Category: еда

- Гуманитарка или конфискат, - объяснил Гоша.

Гон - второе издание
Второе издание. Роман "Гон", глава 9, первая часть.

Чума слышал про завод “Красные баррикады”, только от кого - вспомнить никак не мог. Покинув кутяпкинское министерство, он пошел в “Макдональдс” на Пушкинской площади, занял очередь, и стал думать.
Кто же это ему говорил, что крутится на “Баррикадах”? Видно, кто-то из наперсточников, потому что он даже переспросил тогда - неужели прямо на станции метро “Баррикадная” стали фраеров обдирать? Ну конечно:
- Гоша-Фокусник! Это он об этом заводе говорил, - сказал вслух Чума. И тут же вспомнил, как Фокусник засмеялся, и ответил, что с мелкой уличной работой закончили, потому что начались дела поважнее.
Чума года два, не меньше, вместе с Гошей наперстки крутил. Гоша-Фокусник (ох, не любит он свое погоняло, потому что приклеилось навсегда) устраивался с бригадой только на лучших площадках - у гостиницы “Севастополь”, магазина “Бухарест”, у Кунцевского автосервиса, возле палаток, торгующих запчастями. Возле Кунцево, где и зарабатывали больше всего, поставил их Живчик под свою “крышу”. Каждый вечер половину дневного заработка приходилось Гоше отвозить братве. Фокусник, надо отдать ему должное, всегда сам отвозил бабки авторитету, перед “крышевиками” не засвечивал напарников, берег их, чтобы они отдельно под пресс не попали. А Чуме, “верхнему напёрсточнику”, что ни день приходилось менять, как сейчас говорят, “имидж”.
Только благодаря этому Чума, работавший в день облавы “под Циолковского”, сумел слинять - а Фокусник тогда засыпался, три месяца под следствием просидел, и вышел, получив условный срок.
Довольный тем, что у него приятель пасется на “Красных баррикадах”, Чума взял стандартный обед, стал жевать и смотреть сквозь стеклянную стену.
Он когда-то жил тут рядом - в угловом кирпичном доме в Сытинском переулке, в минуте ходьбы отсюда, напротив Палашевского рынка. Сам-то Чума адлерский, но однажды осенью, примерно четверть века назад, когда закончился на сочинских пляжах очередной сезон летнего преферанса, решил податься в Москву - у него уже были здесь игровые завязки. А потом - пулька за пулькой, сводка за сводкой - закрутился Чума, и заделался москвичом.
читать
В тот длительный, гостевой еще визит в столицу, он устроил катран на Сытинском. Тогда игра шла по пяти, шести, редко по десяти копеек за вист. За день он выкатывал двадцать, иногда даже двадцать пять рублей, если, конечно, ни у кого из партнеров особого везения не было. Много это было или мало? Комнату снимал он у алкаша за 35 рублей в месяц, девочки были бесплатные, верили еще в любовь. А еда? Да вот здесь же, на месте сквера - и Чума мысленно зашел в диетическую столовую, снесенную с улицы Горького много лет назад.

Работала та столовая с 6-ти утра и до 11 вечера, без выходных. После поздней пульки, он забегал сюда чего-нибудь перехватить - на голодный желудок спать никогда не заваливался. А цены были: манная каша - 6 копеек, сосиски с гарниром - 23 копейки, пельмени со сметаной - 29 копеек, чай с сахаром - 3 копейки, без сахара - 1 копейка.
Рубль проесть невозможно было... Жилось ему в те годы сносно.
Закусив “бигмаком”, Чума отыскал в записной книжке номер Гоши, и тут же, на Пушкинской площади, позвонил из автомата.
Включился автоответчик, сначала что-то бормотали по- иностранному, а потом уже по-русски хорошо поставленный голос секретарши произнес: “Всепланетарный Фонд гуманитарной помощи бывшим военнослужащим просит вас оставить сообщение сразу после длинного гудка или отправить факс.”
- Мне Гошу, Гошу пожалуйста, алло! - потребовал Чума, не привыкший общаться с автоответчиками.
Но в этот день ему везло - трубку подняли:
- Это ты что ль, Чума? - спросил сам Фокусник, сразу узнав голос старого партнера.
- Я! Я! Здорово Гоша!
- Здорово, браток! Здорово, землячок! На верочку, на верную - не хочешь ли поставить? - сразу запел Гоша. Видно, хорошее настроение у парня.
- Слышь, ты прямо на самих “Баррикадах” окопался? - уточняет Чума.
- Да, отбиваюсь тут помаленьку.
- Ты там для отвода глаз или плотно засел?
- И глаза отводим, и на крюк поддеваем, сажаем на кукан!
-У меня к тебе дело есть, - настаивает Чума.
- Хватай тачку, бери шампанское, телок и приезжай! А то у меня до миллиона как раз двух девочек не хватает!
- Я тебе серьезно говорю, - повторил Чума.
- Ладно, приезжай, часок я тут еще побуду, - сказал Гоша, и дал адрес.
“Крутит там дела, - понял Чума, - наживается, а с друзьями делиться не хочет.”
На завод было удобнее попасть через черный вход мебельного магазина. Добравшись до Мытной улицы, Чума пошел так, как объяснил ему Гоша. Магазин оказался шикарный: диваны и кресла, столы и стулья имели здесь странные линии, на первый взгляд совсем не подходящие для округлостей человеческого тела, а раскрашены были - в яркие, папуасские, насыщенные цвета, после грязи улиц радующие глаз. Все это футуристическое барахло было увешано шокирующими, неправдоподобными ценниками.
Пройдя сквозь черный ход магазина, Чума вышел на хоздвор, где рядком, плотно прижавшись друг к другу ржавыми жестяными кузовами, стояли грузовые автомашины. Возле забора валялось множество старых покрышек, погнутых ржавых железок, стесанных тормозных колодок, использованных масляных фильтров. Несмотря на холод, из покрытых серым, слежавшимся снегом мусорных куч шел смрад разложения. Словно маленькие противотанковые ежи, в разные стороны торчали доски от упаковочных ящиков.
Чума поднялся по крутой железной лестнице, открыл обитую коричневым дерматином дверь, вошел в приемную.
- Вы к кому? - высокая блондинка с васильковыми глазами заваривала кофе.
- Мне Гошу, - сказал Чума красавице.
Секретарша улыбнулась и показала рукой:
- Пожалуйста, проходите.
Чума открыл другую дверь, уже с кожаной обивкой, и увидел Фокусника, сидящего за столом. Гоша ничуть не изменился - остался таким же, умеренной комплекции человечком, с чуть оттопыренными ушами, с темно-коричневыми, шмыгающими глазами. Остренький нос Гоша держал, как всегда, словно принюхиваясь, прицениваясь к происходящему, чтобы ни на секунду не сбиться с точного азимута максимальной выгоды.
- Ну и срач у тебя тут первозданный, - начал Чума, - пока добрался, словно в дерьме вывалялся.
- Какие новости с фронта? - спросил Гоша, и подал руку для пожатия.
Чума слабо подержался за гошины пальцы, огляделся, сел и ответил Фокуснику:
- Та же карусель, ничего интересного. Китайца недавно закопали за полтинник. Лерчик-Гнидок стал в казино похаживать, надоело по мелочи спускать. Сейчас отъемная команда у него хату отбирает. В общем, без перемен. Тут мне Сема одну комбинацию предложил...
- Какой Сема, киевский, что ли?
- Нет, местный. Да ты его знаешь, толстенький такой, ухоженный мужичок, мазу очень уважает. Когда сам кий берет - на куш его невозможно вывести - по десяти долларов играет, и все тут. А по мазе ставит по сто, по двести грин. Переживает, и все время рожи смешные корчит. Ребята вокруг него соберутся, передразнивают, а он и не замечает - вот смеху бывает. Деньги хорошие у него можно выиграть.
- Сема-Кургузый, что ли? - соображает Гоша.
- И Кургузым его звали. Понял, о ком говорю?
- Допустим.
- Так вот, подкатил он ко мне и пригласил в контору. Оказывается, этот Кургузый - чуть ли ни министр. Предлагает целые горы не пойми чего, тысячи тонн, минимум - состав. Говорит, все получишь, продашь, выручку поделим.
- Гуманитарка или конфискат, - объяснил Гоша.
- Нет, не то. Все дрянь какая-то, но вроде кому-то очень нужная, без нее - кранты, с места сдвинуться не могут.
- А ты при чем?
- Ему самому не с руки всем этим заниматься. Он там в козырях ходит, засвечиваться не хочет. Но, говорит, все это добро ни сегодня-завтра может уплыть в чужие руки.
- Правильно говорит, - подтвердил Гоша, - умный человек.
- Что же мне делать? - спросил Чума.
- Я, Чума, никому никаких советов принципиально не даю. Допустим, я тебе сейчас скажу - давай, ныряй в это дело. Ты нырнешь, и не вынырнешь. Потом подвесишь мне кляузу - мол, ты посоветовал, а я из-за тебя на дне оказался.
- Я у тебя не совета спрашиваю. Я понять хочу - зачем это нужно.
- Что тут необычного? Человеку надо бабки поднять. Он, как ты говоришь, крупный чиновник, и по старой памяти засветки еще боится, потому тебя и пригласил. Ты все правильно понимаешь.
- Но зачем я ему нужен, если у него и так весь товар под рукой, и купцов полно - они прямо в приемной у него сидят.
- Ты, оказывается, поляну не сечешь. Помнишь, ты меня устроил в 1976 или в 75 году возле Дагомыса в какой-то дом отдыха массовиком-затейником поработать, на сезон? Мы тогда все лето катали на закрытом пляже.
- Еще бы! Золотое время было. Лохов, как персиков в саду...
- Вечерами я там на танцплощадке устраивал игру, которая называлась “счастливый стул”, или “лишняя задница”. Правила этой игры ты помнишь - курортники ходили вокруг стульев под веселую музыку, и по свистку, как подбитые, валились на стулья, которых было на один меньше, чем участников развлечения. Оставшийся без стула - выбывал, и один стул убирался.
- Ну и что? - Чума удивился, что Гоша вдруг вспомнил старые добрые времена.
- А то, что сейчас идет приватизация, и все играют в эту веселую игру. С той только разницей, что на каждые три стула прицелились примерно сорок жадных жоп, и ждут - не дождутся свистка. Еще не сообразили все эти жопы, что задолго до свистка на этих трех стульях расселись сам директор дома отдыха и его вышестоящий начальник-чинуша, вроде твоего Семы-Кургузого.
- Значит, один-то стул пока еще свободным остался, - попробовал въехать Чума.
- Возле третьего стула, - покачал головой Гоша - на корточках сидят синие-уголовнички. Ухмыляется братва, и поджидает несмышленого человека, который осмелится присесть на их кровный стул.
- Крутая дележка идет. Все теперь ясно - Кургузый плотно сидит на своем министерском стуле, сторожит его, не может даже привстать, и поэтому до денег, лежащих товаром на различных складах, ему без меня не дотянуться. Вот он меня и позвал. А там, на этих складах, есть чего тащить... Ладно, на три процента в долю тебя беру, - сказал Чума.
- Ты, Витек, зря из Академии выползаешь. Тут тебе не в шаровне фраеров возле дверей сторожить. Только спервоначалу кажется - поехал, получил, осталось только поделить. Так редко бывает, почти никогда. И не надо мне никакой твоей доли, - уточнил Гоша.
- Дело в том, что Кутяпкин направил меня к тебе.
- Кто это - Кутяпкин?
- Ну, этот, Кургузый, его фамилия Кутяпкин, - объяснил Чума.
- Ко мне?
- Не прямо к тебе, а сюда, на “Красные Баррикады”.
- Зачем?
- Здесь есть местные склады, на которые я буду загонять наш товар.
- Ммм.., - стал сразу соображать Гоша, - действительно, склады есть. Но надо согласовать с Латунным.
- С ним все уже согласовано.
- Тут, блин, сложности могут быть различные, - сказал Гоша, занервничал, стал поводить плечами.
- Вот ты и подскажи мне, какие тут могут быть подводные камни. Я ведь Сурику проиграл почти девять косых, по замазке сюда ныряю.
- А... - недовольно сказал Гоша, - лучше бы ты в “Домодедово” пассажиров чесал - в баккару или в очко. Там верный отъем, за полгода бы и отбился.
- Я в твои дела, Гоша, не лезу, и даже не спрашиваю тебя, чем ты тут занимаешься. А в долю тебя беру только за подсказку! Дальше я сам соображу, что делать.
- У меня с Латунным сейчас проблемы, так что ты ему лучше вообще не говори, что мы с тобой знакомы. Вот и все, что я могу тебе посоветовать. А в процент идти за просто так - не в моих правилах. Но повторю тебе - делай то, что умеешь делать.
- Не хочешь советы давать, так и не давай. А то предлагаешь мне опять от бобиков по Домодедово вприпрыжку бегать. Сам-то с каткой завязал, бизнесом тут занялся! - возмутился Чума.
- Сейчас идет такой бизнес, что нам не от бобиков, а от дознавателей, от крутых мусоров скоро придется уворачиваться, - сказал Гоша.
- Не дрефь, проскочим, не впервой, - Чума встал, направился к выходу, а Гоша пошел его проводить, чтоб старый партнер не очень обижался.
- Сам-то чего тут исполняешь? - поинтересовался напоследок Чума.
- Разные фокусы, - отговорился Гоша, и сделал гримаску, невольно вспомнив свою кличку.
- А секретарша у тебя - как с картинки, - сказал Чума, когда они подошли к железной лестнице.
- Работаю, готовлю людей к рынку. Могу её тебе уступить, если дашь настоящую цену, - подмигнул Гоша.
- Мне тощие телки даром не нужны, - отказался жилистый Печиков.
Пока Чума консультировался с Гошей, Феликс Павлович уехал с заводским юристом на очередной арбитражный суд.

Сергей Лузан - ему 50 лет - специально справлялся - да, ему подтвердили люди моего возраста - цены в молочном кафе на Пушкинской площади 69-72 годах были именно такие.
Роман "Гон" висит на 150 тысячах сайтов - https://audioknigi.club/alihanov-sergey-gon-audiokniga

"Нэпман или брат Сталина" - глава из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..."

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.
Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился. Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано. Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

034
Лиза, Лилли Германовна, Миша, Иван Михайлович Алиханов, Ваня

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
Отцом моего отчима был крепкий горийский хозяин — «кулак» Яков Эгнаташвили, который был еще крупнее своего сына.
В молодости Александр Яковлевич считался одним из сильнейших национальных борцов, и упомянут в этом качестве вместе с двумя своими братьями в истории физической культуры Грузии.
В ту пору Александр Яковлевич был хозяином четырех ресторанов и винного склада в Тифлисе. Два ресторана располагались по разным сторонам Солдатского базара – одного из самых людных мест города, который занимал обширное пространство, - на этом месте сейчас разбит чахлый скверик, стоит здание «Грузэнерго» и расположен крытый колхозный рынок.
Ресторан возле «биржи» занимал первый этаж углового здания в конце Пушкинской улицы, там сейчас обнаружили остатки старой стены, когда-то защищавшей город. Доверенным лицом, на которого было оформлено это заведение, был крупный мужчина по имени Гриша, который стоял за прилавком и продавал водку в разлив. Весь прилавок был заставлен мисками со всевозможной едой — жареной печенкой, мясом, рыбой, соленьями, редиской, хлебом. Снедь была предназначена для закуски, а вся эта система в шутку называлась «пьянино». Рюмка водки с закусками стоила 5 копеек. Кухню и зал обслуживало всего пять человек.
Биржей называлось место, где предлагал свои услуги мастеровой люд — плотники, штукатуры, сантехники, стекольщики, электрики — услуги которых всегда необходимы городским обывателям (удивительно, прошло семьдесят пять лет, а биржа эта и по сей день находится на том же самом углу). Мастеровые, прежде чем приняться за работу, для разминки по утрам опрокидывали стаканчик виноградной водки «чачи». Впрочем, во всякое время дня на бирже было достаточно посетителей.
По другую сторону базара, в подвале был ресторан «Золотой якорь». Здесь насыщалась и кутила солидная публика, поэтому меню было рассчитано на более требовательный вкус. Доверенным лицом здесь был другой Гриша, менее крупный, но более пузатый, лысый человек с головой в форме яйца.
Как-то раз утром Гриша завтракал яичницей с помидорами. В это время появился Александр Яковлевич и поинтересовался, внесена ли в меню яичница. Такого блюда не оказалось. Тогда хозяин опрокинул сковороду на голову едока и сказал: «Раз это вкусно — это должно быть в меню. Все, что ты впредь будешь здесь кушать, должно быть в меню!»
читать Collapse )

Прощание с бумагой. К 20-ти летию подборки.


К 20-ти летию подборки. http://znamlit.ru/publication.php?id=820
Сергей Алиханов

* * *
И всё корю себя, и всё гляжу назад.
Вертится на губах то прозвище, то имя.
Подруги и друзья, о как я виноват,
Тем, что любил одних,
валандался с другими.

Но что я погубил присутствием своим,
Отсутствие моё теперь уж не исправит.
Ведь молодость прошла,
мы проигрались в дым.
Забвенье, нищета нам силы не прибавит.

И как ни сожалей о пагубе страстей,
Мы все разделены пространством,
буйством лета,
Узорами стрекоз, и тяжестью камней,
И чистотой воды, и донной сеткой света.

* * *
И стала Грузия в судьбе необычайной,
Всегда зависимой, но наконец своей,
Из южной здравницы
вновь северной окрайной,
Куда за все века забрёл один Помпей.
И сохранить себя ей будет так непросто,
Когда достались ей
крик перелётных птиц,
И доля вечная христианского форпоста,
И слабый свет икон,
и сквозняки бойниц...

* * *
И как ни назовись чужим по крови братьям,
Но если нет родства, то не бывать стране.
И вот кольцо врагов, став дружеским объятьем,
Так стискивает грудь, что воздух нужен мне.
Чтоб было легче жить, считай, что так и надо.
Чтоб легче помирать, считай, что всё не так.
Не будет — и не жди! — последнего парада, —
Со стапелей в распил отправился “Варяг”.

* * *
Подышим осенью, мой друг,
Покурим у времянки.
Ни здесь ли превратился звук
В “Прощание славянки”?
А космы рыжие берёз
Редеют в сизой дымке.
Хоть выложились мы всерьёз,
Остались недоимки.
Мы заняли не мелочась,
А ни за веру пали.
И жёны не прощали нас
И, не простясь, бросали.
Увязли мы в сырой земле.
А марш звучит далёко —
На уходящем корабле
В порту Владивостока.

* * *
Адмирал, пианист ли, заводчик — следа не осталось.
Конфискация, ссылка, а по возвращенью — расстрел.
Вся большая семья под кровавую руку попалась,
И лишь по недосмотру отец мой один уцелел.
Поднимая страницы тяжёлых семейных альбомов,
Принимал я в наследство достоинство скорбной семьи.
И когда глуповатый Никита, средь праведных громов,
Открывал всему миру глаза — опускал я свои.
Мне б по Штатам сейчас не спеша колесить автостопом,
Маляром на подхвате сшибать эмигрантский свой грош.
Но я жду—не дождусь, как негромко прикажут “Даёшь!”,
И направят меня комиссаром искусств в Севастополь.

* * *
Испустила дух полуторка войны.
На шоссе на Загородном
шило у шпаны —
Впилось, как осколок стихшей канонады.
Заменить балон памятнику надо.
И тогда, полуторка, крысу тыловую,
Ты меня подбросишь на передовую,
Где предельно ясно: кто свои, где враг,
И куда вести огонь штурмовых атак.

Прощание с бумагой

Бумага, ущербный носитель,
Желтеющий и дорогой.
К экранам прильнув, потребитель
Расстанется скоро с тобой.
Бумага, горючий, неёмкий
Твой лист подходил для стихов.
Я слушаю шорох негромкий
Ветшающих черновиков.

Очередь за гонораром в “День Поэзии”

Тогда, устав от лет суровых,
Желая просвещенной слыть,
Россия граждан непутёвых
Своих решила подкормить.
Спешили мы со всей столицы,
Стояли, прислонясь к стене,
Свои выпрастывая лица,
Из-под заснеженных кашне.
Там “Юности” один из замов,
Стоял без кресла, просто так.
В углу угрюмо ждал Шаламов,
А Смеляков курил в кулак.
И шёл совсем не по ранжиру
Один поэт вослед другим.
Так начавший стареть Межиров
Был лишь за Самченко младым.
И Мориц бедную пугая
Ухмылкою грядущих мер,
Её в упор не замечая,
Стоял боксёр и браконьер.
И даже прямиком оттуда,
Вновь улетавшие туда,
Своих мехов являя чудо,
Там становились иногда.
В тот зимний день шутила муза,
Долистывая календарь.
Стоял там я, не член Союза,
За мной — Луконин, секретарь.
О, государственной заботы
Благословенные года.
И за недолгие щедроты
Мы благодарны навсегда.

* * *
Мне снилась Москва.
Я спешил на вокзал,
Скользил и на наледи я расшибался,
Вздыхал, но от выхлопов я задыхался,
И от отморозков в подъезд заползал.
Мне снилась Москва, —
открывал я капот
И днище осматривал в поисках мины.
Я шёл с монтировкою за поворот,
И очередь била из тёмной машины.
Мне снилась Москва, и я другу звонил,
И он мне немедля на помощь являлся.
Он был мне врагом, блефовал и смеялся,
И он за убийство моё заплатил.
Как только упал я, он вещи украл.
Но стоило мне заявить о пропаже —
Проламывал стену спецназ в камуфляже,
И бил, сапогами мне ребра ломал.
И я убегал и средь грязных углов,
Под пиво, рвал воблу и лапал соседку.
Квартиру свою проиграл я в рулетку.
Рулоны бумаги катил со складов.
Составы грузил, а когда перекур,
Я пил кока-колу с рисованной майки.
И вновь сто гринов я давал попрошайке,
Поскольку и не было мельче купюр.
Мне снилась Москва, и несли образа.
Нанизывал ангелов штык обелиска.
Из ящика пьяный муляж Василиска
Всей снайперской кистью
мне тыкал в глаза.

* * *
Лифты ГУМа стоят. На прилавках в лифтовых проёмах
Небывалая снедь, средь которой не числится хлеб.
Хоть толпится народ, больше нету торговых объёмов.
Лифты ГУМа стоят, и гниёт на складах ширпотреб.
Сквозь сиянье витрин посмотри на свою заграницу.
После в недоуменье на цифры поморщи свой лоб.
Вместо зимних ботинок купи себе теплую пиццу,
И опять на мороз поминутно сморкаться в сугроб.

После праздников

Сквозь рамы —
стёкол нет на тёмном этаже —
Я ёлку кинул вниз
с клочками серой ваты.

Пора и самому пускаться за зарплатой,
Но заниматься чем? — всё сделано уже.

Осели звуки труб и ледяная пыль,
В маршруте долговом
двумерные цистерны,
И БАМа посреди вбит золотой костыль.
И подвиг завершён и путь неимоверный.

Из адовых пустот и полостей земли,
Несчитано руды, и газа, и урана,
В кредитной карты код умело занесли,
И взяли в самолет в кармашке чемодана.

Мать

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.
Ты все парады начинала,
Вручала Сталину цветы.
И ты всегда собой венчала
Из физкультурников торты.
Такая преданность и сила
Была в твоём лице простом,
Что даже Мухина слепила
С тебя колхозницу с серпом.
На танцы бегала в пилотке,
Платочек синий был мечтой.
И танцевали патриотки
Лишь под оркестр духовой...
Когда до пятачка с картошкой
Родная сузилась земля,
На мотоцикле под бомбёжкой
Пакеты мчала из Кремля.
И за Кавказом оказалась.
Когда закончились бои,
Держава твёрдо опиралась
На плечи гордые твои...
И вот опять в большой разрухе,
Всем помогала, как могла.
Но у России для старухи
Не оказалось ни краюхи,
Ни даже тёплого угла.
И ощущая виноватой
Себя, сама не зная в чем,
Под флаг
Под звёздно-полосатый
Ты добралась почти ползком.
Забыв года чересполосиц,
Вновь молодою стала мать,
И в океан авианосец
Тебя уходит защищать.

* * *
Деньги были с утра,
Мы послали за пивом, за водкой.
Долго длилась игра,
Только жизнь оказалась короткой.
Что зажал в кулаке —
То осталось в последней заначке.
На мороз налегке,
Чтоб встряхнуться от игорной спячки.
Мы сумели прожить
В лживом пламени страсти счастливой.
Будем корку крошить
Над холодным борщом из крапивы.

""обличать разбойника в суде недостойно мужчины» - Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты"

И тут на пути из Телави в Напареули на нас внезапно напали разбойники с измазанными сажей лицами. Угрожая ружьем, один из них велел отчиму сойти с дрожек и потребовал денег. Видимо, предвидя такое развитие событий, Александр Яковлевич заранее прятал основную сумму под настил, а те, что остались в кармане, он отдал напавшим. Тогда один из разбойников велел ему разуться – хотя на ногах Александра Яковлевича были белые парусиновые туфли. Такое требование оскорбило моего отчима, он попытался апеллировать к разбойничьему кодексу, но разбойнику было не до этикета, видимо у него совсем прохудилась обувь... Когда мы возвратились в Телави, этих грабителей поймали. Возница назвал следователю в числе пострадавших Александра Яковлевича, но мой отчим не стал давать показания, и сказал: «Вот если бы я его встретил, я бы ему показал за то, что он меня заставил разуться. А обличать разбойника в суде недостойно мужчины».

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.

Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился.

033
Дом, в котором происходили эти события.

Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано.

034
Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
читать Collapse )

АЛЮМИНИЕВАЯ ВОЙНА - рассказ, попавший в wikipedia

4606035696_4fe6698569_b

Валентин Мишаткин (слева) Валерий Надоленко (справа) послужил прототипом повести «Клубничное время», сериала «Игры в подкидного», рассказов «Алюминиевая война» и «Копейка» С. Алиханова -https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B8%D1%88%D0%B0%D1%82%D0%BA%D0%B8%D0%BD,_%D0%92%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%B8%D0%BD_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

АЛЮМИНИЕВАЯ ВОЙНА

У бывшего ветеринарного фельдшера Валентина мозги
посвободнее стали, потому что у него в комнате Терентий скрывается, по хозяйству помогает, ремонт на кухне сделал. Терентий на свободе маляром был, но тещу затоптал, во всероссийском розыске находится и днем на улицу носа не кажет. Пришла Люська-ткачиха, жена бывшая, к Валентину - алименты требует, он ей Терентием отдал:
- Бери, - говорит, - парень работящий во всех отношениях.
Месяца не прошло, Люська опять заявляется, маляра возвращает:
- Толку в твоем Терентии нет никакого. К нам и так из военного городка десантники во все окна лезут.
Так что, по-хорошему, отдавай на этот раз цветным металлом. Анне, дочери нашей, платье покупать надо - у нее выпускной бал.
В коридоре у Валентина склад - лежанки обшарпанные, гильзы со стрельбища, катушки трансформаторные, провода в мотках.
Хотя Валентин человек не жадный, но для порядка попробовал возразить - мол, нам не до танцулек, когда в горле все пересохло. А Люська речь не дослушала - хвать остов раскладушечный и к дверям.
Валентин же, после того, как у него всех коров на бойню свезли, самоуправства не терпит, и тотчас левой рукой засветил Люське в правый глаз. Забыл, по запарке, что люськины окна прямо напротив металлосдаточного пункта находятся.
Люська встала с пола, отряхнулась и объявила войну:
- Все! - говорит, - забудьте, гады, дорогу в наш микрорайон. Ни одного тумблера вонючего теперь не сдадите! - плюнула Валентину в бороду и ушла.
Сели мы во дворе под сенью лип, отдыхаем, обсуждаем наше положение.
читать
Нас-то в ветеринарной бригаде, кроме наставника, всего четверо - Гастроном, Гастрик по простому, братья Лаватые беженцы, и Колька-Дырявый – я то есть. Полбинские мы, слышали наверное. Тут Петька-прапор с литровой бутылкой подъезжает, похоже, опять выгорело у него дельце. Прапор по натуре хам - раз он с бутылкой, значит обязательно с разговором лезет, словно он в своей солдатской столовой. Принял на грудь - так помолчи, потяни золотую минуту. А он закусь - лучок там, огурчик, раз-два, захрумкал, и погнал на всю компанию:
- Вы, - говорит, - пни, так и проживете все лето на дармовщину. У вас в голове, как у саранчи, и мысли нет, чтобы заработать. Вот я, к примеру, не поленился, в Москву съездил и нате, пожалуйста. А вам лень лишний шаг сделать.

И опять себе больше чем пол стакана наливает, а нам всем по чуть-чуть. Валентин аж вздрогнул - такие дела он не прощает.
Прапору хорошо - пробили самовольщики дыру в заборе, вот он со склада, что под руку ему ни попадется, метет под чистую - гранатометы вязанками, по мелочи - капсуля, заряды коробками - ничем не брезгует. На Курский вокзал отвозит, а потом с барского плеча перед нами выкобенивается. Ладно.
Но Валентин в долгу оставаться не любит. Не зря он через ту дыру все в часть лазил, лежал за плацем в кустиках, да все подмечал, чем можно у вояк поживится. Оказывается, столовая солдатская, которую наш прапор блюдет, ночами вообще не охраняется. Около хлебного склада, возле каптерки сахарной есть часовой, но он там в закутке и кемарит всю ночь.
Считай, Петька-прапор, плакали твои миски, кружки да ложки - они ведь из чистого алюминия - по 9 р. за кг.!
А этот чурбан нажрался, и опять, как ни чем не бывало, дрыхнуть отправился. Но тут уж чаша народного терпения переполнилась - рыли мы до вечера яму за помойкой, вырыли по самую грудь. Как только солнце на закат покатилось, сразу хотели на военный городок двинутся, но Валентин остановил:
- Обожди, - говорит, - не гони картину, пусть восьмая рота по человечески в последний раз отужинает.
Едва стемнело, подобрались поближе к дыре, дожидаемся пока самовольщики к ткачихам поканают. Лежали-лежали на травке, и тут Валентин спохватился - за мешками, за фонарем и за Терентием своим сбегал, и возле ямы задачу ему поставил:
- Будешь, - говорит, - здесь, как специалист, посуду топтать. Если потом солобоны ее и отыщут - чтобы назад из ямы миски не выгребали.
Во втором часу пошли на приступ. Подобрались к столовой, хотели окно выдавить, а Гастрик за дверь дернул - открыта.
Вошли. Фонарь врубили - на стене плакат - эсминец в океане нарисован с бурунами у носа, и надпись под картинкой:
«На кораблях заряжение оружия производится в установленном месте на верхней палубе».
Вон, оказывается, оно как, не все так просто.
В зале посуды никакой не оказалось, неужели зря вломились? В раздаточную прошли -тут они, тут! - и миски, мисочки на стеллажах, в обоймах, мытые-перемытые, и кружки на крючках, и ложки на подносах - ждут нас не дождутся. Братья Лаватые хотели котел своротить, чтобы потом гуляш во дворе варить, но Валентин дал старшому в затылок. Раз-два покидали алюминий в мешки, в кастрюли и за три ходки все богатство свалили у ямы. А Терентий, дубина, все колупается, каждую миску в лепешку превращает. Валентин даже замечание ему сделал, мол, не тещу топчешь, и показал как надо - дал копытом в изнанку выпуклую - миска и впукла. Через десять минут - готово, все землей забросали, помойкой задобрили.
Утром, конечно, началось - спецназ поднялся по тревоге, рыскают с миноискателями, приемчики боевые - дзюки-пуки на прохожих пробуют. Бегали по микрорайону, орали, а потом в лесок - марш-бросок. Возвращаются строем и с песней - делать нечего - отправились кашу есть с горсти. Тут сам Петька-прапор к нам под липовую сень заявляется, вспомнил старых друзей. Домино разом с фанеры смел:
- Ваша работа, сознавайтесь, подонки!
Задергался прапор, тут ему не стволы со склада тырить.
- Ты в стакан лей, да не переливай! - ответил Валентин, вроде не понимая, о чем речь.
- Перестреляю всех к чертовой матери, патронов
не пожалею! - завопил вояка, убегая к начальству.
- Бог в помощь! - напутствовал Гастрик.
Ну, считай, пол дела сделано. Но главное-то осталось - крылатый металл до приемо-сдаточного пункта еще донести надо. А там как раз Люська с ткачихами ждет нас не дождется. Предстоит Валентину опять крепко думать, потому что сдаточный пункт во вражеском логове, и вся сила на их стороне - ткачих безработных в том микрорайоне шастает сотни три, а нас-то всего пятеро.
Валентин затылок чешет - шутишь, что ли? - считай, два с половиной, а то и все три центнера алюминия в яме зарыто - это на четыре ящика с гаком. Нарисовал ветеринар на фанере карту, и так, и этак маршруты чертит, но как их ни выбирай - все равно на глаза Люське попадешься.
- Может, вокруг кладбища миски потащим, чтобы с тыла к металлосдаточному пункту подойти? - предложил с дуру Гастрик, и тут же сам возразил, - Там тропинка километра три, на себе не донесем - дыхалка не та.
- А если на тачках?! - пришла, наконец, к Валентину мысль, - Мы с Гастриком с мисками в обход - вокруг кладбища двинем, а братья Лабатые и ты, Дырявый, с раскладушками прямо в пасть ткачихам попретесь. Пока они там с вами разбираться будут, мы на тачках и прорвемся. Надо только время подгадать, чтобы прошел отвлекающий маневр.

План, конечно, хороший, но где же тачки взять? Все про них слышали, но я, например, живой тачки в глаза не видел. Валентин в комнату сбегал, брошюру притащил, но там глупость одна написана: «руки отдыхают, спина работает, спина работает - руки отдыхают». Отдохнуть мы и сами сумеем, ты нам конструкцию тачечную опиши! Зря только листали книжонку - пришлось самим мараковать. Два дня бились, наконец Валентин сообразил, что главное в тачке - колесо. Из-под детских колясок и брать нечего - сминается на первой же кочке. От детского же велосипеда, вроде, подольше держится, но как сядешь сверху на тачку, спицы сразу - хрык! - и готово. Приладили колеса от старого «Запорожца», который возле нашей помойки ржавеет, оказалось самое то. Стали готовится к операции. Ночью вырыли миски, загрузились. Развиднелось - Валентин с Гастриком на двух тачках в обход кладбища направились, а мы с братьями Лабатыми выждали часика полтора, взяли в руки по раскладушке и в бой. Братья-то люди туповатые, не понимают что их сейчас ждет, а мне, если честно сказать, боязно. Отдать разбитые койки - плевое дело, но нам-то за них как раз биться нужно, чтобы внимание отвлечь.
Конечно, за три остова - в каждом-то и килограмма нет! - ткачихи уродовали бы нас недолго, если б ни Толик, старший из братьев. А он, сволочь, как упал на дорогу, так сразу Люську за икру укусил. За эту подлянку о нас все раскладушки изломали - минут двадцать побоище длилось, сбежались безработные бабы изо всех шлакоблочных домов - отвели душу.

Доползли мы до дому, кровь отмыли, но не всю - пусть Валентин убедиться, во что его планы нам обходятся.
Сели под липами, ждем. А тачечников нет как нет. Куда ж они запропастились? Братья Лаватые подняться не могут, раб Терентий света боится, опять Колька-Дырявый крайним оказался. Хочешь- не хочешь, а пришлось мне идти. Ковыляю по солнышку, голова гудит. Добрел до первых кладбищенских оградок и прилег. Полежал на травке, дальше пошел. За руинами церковными гляжу - наши тачки с ящиками водки стоят - отоварились ребята. Подошел поближе, вижу - Гастрик уже бельма выкатил, каюк Гастрику. А Валентин еще шевелится, дышит.
- Всего-то бутылку на двоих раздавили, - шепчет, - вези меня в больницу, вези!
Откуда только силы взялись - водку на могильные
плиты сбросил, ветеринара на тачку взгромоздил и покатил его на промывку. Короче, оттудобил наставник. Правда, ослеп малость - стакан в руках еще различает, а вот зернь на костяшках подсказывать приходится.

"Бильярд чужих не любит" - 3-я глава повести.

IMGP5547
Гаврош и Ваш покорный слуга - партнеры с 1971 года.

Глава 3.

Несколько часов Край играл на 8-м столе с Эмилем, и проиграл ему все партии. Хотя в некоторых партиях он вел по счету, и оставалось ему забить все-то один шар и, вроде бы, должен был Край обязательно выиграть, но тут Эмиль клал через стол несколько шаров подряд, и очередная партия опять заканчивалась в пользу Эмиля.
Край отдал из проигранных сорока пяти рублей двадцать, потом нагнулся, и застегнул молнии на зимних ботинках.
- А остальные? – спросил Эмиль засунув два чирика в карман брюк.
- Из налички ты меня выбил, значит 25 рублей за мной.
- На фу-фу играл. Ты, парень, плохие шутки шутишь. Когда должок отдашь, блин? – уточнил Эмиль.
- В конце месяца.
- Какого? Впереди месяцев много.
- Этого.
- Смотри. Будешь иметь у меня бледный вид! – пригрозил Эмиль, - и продолжил, но уже без угрозы в голосе, а чтобы поглубже втравить дармового партнера в игру:
- Ладно, смотри. Покажу тебе, в чем суть всего нашего благородного дела!
Эмиль, взял два шара и стал закручивать их своими сильными, двигающимися словно щупальца, пальцами. Левой рукой один шар по часовой стрелке, а другой шар - правой рукой - против часовой стрелки, и стал бить шары друг о друга. После соударения, вращаясь как волчки вдоль короткого борта, шары расходились к двум угловым лузам.
С четвертого удара левый шар упал в левую лузу, а другой покрутился и встал в самые губки правой лузы. После шестого удара шары стали падать после таких соударений в противоположные лузы один за другим. Седьмой удар – оба шара, проскользив по борту, упали в угловые лузы, восьмой удар – шары в лузах, девятый удар…
- Сыро сегодня, вот и не сразу стали падать шарики. На, сам попробуй! – предложил Эмиль.
- А почему ты вращаешь шары против движения – ведь при таком вращении они тормозятся о борт? – спросил Край.
- Смотри внимательнее – вот шар дошел до лузы, коснулся противоположной губки, и свинтился в лузу. А если крутить их наоборот, то шар от дальней губки отскочит. Ты запомни, вращается только свой шар, который ты бьешь кием. Чужой шар от удара своим шаром не закручивается. Соприкосновение в момент удара между шарами слишком короткое, трения между шарами нет, поэтому вращение шару от шара не передается.
Край стал ударять шары, вращая их, так же, как Эмиль.
Но ничего у него не получалось – руки после проигрыша не слушались, шары отскакивали в разные стороны, а вдоль короткого борта не скользили.
- Фраерок! – сказал ласково Эмиль, - Просто крутани шар да и подтолкни его к лузе – шар сам туда и свалится. Ногтями, тыльной стороной ладони толкай, не тормози вращение! Понял, бестолочь?
Тут шар, закрученный Краем, подполз к угловой лузе, постоял, коснулся - на последнем издыхании - дальней губки постоял еще мгновение, вроде подумал о чем-то своем и свалился в лузу.
- Это тебе подарок от меня. И еще носи с собой тапочки, оставляй их в гардеробной, в зимних ботинках не играй. А ну-ка теперь попробуй забить своего шара с правильным вращением.
Эмиль поставил чужой шар в сантиметрах тридцати пяти от правой лузы в сантиметрах 10-ти от короткого борта.
- Куда целить? - спросил Край отошел на другой конец стола, пригнулся и стал метиться кием в стоящий на зеленом сукне стола свой шар.
- Цель в пол шара по чувству, но главное бери правильный винт – бей в левую часть своего шара – раз бьешь в правую лузу то бей в левую часть шара! Чтобы свой шар вращался точно так же, как я только что тебе показал!
Эмиль подошел и пальцем указал точку на шаре:
- Бей сюда! Бей в ту сторону шара, которая от лузы. От лузы! – в третий раз повторил Эмиль и опять показал пальцем точку на шаре, в которую следовало бить.
Если бьешь свой шар в правую лузу – значит, целься в левую сторону, бьешь в левую лузу – значит бей в правую сторону шара.
Край ударил сильно на отскоке, и не забил.
- Плассируй удар! Тяни его, вроде не бьешь шар, а толкаешь его!
Старайся, чтобы наклейка возможно дальше касалась шара.
Вроде толкаешь шар, а не бьешь его. Чувствуй винт! При сильном ударе винт не знаешь какой получится, - сказал Эмиль.
Сильный удар - глупый, незрячий. Бей всегда на среднем ударе.
Край ударял опять, еще и еще производил удары все с той же точки, варьируя силу удара, а Эмиль каждый раз выставлял чужой шар на ту же точку возле правой лузы. Свой же шар Край сам ставил примерно на то же самое место.
Наконец на несильном ударе и правильном вращении свой шар после удара описал нужную дугу, завинтился в лузу и упал в нее!
- Ну, вот в следующий раз я тебя на двух шарах обязательно порву! – сразу приободрился Край.
- Ты сначала должок верни, там видно будет, - сказал Эмиль.
Край опять ударил и опять забил своего в правый угол.
-А ну, дай я ударю! – сказал Эмиль, выставил шар на ту же точку, потом почти не целясь, очень сильно ударил.
И вдруг совершенно неожиданно свой шар – по какой-то совершенно немыслимой дуге- Край-то, смотрел в правую лузу! - описал грандиозную дугу, ткнулся в губки левой противоположной лузы! – бешено вращаясь, чуть отошел от лузы, но тут же завинтился и упал в нее!
Край обомлел.
- Ну ты даешь! Куда же ты бил?! А ну покажи?!
- А ну поставь еще раз!– велел Эмиль.
Край выставил шар.
Эмиль ударил опять, но на этот раз не забил, ударил еще раз, еще, и на четвертом ударе невозможный шар опять на оттяжно-вперед вращающемся винте, ускоряясь, за счет винта опять влетел в левую лузу!
- Нет, только на трех, нет - на четырех шарах я играть с тобой буду, только восемь-четыре! – вдруг сообразил Край с каким великим бильярдистом он только что сражался. Ты, оказывается, вон какие номера исполняешь! Игру свою настоящую прячешь! Тут я вообще не гожусь! - стал ломать сводку и прибавлять фору Край.
- Сводка у нас уже устоялась!
- Куда же ты все-таки бьешь? Покажи! – попросил Край.
- В следующий раз покажу, когда должок вернешь, - сказал Эмиль.
- С кого за время? – подошел к столу Устрица-маркер.
- С меня, - сказал Край, - с кого же еще. Сколько денег?
- Играли три часа сорок пять минут. С тебя ровно семь рублей.
- На пятерку, два рубля завтра принесу.
- Блин, - сказал Устрица Эмилю, - Опять лохов вытряхиваешь до потрохов! Сколько можно тебя предупреждать?!.
- Это ты меня за лоха держишь?! А уже скоро год как в Академию хожу, - возмутился Край.
- Принесет он. Завтра же принесет, – ведь он должен новый удар выучить, - вступился за партнера Эмиль.
- Бабки мне давайте за время, а не гоните волну! Я за тебя что ли в кассу платить буду?!
- Никуда я не денусь, - тут же сбавил гонор Край, - в зубах принесу. На, бери котлы в залог.
Край достал из кармана наручные часы и, вместо того чтобы надеть их на руку, протянул маркеру.
- Убери! – велел Устрица, взял пять рублей и пошел к кассе.
- Сколько ты профукал, гребаный кот? – спросил со спины Кролик.
«А какое твое дело?» - хотел было в сердцах ответить Край, но тут вдруг вспомнил, что когда он еще только сводился с Эмилем, Кролик пошел к нему в долю десять копеек. Край думал, что Кролик нажить хочет - с такой кладкой, которая недавно у него открылась, Край был в полной уверенности, что легко выиграет у Эмиля на форе в два шара.
- Сорок пять рублей – значит с тебя четыре пятьдесят.
- Сколько ты заплатил Эмилю?
- Заплатил я двадцатник, а четвертак принесу в конце месяца
- На, держи два рубля, а два пятьдесят получишь, когда отдашь четвертак.
- Давай все сейчас. Где я тебя потом искать буду?
- Как я возле этой урны сидел, так я, блин, и буду тут сидеть. А ты, может, вообще в нашу шаровню больше не заявишься. А что Эмиль? Кто мне может сказать, что завтра случиться с Эмилем?
- При чем тут Эмиль? Ты ко мне шел в долю, со мной ты и должен рассчитаться!
- Ты плохо слышать стал? Может тебе уши надо прочистить? – зашипел Кролик , - Заплатишь полностью – и мои два пятьдесят тут же получишь. Не заржавеют.
- Ладно! – согласился Край, вдруг почувствовав, что опять запутался в какую-то поганку. Взял у Кролика два рубля, подошел к кассе и отдал их Устрице.
- Мы в расчете.
- Наскреб? Лады.
- С долиста получил, с Кролика, - пояснил Край, гордясь тем, что стал уже в бильярдной своим.
- Молодец!– с иронией похвалили лоха Устрица. - Грамотно тебя грузят.
- Что значит "грузят"? Я Эмилю проиграл. А с Кролика я как раз получил по долям, я его в долю взял, чтобы он нажил пять копеек.
- Подстраховался, благородный человек. На метро осталось?
А то на - держи рубчик,
Край позвенел мелочью в кармане и, отряхивая брючины, повернулся, чтобы пойти к выходу.
- Слышь, - сказал Устрица, - ты вроде парень неплохой.
Край повернулся.
Устрица огляделся вокруг и утвердился в том, что они возле кассы одни – вся шаровня собрала у девятого стола.
- Играй только на то, что у тебя есть в кармане. И только на наличные. Никогда больше ни на что не играй, -понял?
- Почему это?
- С партнерами играй только на налик. Ни у нас в шаровне, ни на катране, ни "у хозяина" больше никогда ни на что не играй - ни на слова, ни на расписки, ни на долги. И это единственный совет, который вообще можно дать человеку по жизни.
Цел будешь и в порядке.
- У какого еще "хозяина"? – не понял Край.
- В тюрьме.
- А с чего это я должен в тюрьму попасть?
- Считай, что ты уже там. Тогда, может, и не попадешь к "хозяину".
Во-первых, играть у нас на деньги запрещено законом – уже, значит, ты наиграл только сегодня годочка на три. А ты тут каждый день ошиваешься.
Во вторых - за четвертак тебя блатные у выхода отработали бы только так, Эмиль только им бы мигнул. Но Эмиль тебя на крючок посадил, поэтому он тебя сегодня и пощадил. Он из тебя бабки еще долго теперь тянуть будет.
А в следующий раз не заплатишь, подкараулят тебя у выхода, в драке отмахнешься поставишь тому же Ципленку фингал, и считай ты уже там, "у хозяина".
А дальше пошло-поехало.
- Ну ты и ерунду порешь! -возмутился Край, и в сердцах потопал из бильярдной.
-Дурак! – сказал ему в спину Устрица, отвернулся, и пошел к девятому столу.
Не скоро еще понял Край, что в тот день Устрица остановив его у кассы, от зависти к удачливому Эмилю, открыл ему главный закон всей нашей игроцкой жизни.

"Русские пироги" угощали гостей в Мэрии Москвы.

DSC00861
"Русские пироги" угощали гостей в Мэрии гор. Москвы на награждении премией "Великие люди великой России".
"Русские пироги" - https://www.facebook.com/ruspie7

Визитная карточка покупателя и водка, отовариваемая по талонам.

CIMG9975
Моя визитная карточка покупателя.
Без этой визитная карточки продукты в гастрономах не продавали - ни только в Москве, а везде - во всех городах позднего совка.
В Иркутске по этой московской карточке купить еду просто на деньги было нельзя. В каждом городе были свои карточки - оказавшись в командировке без местной продуктовой визитной карточки, чтобы поесть надо было идти в ресторан, или покупать провизию на рынке.
На гастроли возили с собой чемоданы гречневой крупы, макарон и готовили на плитке, которую тоже брали с собой.
Чаще всего использовали походный кипятильник и варили еду в пол-литровых банках.
Обычно во всех гостиничных номерах висели надписи -
"Нагревательными приборами пользоваться категорически запрещено!".
Коридорные дежурные отслеживали артистов-нарушителей по бешено крутившимся счетчикам, врывались в номера, и кипятильники отнимали, конфисковали.
Но есть-то все равно надо было...

С водкой было еще строже - водку отоваривали по предъявлению карточки Покупателя и по талонам, и только в том месяце, который был указан -

SAM_4365

Дед поэта Александра Блока - Андрей Николае­вич Бекетов - о Тифлисе в 1856 году.

Дед поэта Александра Блока - Андрей Николае­вич Бекетов пишет о Тифлисе в 1856 году.
(Старшему брату моего деда Константину Алиханову исполнилось 7 лет - будущему благодетелю Шаляпина http://alikhanov.livejournal.com/1281062.html -
и столько же исполнилось Сергею Витте.
Их отцы - оба Действительные Статские советники - работали в администрации Губернатора.
Юлий Витте руководил Имуществом, мой прадед Михаил Егорович почтой Кавказа.
Уже 5-ть лет в Тифлисе работает Итальянская опера -http://alikhanov.livejournal.com/1172364.html)
Фото 37  Майдан и Метехский замок
Майдан и Метехский замок

Описание Тифлиса 50-х гг. XIX века оставил дед поэта Александра Блока, ботаник Андрей Николае­вич Бекетов. Тифлис был первым ме­стом его работы. Окончив в 1849 году Казанский университет с ученой степенью кан­дидата естественных наук, он полу­чил место учи­теля биологии, физики, сельского хозяйства в 1-й тифлис­ской гимназии, где проработал 5 лет. Из его обширных путевых очерков приве­дем лишь для наглядности один лишь отрывок, написанный в 1856 г.:
«Майдан и армянский базар, с выхо­дящими из них переулками и тем­ными рядами, всего более характери­зуют его, как азиатский город, не говоря об Авлабаре, представляющем нечто вроде Каль­кутты или Каира. Майдан, или татарский базар, есть тесная площадь, постоянно набитая народом. Если смот­реть на нее с обрывистого, каменистого Сололакского хребта, ограничивающего город с юга, то, кроме голов человеческих, лошадиных, буйволовых, бычачьих, ослиных и даже верблюжьих, почти ничего не видно. Зловонные испарения подымаются над Майданом густою тучею; грязь редко высы­хает. Тут представители разнообразного населения Тифлиса: татары, в рыжеватых шапках и бурках, с черными, седыми, красными и белыми бородами; дородные армяне, с наклонными шеями, в чистых чухах и московских картузах; молодцеватые грузины, перетянутые, часто засаленные и обор­ванные, с шапками, заломленными набекрень; кабардинцы, дико смотрящие исподлобья и продаю­щие оружие и бурки; мулла в белой чалме; персияне с красными ногтями, в аршинных шапках и ши­роких кафта­нах, или абах своих; на ногах у них пестрые носки и маленькие туфли, надетые на одни только пальцы.
Тулукчи (водовозы) и работники в валеных конических колпаках; ра­чинцы 47, муши в папанаки 48, греки в красных фесах, пестрых небольших чалмах, куртках и синих шальварах. Хевсур со щитом и луком пробира­ется также сквозь толпу; мелькает круглая шляпа европейца; извозчик кричит во все горло: кабарда! (по-грузински: берегись), то же взывает всадник, которого лошадь машет го­ловою, прыгает, садится назад и бря­цает посеребренными побрякушками сбруи. Тянутся двуколесные арбы, да какие разнообразные! Грузинские, у которой угловатые колеса вертятся вместе с осью: она запря­жена парою, четвернею или даже шестернею буй­волов; на ярме сидит оборванный мальчик: он коло­тит тяжелую скотину палкой; на арбе огромный бурдюк, торчащий вверх ногами, или целое семей­ство с женщинами и детьми, под прикрытием полосатого, ярко-цветного ковра. Вот арбы осетин и лезгин, с саженными скрипящими колесами: они запряжены лошадьми; греческие арбы, с низкими сплошными колесами без спиц, обитыми железными выпуклыми шинами: их везет классическая пара волов. Справа, из пе­реулка, ведущего на мост, выступает караван верблюдов: вожатый татарин тянет первого из них за ноздри веревкою; верблюд жалобно рычит, машет косматой головой, загибает шею назад, лениво опускается на колени. Тут же идет из Эривани персидский караван на вьючных лоша­дях, стройных, хотя малорослых. Особенно красивы их головы. Все они обвешаны кистями, бубенчи­ками и коло­кольчиками.

Фото 39 Нарикала
Нарикала

В лавках продают плоды, живую рыбу, муку, свечи, сыр, масло, битых фазанов, турачей 49, джейра­нов. Дикие козы висят так и сям и гниют среди жаркого воздуха; тут же вход в темные ряды, или крытые галереи, в которых расположены армянские лавки, наполненные московскими товарами, так же как коврами, войлоками и другими произведениями Закавказья и Персии.
Пройдя чрез одну из этих галерей, вы входите на Армянский базар — длинную, узкую и кривую улицу, где все дома построены на грузинский лад, то есть без крыш, и заняты открытыми лавками и мастерскими.
Эта улица еще пестрее Майдана: она начинается от Эриванской площади, среди кото­рой стоит большое здание с колоннадою: это театр, в соединении с гостиным двором — род Пале-Рояля.
Фото 45     Микст в Тифлисе
Микст в Тифлисе.

Другим концом армянский базар примыкает к банной площади, уже полной серных испарений минеральной воды, заменяющей здесь простую во всех банных бассейнах. К этим испарениям при­мешиваются другие, совершенно иного свойства: испарения от шашлыка, плова, босбаша, провесной, вареной рыбы и проч.
Тут, так же как и в других местах базара и примыкающих к нему переулков, помещается множе­ство татарских ресторанов: нельзя сказать, чтоб они плохо стряпали, нельзя сказать также, что куша­нья их безвкусны; но так как все жарится и варится публично, да притом с приемами далеко не чис­топлотными, то не советую долго оставаться перед этими общественными кухнями. Вот обыкновен­ное устройство лавки: передней стены не существует — вместо нее род прилавка с широким входом; за этим прилавком купец или мастеровой. Если это повар, то у него пылает огонь в очаге; котлы, имеющие совершенно подобие наших кучерских шапок, поставленных вверх полами, кипят и трещат: в них смешение жирной баранины, нутреного сала, виноградного сока, разных ароматных трав, — все это разведено водою и составляет чахир-тму; отымите виноградный сок — получите босбаш. На сковородах жарится картофель и даже котлеты — российское нововведение. На железных палках на­низаны небольшие куски баранины: это шашлык в тесном смысле слова; птица и большие куски мяса жарятся на таких же вертелах: это шашлык в обширном значении слова. Всем этим заправляет жир­ный, лоснящийся грузин: он то и дело шныряет в разные концы своей смрадной лавки, снимает пену с босбаша, отбрасывает на цедилку рис для плова и тому подобное.
В татарских лавках подобного рода видите вы вместо грузина татарина или персиянина с зюль­фами и в валеной шапке. У грузина на прилавке множество маринованных трав и чуреки (грузинский хлеб), у татарина вместо чуреков лаваши (татарский хлеб).
За кухнями следует целый ряд фруктовых и овощных лавочек; они также довольно интересны. Плоды и овощи расположены в широких и низких деревянных чашах; тут виноград синий, белый, ро­зовый, с крупными и мелкими зернами; разнообразные гроздья его виднеются отовсюду; персики, курага (абрикосы), алучша (круглая, зеленая слива), груши, между которыми особенно замечательны гулябы, небольшие, чрезвычайно сочные и ароматические, и проч. Тут же морковь, цветом больше походящая на свеклу, картофель, белые и красные бобы, горох самых разнообразных форм: есть го­рошины круглые, продолговатые, четырехугольные, угловатые; ароматные и острые травы — эстра­гон (по-грузински тархун) и еще другой вид полыни, кинза (bifora radians), цицматы (кресс), марино­ванные ростки и цветы жонжоли (Staphylleae), жесткий салат, изюм, кишмиш, мед в горшках, осетин­ский сыр в виде небольших грязных лепешек; тут же сверху висят сальные свечи, сахар, стручковый перец, провесные балыки. В свое время появляется множество арбузов и дынь. Арбузы здесь вообще не хороши, но дыни, особенно эриванские дутмы, отличаются необыкновенною сладостью и нежно­стью мяса. Аромат их, впрочем, не может сравниться с ароматом хороших канталуп.
Продавцы кричат во все горло, немилосердно стучат весами, отвешивая на одной и той же чашке мед, персики, сыр, масло, сметану, и все это прямо на железе или на меди: оберточной бумаги не употребляется. Около этих лавок скитаются жующие, засаленные, дородные фигуры, повара, хозяйки и проч. Недалеко отсюда табачный ряд: вы видите, как крутят папиросы, как крошат табак; далее в лавке сидит грузин, разматывающий шелк: для этого он употребляет не только руки, но и одну из ног, на которую надет одним концом моток блестящих нитей.
Загляните в переулки: там увидите, как куют железо, серебро, шьют чухи и папахи, долбят дере­вянные трубки. Вся эта индустрия не прекращается и с наступлением вечера: одни зажигают фонари, другие вонзают сальные свечи в кучи изюма и других продуктов; крики и шум не умолкают. Пустите на эту улицу такую же пеструю толпу, как на Майдане, прибавьте несколько лавок со стеклянными дверьми и большими окнами, сквозь которые виднеются московские товары, представьте, что мосто­вая на армянском базаре самая ужасная, грязь изредка сменяется пылью, вспомните, что на низких крышах домов гнездятся группы женщин в белых чадрах или катибах 50, что извозчики здесь скачут беспрестанно, и будете иметь полное понятие об армянском базаре» .

013
Через 24 года - 1888 год - П.И. Чайковский в гостях у семьи Алихановых.

Фото 44          На фоне авто декабрь 1909
На фоне авто декабрь 1909 - через 53 года.