке до булочной в пальтишке ветхом за хлебом добираться. Нет, не то чтобы жаль было свитера из настоящего индийского мохера — просто далеко в Щелково было ехать до тети Клавы и еще дольше назад на попутках возвращаться. И вот сгинуло все, и тетя Клава умерла, и племянник ее — Кизя окончательно спился и пропал куда-то...
А Живчик и не думал вовсе ни о чем, а все правильно сообразил. Словно по распальцовочному мановению появились на всех живчиковских рынках, как сыроежки после дождя, пацаны с картонными объявлениями на шеях, на которых от руки чернильными карандашами было написано: «Куплю ваучер».
читать Collapse )

Помор.

ПОМОР


Нечаев Василий родился в Сояне, в поморском селе на берегу реки с таким же названием. Отец утонул на семужьем промысле когда Василию еще и трех лет не было, мать осталась одна с восьмью детьми. Несчастье, да и власть советская в самом победном напоре своем в тридцатых годах - голодно. Через пять лет в живых осталось только двое - сам Василий, да брат его Федор, последней мать умерла. Решили братья уходить из выморочной избы - добрались по зимнику на попутных рыбных санях до Мезени, и до ледохода прокормились у сердобольной дальней родственницы. Сухарей поднакопили, весной пробрались в трюм сухогруза, в Архангельске на белый свет вылезли.
Прослышал Вася, что есть края потеплее и на юг с братом подались. С поезда на поезд, станция за станцией, месяц за месяцем - к одиннадцати годам добрался Вася весной до Тифлиса - один уже, брата в дороге потерял.
Устроился на работу - пол стал в типографии «Зари Востока» подметать, там и грамоте выучился, и на молоке сил набрался - линотиписты подкормили парнишку.

Комнату Василию дали, из нее через три года и пошел на войну. Оказался в Керчи когда город уже фашисты брали, и вся рота, кроме пятерых в порту полегла. Осколком пробило Василию грудь уже на пароходе. Почти год промаялся по госпиталям, и опять на фронт. Потом эту же Керчь обратно брал, опять больше половины роты там осталось, а он Орден Боевого Красного Знамени получил. И после войны еще почти месяц сражался в Чехословакии. Демобилизовали Нечаева под Тулой в звании старшего лейтенанта. Получил и денежное пособие - ровно на две буханки черного хлеба.

Доехал до Тбилиси, обменивая на продукты носильные вещи.
Комната его занята оказалась. Устроился на работу в котельную при кондитерской фабрике, чтобы было где спать. Через пять лет дали комнату в полуподвале с одним окном, из которого виден был водопроводный кран посередине двора. Купил Василий старую швейную машинку «Зингер», отремонтировал ее и стал френчи шить.
Патефон купил, а вскоре и женился на сироте детдомовской, тоже пришлой, из Белоруссии, и жена родила ему четырех детей - двух сыновей и двух дочерей-близняшек.

Как прокормить шесть ртов? - френчи из моды вышли. Думал, глядел, а приработок нашел у себя на фабрике.
Корнетики надо делать - которыми торты украшают, крем сквозь них выдавливают и цветочки разные получаются - гвоздички, розочки. Корнетиков этих не у каждой мастерицы полный комплект - друг у дружки одалживают. Взял Василий один корнетик бракованный, распаял его и обмозговал все. Сконструировал нарезалки для зубьев, макеты начертил, сделал образцы.

SAM_6998
Корнетики, которые и я изготавливал в кооперативе Сергея Федоровича Челнокова - прообраза помора Василия.

Наладил Василий кустарное производство - разметит листы латуни, нарежет их ножницами по металлу, зубчики нащелкает, на конусе заготовки загнет, запаяет, напильником лишнее олово зачистит - а кондитеры к нему со всех фабрик приезжают и ждут, когда Василий закончит. Сначала делал по одному комплекту, потом серии делать стал по сорок, а то и по сто штук. А главное, догадался Василий как корнетикам товарный вид придать - полировать их надо. Правда, как посидит Василий денек за полировочным кругом, так от зеленой пасты болит у него пробитое осколком легкое.

Люди получше жить стали - в продаже масло, сгущенное молоко появилось, яйца давать стали. Торты к праздникам выпекают, и сами же их украшают корнетиками. Богатеть стал Василий - холодильник купил, телевизор.
А когда старший сын школу закончил - квартиру отдельную выделили Василию, как ветерану.
Тут и брат объявился - нашел Василия спустя 45 лет. Пригласили Нечаева в Москву на встречу однополчан, и он в гостинице прописался. А брат Федор как раз из Германии в пятый раз приехал запросы подавать - все никак не отчаивался - и тут ему ответ положительный, мол, есть такой. Удивился Василий, не поверил вначале - давно уже свыкся, что только от него род Нечаевых продолжается. А тут, надо же, и брат выжил! В плен, оказывается, попал, а немка, у которой он в холопах был, на безрыбье, его у себя оставила. Брату и возвращаться некуда было, а потом и немецкий на подушке выучил.
Вспомнили братья Сояну, хотели слетать на родину, поглядеть с высокого берега на изгиб реки, на кладбище сходить. Да уж силы не те, решили потом как-нибудь съездить.
Пригласил Федор Василия к себе под Дюссельдорф. Съездил Василий в Германию, на лужайке посидел, на «Опеле» покатался. Вернулся домой и, грешным делом, подумал - «Скоро и мы заживем не хуже!»

На ремесло еще сильнее налег. Ровными, блестящими рядами выходили корнетики из домашней мастерской. Сыновья стали помогать Василию, зятья подключились - на рынках в Марнеули, в Сухуми, в Адлере, даже в Сочи стали ими торговать.

Но грянул 86-ой год.
Перед перестройкой своей Горбачев брал разгон, и издал указ о запрете частной и предпринимательской деятельности.
На Василия соседи-завистники давно уже жалобу за жалобой строчили. И тут уж менты, голубчики, ради горбачевского указа постарались, рейд показательный устроили - резаки поломали, латунь конфисковали, готовые корнетики потоптали, кислоту в унитаз слили, а олово в машину снесли. Василий им и патент предъявлял и инвалидную, и орденскую книжки - ничего не помогло.
Жаловался, просил Василий. Через три месяца извинились, но латунь не вернули. Опять наладил производство, но только чтобы на жизнь хватало, пропади они пропадом.
А тут вскоре и развалилось все. Младшего сына снайпер убил на проспекте Руставели, старший убежал от призыва в гвардию, и затерялся в саратовской области. Одну дочь муж-осетин, убегая, обещал вызвать во Владикавказ, а вызывать оказалось некуда. Другую дочь муж -грузин выгнал на улицу с двумя детьми, за то что русские абхазам помогают.

И решил Василий, что надо к брату со всей оставшейся семьей подаваться, пора.
Продал квартиру и нажитое за бесценок, успел в Москву улететь по старым еще советским паспортам.
Настоялись в очередях посольских, деньги прожили.
Двух лет не прошло - забились, наконец, в самолет. Разогнался лайнер по шереметьевской серой полосе, взлетел над заснеженными полями.
И стал Василий в последний раз смотреть на родную землю.
И вспомнилось ему вдруг, как припадал он к ее бугоркам, когда шла десантная рота в атаку на занятые немцами керченские доты - не отставал он от первой линии, но и рассудка в запале боя никогда не терял, потому и живет до сих пор.
И как тогда, перед решающим броском, подумал про себя: «Врешь, не возьмешь».

Андрей Фролов - на Заглавной странице "Новых Известий".





Развитие каждой личности, как и всего общества, необходимо рассматривать в первую очередь с точки зрения отношения к человеку, и к его семье. При этом необходимо учитывать, что любое явлении, любая технология несет и прогрессивные, и регрессивные тенденции. Поэт и его творчество — это народный оберег.

Андрей Фролов настраивает своих читателей и слушателей на восприятие важнейшего: и существование, и духовная жизнь каждого россиянина священна. И может быть проникнута — и пусть порой только в сокровенной памяти — ароматами домашних пирогов:

Но какой же запах вкусный!
И с самим собой в борьбе,
Я тащу сестре — с капустой,
С мясом — папе и себе…
Мама громко нас ругает,
Отводя смешливый взгляд.
Если пахнет пирогами,
Значит в доме мир и лад!


полностью - https://newizv.ru/news/culture/16-01-2021/andrey-frolov-urbanizatsii-dorogu-vsegda-prokladyval-topor

"Бильярд чужих не любит" - моя повесть на сайте "Русский бильярд"



Сергей Алиханов
Бильярд чужих не любит
Повесть 2006 – 2016

Глава 1
Едва наступают теплые деньки, как у Устрицы-маркера наготове беспроигрышная маза – кто дальше кинет камень. Начинает Устрица с подходящим человечком разговор – то да се, потом выходит с ним из бильярдной на солнышко, камешек с земли подбирает и подбрасывает. Устрица парень щуплый, жилистый и невысокий, хотя и бывший копьеметатель. А против него всегда какой-нибудь амбал оказывается, который не сечет, то есть абсолютно не в курсах, что любой разговор в бильярдной как раз и есть сводка. А до этого, как обычно, просадил этот амбал в шаровне сороковник, а то и катю, и за этот грошовый засад готов теперь любого с потрохами сожрать. Устрице такого фраера втравить в перекидку – раз плюнуть.
Как-то раз в мае, в аккурат между праздниками, народ гуляет, пьет, а до шаровни все никак дойти не может.
Два стола у Устрицы свободны, а играющих нет. Выполз маркер из бильярдной на солнышко, и стал для разминки кидаться камнями в ближайшую урну – бах-та-ра-рах! – шуму много, а толку мало. А тут Край мимо идет, эскимо, которое у метро купил, дожрал, и палочкой вместе с приплюснутой влажной оберткой – тяжеленькой такой вещицей – метров с шести в эту самую урну кинул и – надо же! – прямо внутрь попал. Все таки не зря Край до того как к бильярду пристрастился занимался баскетболом.
Устрица ему и говорит:
– Красавец! А слабо тебе вот туда попасть! – и не мешкая, зафитилил камнем в урну, которая подальше стоит, у ворот пожарной команды...
полностью https://ru-billiards.ucoz.ru/Books/2006-2016_Alikhanov.pdf?fbclid=IwAR36ZXLOfxMuoUZSQmqwLqHyCP0PQnLPCezZYj75Xn0NUtOQAycgxAzY06I

Волоколамская тетрадь - 1974-1977 гг.





Волоколамская тетрадь 1974-1977 гг.

Запись в трудовой книжке:
Комитет по Физической культуре и спорту при Совете министров СССР
"За высокие показатели по уборке картофеля в подшефном совхозе "Волоколамский" объявлена благодарность"29.09. 1975 год.

***
У дороги на Ржев, среди рек, лесов,
На сыром картофельном поле
На ведре сидит Эдуард Стрельцов -
Эпоха в футболе.

Выбирает и выгребает он
Из грязи непролазной клубни,
А в Москве ревет большой стадион,
Отражаясь в хрустальном кубке.

Вся страна следила за пасом твоим,
Бедолага Эдик.
Ты прошел по всем полям мировым
От победы к победе.

Но нашел ты поле своё.
У него вид не броский,
Слышь? -
Отсидел ты в Новомосковске,
На ведре теперь посидишь.

А в Бразилии выезжает Пеле
Из дворца на своем лимузине.
На водку хватает тебе, на хлеб,
Сапоги твои на резине.

Бекенбауэр, вы негодяй! -
Вы торгуете собственным именем.
А у нас поля чуть-чуть погодя
Поутру покроются инеем...
Называли тебя величайшим гением
Сэр Рамсей, Бобби Мур.
Не обделил тебя бог и смирением.
Кончай перекур!

Волоколамск.

Стихотворение вошло в "Антологию русской поэзии 20 века"

***
На бесконечном картофельном поле
Рита и Оля.

И оботрут они перед едой
Руки ботвой.

Дал вам и навык, изъяв из семейств, -
Первый семестр.

И просевают пальцы мадонн
Вспаханный слон.


* * *

Я с лесами родными прощусь -
На корню продается Русь.
Выпьем друг, с великой тоски,
Мы с тобой беспечны, как ангелы.
Ни за так отдаем куски
Размером с Англию.
Были скаредами цари,
Но под их подо лбишком узким
Мысль была: дури, не дури -
Русское остается русским.
Примем муки, в грязи полежим.
Эх, как наторговали щедро:
Мы с тобою на тоник да джин
Поменяли леса и недра.



* * *
Настил подметаю в столовой
Колхозной, дешевой, сырой.
И брезжится сумрак багровый,
И солнце встает над страной.
Натоптано здесь сапогами,
Наляпана каша в углах.
А ветер летит и крылами
Волнует траву на лугах.
Я замками бредил на Темзе,
Кривые халупы кляня.
Россия забытая, чем же
Ты очаровала меня?
Не ведаю, знать я не знаю.
И я подметаю настил,
И чисто его подметаю -
Я слишком его запустил.


* * *
На базе продуктовой
Стоит народ фартовый
И будет здесь стоять.
Он плавает не мелко -
Во многих переделках
Случалось побывать.
Возникла перебранка.
Пошла такая пьянка -
Разрежут огурец.
Но это вздор и бредни
Что огурец последний,
Что есть всему конец.
Да, пропито немало,
Но это лишь начало -
Богатства велики.
Мы это твердо знаем,
И дурака валяем,
И водку пьем с тоски.
Хоть и на самом деле
Просторы душу съели -
Ан, вот она - душа!
И снова ей неймется,
Она как будто рвется
В объятья мятежа.
А пыль стоит в округе.
Напрасны все потуги,
Хоть нам и невдомек.
Средь краж и безобразий
На продуктовой базе
Мы протрезвеем в срок.


* * *
Трубы ныли голосисто -
Провожали тракториста.
Он не заболел, не спился,
Просто, видимо, нажился.
Трудно сеять и пахать,
Легче сразу помирать.


* * *

Горячим куешь ты железо,
В полях ли ты сеешь рожь,
Освой ремесло хлебореза,
И с ним ты не пропадешь.
В России частенько бывает,
Что вдруг человек пропадает,
Да так, что концов не найти.
А где же он? - Кто его знает.
Работает, пьет, погибает -
Неисповедимы пути.
Быть может, от чувства простора
Придется хлебнуть приговора
И будешь ты, мать-перемать,
Развеивать сумрак болотный,
В степи бесконечной Голодной
Великий канал прорывать...



КЛАДЫ

Разумно жили на Руси -
Молились - "Господи, спаси!.."
А сами тоже не плошали:
И в подпол прятали, и в печь,
Чтобы на черный день сберечь
То, что годами наживали.
А как нагрянул черный день, -
Сгорело столько деревень.
И под ковшом блеснут порою
Богатства прежнего следы.
А откупились от беды,
Да вот не золотом, а кровью…

Журнал "Юность" №4, 1984 год - http://alikhanov.livejournal.com/100938.html


* * *
Завсегдатай клуба, Метрополя,
Щедро раздававший серебро,
Подниму картофелину с поля,
Положу в дырявое ведро.
Накрывая для бригады ужин,
Бормочу я рифмы - все не сник.
Для своей бригады здесь я нужен,
Как шофер, дежурный, истопник.
Лишь бы мне не сгинуть ненароком,
Лишь бы оказаться понужней,
Лишь бы ближе - тем ли, этим боком, -
Все равно кем быть среди людей.
1975. Волоколамск.


***
Здесь от могилы братской до могилы
Полкилометра, километр от силы,
А у высот они идут подряд.
Здесь раньше срока люди умирали,
Вдоль этих мест сейчас проходит ралли,
И кто-то бродит в поисках опят.
И сколько там кукушка ни кукует -
Их поколенью скоро срок минует,
И есть предел у долгих вдовьих мук.
И поросли окопы лебедою,
Брат горевал над давнею бедою,
Горюет сын и не сумеет внук...

Впервые опубликовано в журнале "Юность"

***
Мы в сапогах идет по бездорожью,
Вернее, по дороге, - здесь под слоем
Тягучей грязи ощущаешь твердость
Какого-то покрытия. Вокруг
Валяются моторы, механизмы,
В бездействии ржавеют под дождем
Комбайны, трактора, грузовики...
Мы присланы сюда кому-то в помощь,
Но никого работающих нет.
Неторопливо, после десяти
В фуражках и в бесформенных спецовках
Подходят люди, в кучках потолкуют -
С кем выпил, или кто кому забил...
Обступят лесопилку, подойдут
К хранилищам, сушилкам и покурят...
О бедная страна - как горько мне! -
Заброшены и земли и хозяйство,
И ничего не нужно никому.
А в магазине только хлеб да окунь,
Поставленный с далеких океанов
На помощь замирающей России...

Впервые опубликовано в книге "Блаженство бега" 1992 г.


***
Ухарские выкажу замашки,
И пока до озера дойду,
Выпрастаю плечи из рубашки,
Загореть успею на ходу.
Солнце и недальняя дорога,
Вдоль опушки леса, вдоль ручья.
Аист над водою длинноного
Постоит и отразит струя
Птицу.
Я увижу спозаранку
У опушки низкую землянку
Полуразвалившийся накат.
Здесь снаряд десятки лет назад
Вывернул всю землю наизнанку,
Хорошо как не задел солдат...

.


***
Живу урывками - то от чего-то спрячусь,
То снова появлюсь среди людей.
В нарядах на разгрузку овощей,
И в списках на парад я все же значусь.
Я все же есть, и от меня скажите
Поклон отцу, поехав в те края.
У агитпунктов школ и общежитий
Встречается фамилия моя.
Когда свой стих я открывал в журнале -
Какой восторг охватывал меня!
Как ликовал, как радовался я!
Но все мои успехи миновали...
1977 г. .


* * *
Когда туман, явившийся над пашней,
Чуть убыстряет сумерек приход,
Июльский день, почти уже вчерашний,
Еще переполняет небосвод,
И месяц из-за облака встает -
Что может быть прекрасней этих далей! -
Темнеющих опушек островки,
И запах сена, словно дым печалей,
Окрестных сел живые огоньки,
И тусклый блеск темнеющей реки.


Над Ламой.

ПАСТОРАЛЬ

Жить люблю сейчас, сейчас! -
И не для отвода глаз
Заниматься вместе с вами
Только общими делами.
Есть у нас гитара, мяч,
Песня весело поется.
Никогда нас не коснется
Отрезвленье неудач.
Хлеб, парное молоко.
Как трудиться здесь легко –
Выбрать здесь для нас сумели
Достижимые лишь цели.
Жизни радуюсь, живу
И печали я не знаю.
Нашей цели достигаю,
Скашивая всю траву.
Дни идут, какие дни!
И конец любой стерни –
Воплощение успеха,
Славы, солнечного смеха.
Лебеду и молочай
Я выпалывал из грядки.
Жизнь моя была в порядке,
Радость била через край.
Но достигнутая цель
Грань событий знаменует.
Через несколько недель
Единение минует,
Общности уходит хмель.
Вижу вновь: вот я - вот он.
Общий только небосклон.
Я опять один.
Как прежде,
Я вверяюсь лишь надежде,
Но не жду я ничего,
Ощущаю дней тревожность,
Принимаю невозможность
И несбывчивость всего.

* * *
Там, за неподвижной заводью зеленой,
В сизой дымке времени светится вода.
Там струя стремится к цели отдаленной.
Ряска стала в заводи, не плывет туда.
А над кромкой берега изогнулись ивы,
Солнечные блики по стволам плывут.
Я пришел печальный, а уйду счастливый.
Жаль, что так недолго постоял я тут.

на покосе в яблоневых садах