Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

"И для тех, кто ошибся эпохой, все равно, где ютиться сейчас..."







УТРОМ В МИЛАНЕ

На вокзале, построенном Дуче,
Обустроены люди, как лучше -
Надувной приминают матрац.
Жизнь проходит не так уж и плохо,
И для тех, кто ошибся эпохой,
Все равно, где ютиться сейчас.

Так хотелось не в прошлой родиться -
В позапрошлой, чтоб силой гордиться,
И во снах, в привокзальную рань -
Ни позор итальянских дивизий,
А триумф легионов, с провинций
Собирающих славную дань!

И презренные эти палатки
Снова в лагерном станут порядке -
Звук рожка, и орел распростерт.
И бомжи, словно Рима солдаты,
Вновь на шутку царя Митридата
Рассмеются ударом когорт!

Царь Митридат, восседая на холме, в окружении придворных, во главе 150 000 войска, в котором были боевые слоны, увидел перед собой на поле битвы два легиона Лукулла, и пошутил - "для посольства это слишком много, а для войска - слишком мало".
Меж тем Лукулл, не мешкая, атаковал фланг, на котором были слоны и римляне стали колоть их мечами снизу в животы.
Боевые слоны побежали и смяли все войско Митридата.
Эта шутка повернула всю историю Ближнего Востока.


ПУЛЬСАЦИЯ ВРЕМЕН

И воплощая смысл, сам Рим себя постиг:
Пространство и рассвет смещают угол зренья -
То полон Колизей, то пуст он через миг -
Вся вечность состоит из одного мгновенья!..

***


Тебя, как и во время оно,
Отметил жест центуриона,
Но сходка маску сорвала.
Танцуя, в бубен лупишь ловко.
Бурлит и пенится похлебка,
И льется через край котла...

Походной жизни быт суровой,
А реквизит давно не новый -
Сквозь частокол глядит луна.
Ты пляшешь у костра усердно,
Судьба к шутам немилосердна -
Им не положена она.

Памяти Игоря Шкляревского, друга...

Мигра

Игорю Шкляревскому

На сотню верст вокруг ни деревеньки нет,
Но кто-то ходит нашею тропой.
- Здесь только что медведь прошел! Ты видишь след?
Смотри, он заполняется водой!

Когда с бревна в ручей я с рюкзаком упал,
И, вынырнув, стал шумно выгребать,
С горящей берестой на помощь ты бежал, -
И засмеялся – некого пугать!

Пружинил блеклый мох, гудел привычно гнус.
Дым от костра шел в сторону болот.
Что ж столько лет спустя, я вновь за нас боюсь –
Ведь от Мегры забрал нас вертолет...


*Заполняющийся водой медвежий след верный знак того, что медведь недавно прошел - и следит за нами впереди нас.
Все и было: Игорь - на случай нападения медведя - держал за пазухой сухую бересту.
"В море - в страхе труд, на реке - в страстях..."- http://alikhanov.livejournal.com/109897.html

"В театре ветвей..."



* * *
В театре ветвей
Только галки играют да белки.
Множество дней
Наблюдаю сюжета безделки.

Прыгнет по ветру,
Промчится прореженной высью
С ветки на ветку -
Вослед осыпаются листья.
И допоздна
Белка прыгает, словно не весит.
А желтизна
Мне пытается свет занавесить,
Чтоб за листвой,
Заметающей сумрак пространства,
Жил я тоской
И отсутствия, и постоянства…


2005 г. Абабурово


УТРО ВЕКА

Мой век – огнями за холмом,
И вновь не просиять.
Что понимаешь лишь умом,
Душой нельзя принять.

Щемит мне сердце каждый год,
Знакомый, как ладонь.
Меня уже не обожжёт
Всех войн его огонь.

Мой век нас лишь уничтожал,
Гнал в топки, на убой.
Но лучше всех его я знал,
И потому он мой.

Меня оставил одного,
На благо ли, на зло.
Хотя всего-то ничего –
Сменилось лишь число.

И наступает утра рань,
И в предрассветной мгле
Не вижу я – куда ни глянь –
Что будет на земле.

2005 г.


* * *
Обрывается нить
Невесомого счастья -
Так легко уходить,
Если не возвращаться…



из подтекстовки "Ночь без тебя"
Любопытно, что в студии мне самому пришлось напеть эту строфу, чтобы Дима поймал момент, где она должна звучать.

Анна Маркина: "Сидели б дома до весны, как все приличные слоны..."



Анна Маркина ставит и пытается по-своему осмыслить ключевой вопрос не только русской литературы и не только литературы – вопрос о смысле жизни, делает ей честь... с чеховской пристальностью и тоской задумывается о высоком предназначении человека.
Сергей Алиханов

Анна Маркина родилась в Москве. Окончила с отличием Литературный институт им. Горького. Стихи публиковались в журналах: «Дружба Народов», «Зинзивер», «Новая Юность», «Аврора», «Российский писатель», «Слове/Word», «Кольцо А», «Московской вестник», «Плавучий мост» и других., висят на многочисленных ресурсах Сети. Автор поэтических сборников: «Слон», «Кисточка из пони».

Анна - дипломант поэтических фестивалей: «Господин ветер», «Поэтическая аптека», «Илья-премии», «Серебряный стрелец», призер Чемпионата Балтии по русской поэзии, победитель премии «Северная Земля», лауреат конкурса имени Бродского.

Член арт-группы #белкавкедах, с которой выступает в Москве - в ЦДЛ, Булгаковском Доме, музее Пушкина, «Библио-Глобусе», в городах: Брюсселе, Риге, Петербурге, Липецке, Ростове-на-Дону.

Главный редактор (совместно с Евгенией Джен Барановой) нового электронного литературного журнала «Формаслов». Преподаёт русский язык и литературу. Член Союза писателей Москвы.

Поэзии Анны Маркиной присуще обаяние свободы - стихи её естественны, как дыхание. Когда она читает стихи, кажется, что это не результат упорного и напряженного творчества - как есть на самом деле, а импровизация, и строчки рождаются, возникая прямо из воздуха.

Недавно, на презентации «Поэтического календаря» на 2020 год Анне достался месяц ее рождения – сентябрь.

https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/posts/10220498442274060

Анна Маркина прочла:

Но учти, осмотрев все вокруг, от и до,

Не поймешь, как другие свивают гнездо.

Вместо веточек – строки (не свяжешь концов),

И весь лес, и все жители – вместо птенцов.

Collapse )

Екатерина Полянская: "И разглядим вечность внутри мгновенья" - окончание

***

Подари мне ещё десять лет,

Десять лет,

Да в степи,

Да в седле

В. Соснора «Обращение».

Всё спокойней, ровнее и тише

Дышит полдень, и, солнцем прошит,

Сизоватый бурьян Прииртышья

Под копытами сухо шуршит.

А каких я кровей – так ли важно

Раскалённой степной синеве…

Голос резок, а песня – протяжна,

И кузнечик стрекочет в траве.

Ни друзей, ни далёкого дома –

Только стрекот, да шорох, да зной.

Без дорог за черту окоёма

Седока унесёт вороной.

Бросить повод, и руки раскинуть,

И лететь, и лететь в никуда –

Затеряться, без имени сгинуть,

Чтоб – ни эха, и чтоб – ни следа.

Вот я, Господи, - малая точка

На возлюбленной горькой земле,

И дана мне всего лишь отсрочка –

Десять жизней – в степи и в седле.


Collapse )

Владимир Богомяков - в "Новых Известиях".



Владимир Богомяков — поэт неразгаданного, мастер обнаружения мистических связей в обыденных явлениях и обычных вещах. И еще он - большой мистификатор, скрывающий под личиной "простого парня" вселенские глубины доктора философских наук.
Сергей Алиханов

Владимир Богомяков родился в 1955 году в городе Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области. Окончил исторический факультет Тюменского Государственного университета. Его стихи публиковались в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Воздух», в сетевом журнале «Топос» и других Интернет-изданиях.

Автор стихотворных сборников: «Книга грусти русско-азиатских песен Владимира Богомякова», «Песни и танцы онтологического пигмея», «Новые западно-сибирские песни», «Стихи в дни Спиридонова поворота», «Дорога на Ирбит», «Извините, пельменей нет». Автор двух романов.

Лауреат Григорьевской поэтической премии 2018 года.

Доктор философских наук — тема диссертации: «Сокровенное как горизонт человеческого бытия». Профессор кафедры Политологии Тюменского университета.

Из Тюмени в Москву Владимир Богомяков прилетел утром в минувший понедельник, чтобы принять участия в поэтическом ристалище «Полюса» ( слайд-шоу этого мероприятия -https://www.facebook.com/alikhanov.ivanovich/videos/10221174006202736/)

и уже в ночь, улетел обратно в Тюмень.

«Полюса» были основаны более 15-ти лет назад поэтами Юрием Цветковым и Данилом Файзовым, и за эти годы в рамках этого проекта прошло уже более 150-ти поэтических противостояний. Об истории проекта «Полюса» прекрасно рассказывает сам Юрий Цветков, видео: https://youtu.be/r1UCl0r9vNc

Любопытно, данная встреча между Владимиром Богомяковым и Павлом Настиным была задумана устроителями еще 10 лет назад, но осуществилась, из-за того, что поэты живут в разных концах России — один в Калининграде другой в Тюмени, только сейчас.

Дару Владимира Богомякова свойственно придавать удивительную документальность и достоверность необычайным небылицам. В его просодии случайные, зачастую со сказочным сюжетом события, посредством былинно-запевной интонации, совершенно затмевают обыденность, и кажется, навсегда побеждают обрыдлый, тоскливый порядок вещей.

Неоспоримые лирические аргументы неимоверно сильны:

Он потерял побольше денег и уехал в край кипящего молочка.

Потерял мобильник и спал в комнате у одного старичка...

Потерял Оксану Викторовну, сироту.

Она под землей не дует больше в ноздри кроту.

Потерял все нажитое непосильным трудом.

И нечем теперь заплатить за Дурдом.

Смутные воспоминания, реминисценции, в стихах Богомякова преобразуются в небывалые природные явления, и настраивают читателя — а на творческих Вечерах и слушателя — на восприятие чего-то величественного, и архиважного. Зарождаются — прямо среди строчек! — местные, и чуть ли ни народные обычаи:

Есть в том Метелёве Поющий Камень.

Поет придурочно и часто нетрезвый.

Сначала пинали его сапогами,

Потом решили, что камень полезный.

Теперь к нему приезжают свадьбы

И разбивают вдребезги пластмассовых пупсов с капота…

Владимир Богомяков — поэт неразгаданного, мастер обнаружения мистических связей в обыденных явлениях и обычных вещах. Даже надоедливые, летающие вокруг насекомые вдруг становятся обладателями загадочных свойств, и — что очень важно! — оставаясь неведомыми и для самого поэта:

Играла Муха на малюсенькой гитаре.

Резвились и плясали таракане.

А Жук невдалеке шатался

И звукам музыки приятно удивлялся...

Чтоб разъединить

в ритмической взаимозависимости

свои четыре конечности.

Это ж как насекомство беззаветно нужно любить

И иметь в душе чувство бесконечности.

Юлия Тишковская - поэт, критик и сурдопедагог, любезно дала разрешение процитировать прекрасное эссе, которое она зачитала, открывая «Полюса»: «Владимир Богомяков в одном из интервью рассказывал, что любит путешествовать на машине. Садится — и едет, иногда за тысячи километров. И самое интересное в этих поездках — движение поперек. Не просто проезжать мимо городов и поселков, а открывать для себя их изнанку. Видеть детали. Которые вот так, внезапно, могут открыть главное.

Сегодняшние наши поэты, которых я очень люблю, двигаются поперек в стихах, поперек стандартов, потому что их стихи ярко индивидуальны и одновременно очень человечны, они всегда про человека и про окружающий его мир, где важны детали, где текут реки и облака, где мост Королевы Луизы проходит через Ирбит. ...есть то, что определяет любой город. Это человек.

Владимир Богомяков — профессор рок-н-рольщик, фигура эпическая и легендарная, человек, знакомство с которым дает эффект прикосновения к вечности, самый красивый мальчик тундры... на стихи Владимира написали песни тюменские музыканты из группы «Центральный гастроном», а также Роман Неумоев, Михаил Зуйков ...ишимская группа под интригующим названием «Волосатые ногти» также написала несколько песен на его стихи. Кстати, Владимир в живом журнале изобретает названия групп и делится ими с дружественными музыкантами.

...лично меня очень радует: в то время как почти все литераторы ушли из живого журнала на фейсбук, Владимир продолжает активно вести «ЖЖ», посты появляются каждый день. Владимир Богомяков был знаком и дружен со многими контркультурными и андеграундными музыкантами, в частности, с Егором Летовым и Янкой Дягилевой, которую я очень люблю. И Янка подарила Владимиру блокнот со стихами, который впоследствии, к огромному сожалению, был утерян».

Данила Давыдов как-то сказал, что «поэтическая линия Владимира Богомякова происходит от древних раскольничьих текстов и в чем-то похожа на русский духовный стих. Мир Владимира Богомякова — велик, там есть место всему, каждому существу, каждой былинке. Но он удивительно человечен и свободен в этом. Свободен в выборе выражения этой человечности и всемирности теми словами и средствами, которые возникают здесь и сейчас, на кончике языка».

Игорь Касаткин писал, что «стихи Богомякова — это выход из мира «Я», лишенного времени, но не в мир симулякров, а куда-то в потусторонний (по отношению к миру симулякров) мир. Владимир Богомяков увлекается дегустацией родниковых вод. Есть очень вкусная вода, пьешь и радуешься, но, когда она немного постоит, теряет большую часть вкуса. А есть вода, которая... и завтра такая же вкусная, как в роднике...».

Виктор Перельман — писатель, издатель и журналист в предисловии к подборке стихов, написал в «Новом мире»: «Когда я впервые познакомился со стихами Владимира Богомякова, они мне не понравились. Они выглядели неаккуратными — из них торчали строчки разной длины и все такое. Я решил, что этот поэт, хотя и взрослый, и профессор философии, а доводить до ума свои тексты не научился. Видимо, тогда мне нравились стихи поровнее или я был усталым.

А потом — через полгода — у меня случилось плохое состояние психики. Сидя в грусти и тоске, я решил почитать книжку поэта Богомякова: хуже-то все равно не будет. И надо сказать, что решение это оказалось одним из немногих в моей жизни, которыми я горжусь, потому что буквально через пятое стихотворение вся моя депрессия прошла. И стал я бодр и светел!..».

Целебные свойства замечательных стихов, несомненно, испытают на себе и наши читатели:

* * *

Лишь чаи, лишь конфеты, лишь рафинады.

Лишь скатерть в цветочек с пригорками и ложбинками.

Лишь скромная заюшка юбку надела.

Лишь селёдка ласковая с жемчугами-росинками.

Лишь под столом крепко лапку пожмёшь,

Пока тятя не видит.

Лишь водка лежит на путях-перепутьях

И шепчет: «Забудь!»

Забудь и очухайся по темноте.

И звёздочка будет висеть в высоте.

Туда побреди, где кусты и ограда.

А как тебя звать — никому и не надо.

* * *

Где хариус стоит на перекате,

А баба плачет в дохлой хате,

Покойник с именем Вилен

В окошка полиэтилен

Глядит варначьими ночами,

Там брага ходит под свечами.

Бруснично-клюквенные очи.

Шипит она и замуж хочет.

Земля уходит от воды.

Уходит филин от беды.

Таймень уходит в глубину.

Ушёл покойник на Луну.

Завоет брага здесь одна

И рухнет на пол холодна,

Бесстыдно обнаживши грудь.

Здесь больше замуж не беруть.

Поучение Филофея, лесного человека, об охоте на зверей,

обитающих в сибирских лесах.

Лонись матушка-нужда копытом торкнула мне в спину.

Ведь мой карман давно прожгла последняя монетка-барнаул.

И значит — что? Бери ружьё — иди стреляй дичину.

Но ослепла старуха-винтовка, прям караул.

Пищаль заложена в ломбард, у штуцера целик мал,

Моя коническая пуля стреляет всякую страмину...

Ну положенье — ну, перемать!

Эх, засадил первача — придал себе куражу.

По подошвам гор и голым еланям,

По логам и падям кружу.

Скырлы-скырлы.

Отнекьваю собачьи грибы,

Чтоб не лезли в мои следы.

Сказал красное словцо на солнозакат

И сразу понял — будет мне фарт.

Достал из кармана колоду карт.

Сударь валет — до полу уда — будешь мне слуга вплоть до Божия Суда.

Всё смолкло. Не зукают и комари. Покрещусь на потух вечерней зори.

Раз пошла такая стрельба по месяцу — шестёрочке-суке приказ повеситься.

Поди ты, шестёрочка, в чащу, исделай петлю настоящу.

Четыре дамочки-хлопуши — вот вам в нос и серьги в уши.

Вы подите, вы подите — кого хотите приведите.

Зверь, ты, зверина, ты скажи своё имя.

«Я заюшка-ушкан». Ну полезай ко мне в карман.

Туз пиковый — хулиган — поставь мне тёплый балаган,

Чтоб острый хиус в бок не колол.

Король пиковый, ты пойди — кого хочешь приведи.

Зверь ты, зверина, ты скажи своё имя. «Я есть крупная птица тетерев глух

(По-вашему косач)». Взял его, братца, за толстый клюв.

«А я копалуха — глухая тетеря, его жена,

Кушала пупочки хвойных дерев и стала сочна и жирна».

Ну поди сюда.

«А мы копалята малые птички, любим муравьиные яички»,

Не нарастили узорно-серое перо. Не наклевали сизо-зелёный зоб.

Ладно, сгодитесь мне в суп.

«А мы копалята дружные ребята

Прикатили тебе яиц глухариных... Глянь-ка — вдвое больше куриных».

Ладно, сгодятся мне на яишенку.

Королёк червей сохатого привёл.

Королёк бубей хорька-черногруда.

Королёк трефей — летягу.

Семерочки-мунгалы шакжоя ведут.

Восьмёрочки-сыбыры Мишу ведут.

(И медвежий корень в лапе).

Девяточки волка-серка да волка-князька.

С десяточками сам бабр пришёл.

Кровь изо рта каплет. Говорит:

«Хватит с тебя снедного зверя.

Проваливай. Хозяин недоволен».

Всё-всё. Ухожу.

Теперь бабки есть — добуду в Нерчинске свинцу.

К Афанасьеву дню собрался на Обдорскую ярмарку.

Да вообще перед смертью не худо бы поездить —

Посмотреть Евразию.

Примечания:

лонись — вчера вечером.

монетка-барнаул — сибирская монетка, которую чеканили в Барнауле.

отнекьваю — диалектизм, ну, вроде бы как отговариваю.

сыбыры — удивительный народец сибирских пигмеев.

шакжой — тигр.

хиус — пронизывающий ветер.

* * *

Объяснил нам Антипушка, что кодеин фосфат вполне совместим с алкоголем.

Подмигнула селёдка измурудным глазком, и поехали радостным полем.

Посреди метели стоит клетка железная с колесом.

И такое приволье, и такая метель, довольные, закусили огурцом.

Посреди метели пустая пролётка, а лошади не видим, должно умерла.

Так чудесно-весело этой зимой и мы катимся, как варёные яйца со стола.

Настоящая водочка, светлая, горькая. Последняя бутылка открылася.

А мы как вербочки, ещё не пушистые, ляжем в церкви у левого крылоса.

Песня о голове

Настрелять бы воробушков по переулочкам.

Полюбоваться бы на дедушку косматенького.

В сыру-землю вылить бы чару питьица медового.

Исхлопотать вечного прощеньица

У батюшки-микробца да у матушки-микробицы.

И прощеньица-благословеньица у ямы глубокой,

У красна солнышка, копья боржамецкого,

У палицы булатной, у добра коня,

Да у своей у буйной головы.

Голова гудит, как Киев-град.

Голова дубовая, стольне-киевская.

Голова совершенно белокаменная,

Голова моя кирпичная,

Голова моя сер-горюч камень.

Головы моей Сокол-корабль

По морю Хвалынскому скроется вдаль.

* * *

Два старых хиппи стали сборщиками картофеля.

В 6 утра они выходили на грязные поля.

А кормили их жидкой похлёбкой из маркофеля.

По таким законам живёт Сердцевинная Земля.

Сердцевинная и сердцевидная —

Из космоса напоминающее огромное остановившееся Серое Дце,

Розами увитое, стрелами пробитое.

Его умирающий и наблюдает в самом конце…

* * *

К вечеру муравьи опять прогрызли ноосферу.

А мы с соседом Мишей Панюковым выпили 4 бутылки водки.

Хоть, рассуждая офтальмологически, водка вредит глазомеру,

Мы чётко видели за окном чёрно-белые фотки.

Мы чётко видели за окном Западно-Сибирскую равнину.

Мы видели, как настучали по бороде одному гражданину.

Мы чётко видели отсутствие демократии и наступление на права трудящихся.

Видели серую пустоту в конце всех этих дней, длящихся и длящихся.

А потом уснули и над контурной картой, летели орлами

(если уместна такая аллегория).

Всё же ошибался Альфред Коржибски: карта — это уже территория.

* * *

Один раз сосед Виталя помер.

Смотрит — а мало что изменилось,

Только разве что девки меньше пристают.

Он поехал в Ёбург, снял в гостинице «Исетск» одноместный номер.

А там чистота, тишина и почти что кладбищенский уют.

Включил телевизор, ну а с экрана

То ли серые тучи, то ли волны свинцовые — только держись!

И понял Виталя, что это не лето закончилось, а закончилась вся его глупая жизнь.

Виталя берёт телефонную трубку —

В трубке лопаются пузырьки и дышат заждавшиеся зверьки…

* * *

Каждый день я проезжаю Бабарынку.

Там когда-то жил странный человек по имени Мух.

А там на холме, затянутом в нечистую дымку,

Жили муж и жена, людоеды, они ловили и ели местных старух.

В XIX веке здесь протекала чистая речушка

И архимандрит отец Владимир даже разводил в ней раков.

А теперь мы видим мутный, грязный ручей, протекающий

Вдоль обветшавших болгарских пансионатов и деревянных бараков.

И как-то поехал я на семнадцатом, и вдруг вспомнилось невспоминаемое.

Какое-то чё-то такое невнятное, как книги Сергей Сергеича Минаева.

Такое что-то древнее, разухабное, как мне ударили копьём по голове

И вот именно здесь несколько веков назад я лежал и умирал в сухой траве.

Тут вышел какой-то вроде бы в пункерских штанишках, похож на глиста.

И сказал: «Лет через триста, парнишка, тебе понравятся эти места!»

* * *

12 лет назад товарищи в Париже познакомили меня с Бодрийяром.

А я пил всю ночь с двумя туристками и изо рта был жуткий перегар.

Я хлопнул виски, зажевал его ирисками. Вот тут в комнату и входит Бодрийяр.

Я стушевался, поправил галстук и неожиданно спросил его, как действует Судьба.

Честно говоря, не помню, что он ответил.

Однако мне в скором времени не пришла труба.

Люди умирали, уходили всё дальше и дальше,

И усиливалась моя с ними разделённость.

Но непостижимо в информатизированной нашей Вселенной

Крепла всех со всеми неразлучённость.

* * *

Когда у Джойса совсем засвистела фляга,

Он пишет свой роман «У лис».

Знал, чем поразить публику, старый стиляга.

Вот так ты с дерева падаешь вниз.

И острая боль в повреждённой пятке.

Сидишь неразборчиво на осенней листве.

И всё теперь уже не в порядке

И в Саранпауле и в Москве.

Из мира, полного смертью, уничтожением и инвалидством,

Никуда не шагнуть на повреждённой пятке.

И вдруг из леса приходят лисы,

Похожие на членов перестрелянной милицией тюменской десятки.

Жизнь несправедливая, но такая красивая.

Короткое, но, эх, несмурное времячко.

Потри веселей своё лысое темячко.

* * *

Я читаю перед сном геном паутинного клеща.

А потом не могу уснуть, лежу во тьме трепеща.

А если вдруг усну, меня несёт гераклитовский поток, и рядом тени, возможно, щук.

В животе темно, и в илистое дно не вцепишься, как клещук.

И тогда остаётся пойти на кухню и выпить Aqua Minerale полный стакан.

Или поехать на революцию, или поехать и палёной водки накупить у цыган.

И выйти со дна реки с горящей свечой

И ваши бренные останки обернуть красной, жёлтой и синей парчой.

Много вижу за всю свою жизнь. Однако кое-что определённо снится.

Например, великанская пятнадцатихвостая для пуганья детей лисица.

* * *

Здесь место непростое, Леонид.

Здесь каждый видел то, как куст горит.

Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.

Здесь место непростое, Леонид.

Здесь твой беззвучный сон вдруг шепотом украшен.

А у виска здесь звездочка горит.

Здесь место непростое, Леонид.

И кто же шепчет в зеркале овальном?

Ты спишь в моем дому изгнанником печальным.

И неразгаданны чуть слышные слова.

Здесь место непростое, Леонид.

Здесь червь в земле, а в воздухе сова.

Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.

И странная твоя седая голова

Уставила в меня роскошный глаз.

О, не смотри, здесь место непростое, Леонид.

Здесь даже шепчут в зеркале овальном.

И неразгаданы чуть слышные слова.

Здесь червь в земле, а в воздухе -- сова.

О не смотри, здесь место непростое.

В пространство выхожу нагое и пустое.

Начало ноября.

РАЗЛИЧИ НЕЯРКИЙ СВЕТ

Различи неяркий свет,

Наполняющий предметы.

Сколько горя, сколько бед

Мнят в предметах экзегеты.

Я и сам из их числа.

Гибель в веточке почую.

Кровью ягода кисла.

В доме, как в гробу, ночую.

Ну, а если о словах --

бездна, липок страх, разруха.

«Цапфа», «цанга», «шлиф»' и «шлях» --

Шприц, познаемый в глубь уха.

Но в предметах есть и то,

Что прельщает нас и дразнит.

Пусть не радость, пусть не праздник:

Перчик, огонек, энзимчик,

Внутренний микрогрузинчик.

Но в предметах есть и то,

Что несет нам сон и тяжесть,

Сытую отрыжку, вялость

И свиную тупизну,

Толстых ляжек тяжесть, вялость,

Сыток и зевок ко сну,

И приятную усталось,

Погруженность в теплоту,

Отупенье, темноту,

И, наверно, в Абсолют,

Если про него не врут.

Кроме это всего

Есть в предметах свет неяркой.

Видеть начись его.

ГАЗЕТНАЯ ПОДРУЖЕНЬКА

Она холодными губами

К нему стремится в суп грибной,

Когда холодными ногами

Она идет к себе домой.

Она гадает на вагонах,

На седовласых и ментах.

А он живет себе в погонах

И в нем живет тоска и страх.

Она по небесам читает,

Она по Библии живет.

А он в глазу зрачком болтает

И в полдень три семерки пьет.

Но газетная подруженька,

Но газетная разлучница,

Но газетная тварь документная,

Но какая-то погань бумажная,

Но какая-то пресса продажная

Их разлучила навек.

Маленький Пейдж

Играла Муха на малюсенькой гитаре.

Резвились и плясали таракане.

А Жук невдалеке шатался

И звукам музыки приятно удивлялся.

Это ж так играть — какой нужно иметь отвязанный

вестибуляр,

Чтоб разъединить в ритмической взаимозависимости

свои четыре конечности.

Это ж как насекомство беззаветно нужно любить

И иметь в душе чувство бесконечности.

* * *

Когда Сергей Эйзенштейн работал над фильмом «Броненосец Потемкин»,

У него на плечах лежал маленький серый котенкин.

Нет, он не спал, находясь скорее в анабиозе,

Выдвинув вперед хоботок, подобный удлиненной крохотной розе.

Еще была у Сергея Эйзенштейна ласковая собачка,

Да съела как-то ее бешеная казачка.

Еще был у Сергея Эйзенштейна городочек шуточных птиц,

Но реквизировал его Наркомпрод на предмет пищевых яиц.

И макакий был у него для интимных секс-развлечений,

Но послали его за рубеж для особенных поручений.

Вот и всё, блин. И вся наша жизнь. Лишь кораблик плывет по бумаге.

Эйзенштейн тихо курит косяк. В небе реют красные флаги.

* * *

Пустынно-глухо, в полусне

Собачка бегает по небу.

За разноцветными ширмочками разливают вино «Миснэ».

Лежит на полу деревянный Бунин.

Ходит старушка посередь двора.

Бражку пьет и кружит разная детвора.

Летят на нас безглазые канарейки.

Девушка пьяная улыбается со скамейки.

Водит карлик кошечку за лапочки.

Кошечка смеется, и все ей до лампочки.

* * *

Есть в том Метелёве Поющий Камень.

Поет придурочно и часто нетрезвый.

Сначала пинали его сапогами,

Потом решили, что камень полезный.

Теперь к нему приезжают свадьбы

И разбивают вдребезги пластмассовых пупсов с капота.

А холостые от камня долотом отбивают кусочки

Исключительно девкам на сподману.

* * *

Он потерял побольше денег и уехал в край кипящего молочка.

Потерял мобильник и спал в комнате у одного старичка.

Потерял три паспорта и большую сберкнижку на вторые сутки.

А в туалете скончался наркокурьер с героином в желудке.

Потерял понятых и еще потерял зампрокурора.

Потерял кредитную карточку багдадского вора.

Потерял Оксану Викторовну, сироту.

Она под землей не дует больше в ноздри кроту.

Потерял все нажитое непосильным трудом.

И нечем теперь заплатить за Дурдом.

Чего тебе надобно, старчик?

О, хлеб тебя не насыщает,

Каким диавол угощает.

Все тварное тебя прельщает,

Хоть дней влеченье пресыщает.

Чего тебе надобно, старчик?

Чего тебе надобно?

Умрешь, не пробудившись,

РЕКЛАМА

Обменивайте бонусы от «СберСпасибо»
на скидку до 99% в Delivery Club
00:00/00:10
Подробнее
Когда светлонебесны

Придут за тобой

Чувственный сон твой прервать,

Мысленный сон твой прервать,

Что-то мелькнет на долю секунды.

Мальчик, собака, берег реки...

Окунь, как ангел.

Окунь в очках.

Мама в очках...

До свиданья.

Чего тебе надобно, старчик?

Чего тебе надобно?

Старчик ответил:

«Сям-пересям,

Где море небесно

Все реки приемлет в себя,

Хочу быть уверен в невидимом я.

Хочу себя зреть

В этих водах небесных,

Текущих чирандо-выранто,

Ах, мощи хладны всегда.

Мощи хладны, чирандо-выранто.

Чёрна лутошка стоит без коры,

Не нарушив закона.

Бел мой правило, как сахар,

А я-то нарушил закон.

Жил понапрасну, и в небо взлечу понапрасну.

Череп мой псы отнесут

В высокую конопель,

Ах, вы простите, поля,

Звери и добрые люди,

Что, не крещен, не прощен,

В смерти всегда пребывал,

Что не видал я того,

Кто в тихий свет облачен...»

Старчик ты, старчик,

Не знать тебе вод тех небесных.

Правую руку твою держит враг видим.

Левую руку твою — враг невидим.


Не для тебя он придет, Трисолнечный свет.

Не для тебя дня и ночи Владыка

Откроет себя.

Закроют твой разум, как черную книгу.

И вниз твоя тень полетит

В холод и мрак.

Завтра

Художник-глазник по глазам меня мажет,

Как мажет купейный цыпленок. И даже

Как мажут плакаты, как мажут котлеты,

Как мажут свинцово и страшно газеты.

Но — завтра.

Оно наступает, как я на осколок бутылки.

Но — завтра.

Безвидно и пусто.

Так подо льдом задыхаются окна.

На всех его хватит священного холода.

Чего же просить?

На снегу хризантему?

Чтоб правило ночью иное светило?

Ах, в небесах незнакомый плясун,

И у мурзилок соски обморожены.

Шестерочка

Железные глазоньки скрытой природы,

Две циферки сонных в лице у хохлатого ибиса:

Единица моя — соловейкова церковка,

И горбата шестерочка, падла, фетинья.

Как пойду без рук, без ног Богу молиться.

И горбата за мной колыбается.

И горбата за мной, падла, шатается.

Сама поскрипывает.

Сама подпрыгивает.

Сама песни поет.

Как пойду на двенадцать зверей за советом.

Как пойду на двенадцать светил за ответом.

И горбата за мной, вертлянская,

И краснится, будто зарянская.

И всю ночь вертится вертушечка,

Пока не закукует кукушечка.

Как пойду по дорожке меж глаз,

А навстречу всё мертвые в чертовых шапочках.

«Вы откуда, друзья?»

«Из шестой из губернии,

Из шестерки-деревни

На шестой на версте».

«А куда вы, друзья?»

«Игогоница, милый, поспела.

Нам пора ерохвоститься».

Эх, Господь, для каждой шестерки

Припаси пожирнее туза.

Петька Ящур

Петька Ящур готовился лопнуть, как будто сарделя.

Мертвым в сахаре быть он хотел, а не мертвым в дерьме.

Тихой праной страна наполнялась, непрочна, как флокс, и кончалась неделя.

Тихой раной влажнела страна. Пионеры готовы к зиме.

Как закружит, как спросит: «Откуда ты, парень, откуда?»

И небесны глисты запищат из кровавых ресниц.

Петька Ящур идет, и, должно быть, готовится чудо.

Его ждет хоровод сероватых горбатеньких сниц.

Как за плечи возьмет, как в глаза и как в щеки заплачет.

Как подаст ему крест замороженной черной рукой.

Петька Ящур идет, и, наверное, что-нибудь значит

Вечный ветер, и голубь, и вечный сплошной беспокой.

* * *

Получил поместье за шишиморство и шпионство.

Хорошее место для забав, прогулок, для ромашничества и шампиньонства.

Здесь происходит легкое и сердечное безо всяких уставов.

Грязь уходит из белого тела, из нутра, из костей и суставов.

Если даже в доме что-то повалится, упадет,

Если будет трещать и в углу диковаться,

Если даже со стола все чашки сметет,

Я буду на стуле сидеть и улыбаться…

* * *

Есть такие темы, которые в стихах поднимать неловко.

Одна из этих тем – аскорбиновая передозировка.

Друг мой Юра пил месяца три,

У него даже началось помутнение хрусталика.

Я пришёл к нему, а он и говорит: «Смотри,

Вот что не позволяет мне превратиться

в окончательного алика!»

И стал пригоршнями глотать витамин С,

В несколько раз превысив суточную дозу.

И улыбка засветилась на его лице,

Как крестик на эмали голубой светится по морозу.

И так это дивно и ласково-хорошо,

И так это просто и убедительно,

Что, когда я к себе домой пришёл,

То пригоршни две витамина С

на тарелку насыпал решительно.

Сначала я витамины глотал, запивал чаем,

улыбался и суетился.

А после словно в прорубь провалился.

Во тьме подлёдной ёршик в морду мне ткнулся.

«Там наверху передавай поклончик!» И улыбнулся.

* * *

За то, что я зомбировал одну девочку,

Меня перевели из школы № 25 в школу для дебилов.

Вот Марьпетровна про Достоевского,

а я рисую крокодилов.

Большие жирные крокодилы сожрут оч. скоро всех вас.

Уже май, уже продают в бочках питьевой квас.

И я за три копейки выпью кружечку.

А вокруг бесконечный тоталитаризм:

болота, нефтяные вышки, и опять болота.

И, кроме как рисовать крокодилов, ничего неохота

* * *

Что ж ты, Сергей Петрович, журналы смотришь, как крокодил?

Найдёшь бабу на картинке и тычешь пальцем, дескать, вот ей бы угодил!

А ты смотри журналы, как зайка Петя,

И поймёшь, что Россия всегда отличалась от иных стран непостижимой любовью к детям.

А ты смотри их, как смотрят северные олени,

И поймёшь, как формируется патриотическое сознание людей разных поколений.

А ты смотри на них, как рыба-прилипала,

А иначе и не врубишься в процесс выращивания конкурентоспособного человеческого капитала.

* * *

Вот когда я учился в 10-ом классе, купил в магазине «Реконструктор» какую-то бормотень.

словносумерекнаплылатень

Пошёл на берег Туры и сидел там с бутылкой весь день.

словносумерекнаплылатень

А рядом лежали сачок для ловли слов и мой духовный кетмень

словносумерекнаплылатень

* * *

В Ишиме пацаны танцевали,

как череда небесных светил.

А в Патрушеве танцевали-спали.

Но один воробьёнком ходил.

В Тюмени быстрое ведение бровями

отличает мастеров тюменского танца.

А в Тобольске дикое трясение грудями

изумляет зашедшего на танцы иностранца.

В Салехарде же, за Полярным кругом,

Уже не пляшут, а ходят важно друг за другом.

* * *

Батюшка даёт по десятке с утра всем мужикам,

чтоб не сдохли с похмелья.

Идут к магазину, а там уже кот пляшет в приступе сродного с бездной веселья.

Что ты, усатый, давай по пивку, хватит скакать, блин, садись на ступени.

Будем живыми, пока дышит день и движутся херувимские тени.

Про нас ещё снимут такое кино, сценарий к какому напишет Миндадзе.

Будет веселие, будет вино, светлая радость и улыбадзе.

Мы льву наваляем, а деве — пистон, и всех нас запишут

в полярны радисты.

Потомки, потомки, молитесь за нас, красивых,

как скейтбордисты…

* * *

В населённом пункте Тягыш

Протекает речка Соловьюшка.

На её берегу сидит малыш

И что-то шепчет цапелю в ушко.

А цапель: хы-хы! глядь-поглядь!

А цапель: ой-ёй-ёй-ёй-ёй!

Пойдём с тобой скоро гулять

Под всей приуральской землёй.

Средь мёрзлых корней и камней

мерцанье подземных планеток.

Средь мёрзлых корней и камней

мы купим подземных конфеток.

* * *

Весна, мой друг, не куль гороху. Её психических вибраций,

Неясных отдалённых гулов сегодня удалось набраться.

Котов, четвероногих братцев, в 15:30 попрошу собраться

Для выяснения того, кто гадит на веранде, для ловли птиц и хлопанья глазами,

Для шевеленья длинными усами, для поцелуев

на мохнатой морде,

И для псалмов царя Давида в Word’e.

Я карлика куплю, усну, уеду в небо (не эффект будет оптический, а действительно в небо уйду).

Всё лучшее с собою заберу в духовность. Тики-диги-ду. Тики-диги-ду.

* * *

Потерялся серый пушистый кот.

Он до этого бухал целый год.

Встанет в полночь выпить 100 грамм и съесть варёное яичко

И машет сломанными лапами, изображая небесное птичко.

А то сядет напротив и пристально-пристально смотрит в глаза.

Знаешь, говорит, меня больше не держат мои тормоза...

Потерялся серый пушистый кот.

Несмотря на статус участника боевых действий,

Он не имеет льгот.

Он мне как-то пожаловался, что совсем не знает отца.

Он просил мочегонное от отёков лап и лица.

А то говорит: сходи в больницу, выпиши для меня феназепам.

Никакого феназепама, гадёныш, я тебе не дам.

Ложись и спи, говорю, а то ты меня задолбал.

И вот наутро серенький котик пропал.

То ли пошёл на дым, то ли уехал в Надым.

* * *

Из квашеной капусты вылез кто-то, пучеглаз и прекрасен.

«Во взгляде на женщину я с графом Толстым не совсем согласен!»

Шарах его ложкой, назад полезай откуда вылез.

Нечего тут рассуждать, тоже мне нашёлся битлес.

А то тебе тут живенько дадут продраться.

Тут криминальное государство, и у него скверная репутация.

Вот года через два тут будет соборная экологическая держава.

Тогда приходи, и базарь, и гуляй по столу моложаво.

* * *

Я всю жизнь проработал битломаном

В маленьких степных казахских городках.

Я постоянно шнырял по карманам.

А деньги пропивал в алма-атинских кабаках.

Мы как-то играли ночью в Тогыз-Кумлак

И тут ворвались менты с пистолетами в руках.

И вот тогда под Землёю запели битлы

На акмолинском и кзылординском языках.

* * *

Вот раз Хемингуэй приехал в Ирбит.

Пошёл погулять на Воскресенскую площадь.

И видит там очень странную лошадь.

Площадь бугрилась балаганами да палатками.

Площадь ревела тысячью голосов.

А лошадь совсем низкорослая, мохнато-монгольская.

Может, думает, — это и не лошадь даже, а огромный кот.

Хемингуэй плохо понимал по-сибирски.

Сомнения его не разрешил ни один чалдон.

Тогда он вздохнул и пошёл в гостиницу пить виски и джин «Гордон».

* * *

Постепенно готовясь к жизни вечной,

Допил бутылку и вышел на конечной.

Во тьме попрятались все ледяные соловьи,

Но сердце уже раскололось от мощной непрекращающейся любви.

Совершенно один я бреду по заснеженной дорожке.

Некому мне оторвать его ручки и ножки.

А в XIX веке здесь, говорят, жил один Сибирский Котище.

И одиноких путников он употреблял себе в пищу.

А в XVIII веке здесь жил Медведь Пахом.

Поймает мента и ездит на нём верхом.

А, если посмотреть далее в глубь веков,

То здесь никого и не было, кроме земляных червяков.

* * *

Помню, в поезде Хабаровск — Москва

Я купил у немых колоду карт.

На одной нарисовано, как на попе Фома

Мчится по снегу без всяких нарт.

Ни волыны, ни денег и ни души.

Так намного легче, вы знаете?

Лишь снятся заледенелые малыши,

Что рукавичками машут в сторону Площади Памяти.

* * *

Надел я ветровку.

Засунул в карман поллитровку.

И на берег пошёл.

Туда, где шиповник растёт.

Где мелкий сентябрьский дождь идёт.

И каждый дождливый день нас ставит на полку.

Втетерил я раз — и другой,

Да только без толку.

Водка вкуса воды с пожухлой листвой.

Подошла собака —

Шлёпает губами, словно мурлыкает потихоньку.

Я понял — не нужно смотреть, кто сейчас завис над моей головой.

* * *

Купил в магазине кильку в томате,

Да и скушал её на автомате.

Купил в магазине водку Вертикаль,

Да и скушал её в месяц жерминаль.

Завтра поедем покупать городок Ишим,

А, кто не спрятался, того растребушим.

Будем гонять по орбите на спутниках Земли,

Пока они ни возьми, да и ни забарахли!

Тогда успокоимся навеки в болотных тех краях,

Куда не довозит растворимый кофе Московская Кофейня на Паях.

* * *

Хорошо бы, если б тихих алкоголиков забирали в рай.

Но, их уводят за тёмный сарай.

И начинается нескончаемый бестелесный автостоп

К неподвижной звезде на северо-восток.

Почему их глаза на старых фото приобретают молочные оттенки?

Это удивительно для страны, где у всех рябиновые щёчки и розовые зенки.

* * *

Я увидел это в фильме.

Как ветер играет занавеской на арфе.

И кровь по венам течёт спокойно, как ветер.

И книги сами заворачиваются в платки.

И листья сами прикрепляются к шапке ребёнка.

И у чиновника пятого ранга на халате проступает квадрат с медведем.

Избы сами врастают в землю и скрываются под землёй.

Так и святые один за одним заполняют каждую улицу.

* * *

Понесло ж меня сызмальства шестилетнего

Из посёлка Яя да в зелёное море тайги.

Там я устал, потерялся и без вести запропал.

А мальчонка был рассудительный, не боялся Бабы-Яги.

Но ночью по небу сухии молоньи и очень страшно, тут не до ги-ги-ги.

Хорошо хоть на голове был тёплый капелюг.

Один день, второй, третий я шёл, как оказалось, на юг.

Ягодок много, вот их и грызу.

На четвёртый день принесло грозу.

Потом-то и солнышко, и радуга, и весёлого воздуха благовидность…

А я, дурашка, до нитки промок.

Кончилась во мне даже моя первобытность.

Я превратился просто в дрожащий комок.

И вдруг из леса выходят трое, как пить, убежавшие зэки.

Очень пристально они на меня уставили совершенно белые зенки.

Ничего не сказали и мимо прошли.

А к вечеру меня какие-то бабы нашли.

Вот и стал я жить дальше и рос, как купырь.

А надо мною немели небеса, да вокруг молчала Сибирь.

* * *

И тогда сказал матрос,

Достав самую длинную из ленинградских папирос:

«Ембаевская теплица — вот где настоящий ад.

На полиэтиленовой крыше скапливается конденсат.

Духота и высокая влажность. Нет ни цветка.

Но приходящим уготован напиток из кипятка.

В теплице сонмы существ, практикующих злобу.

Там не можешь дышать и подобен становишься позорному анаэробу».

И ответил танкист: «Братишка, тебя не пойму!

Ембаевская теплица — субъективная сфера,

Погружение души в её собственну тьму».

* * *

Ловил я раков Божьим Словом

На озере Перевалово.

А братва смеялась над моим уловом:

Они ловили исключительно валово.

Поставят машину фарами к воде,

А сами беседуют о девках и прочей ерунде.

А раки, словно узрев сияющую субстанцию Ци,

Выходят из воды строем, как живые мертвецы.

Два часа ночи. Игорь шепечет в телефон:

«Это военная разведка, Чечня».

Отвечаю: «Это рачьи места, Русня».

Игорь вмазался розмарином и забрался в свой чёрный шкаф,

Ибо палево кругом, а он на шифрах.

А раки идут и идут,

Как строители Беломорканала.

Они когда-нибудь нас взорвут

При помощи своего донного аммонала.

* * *

Бесконечная жизнь в домах кисельного цвета.

Да бесконечная жизнь в домах горчичного цвета.

В посёлках, названья которых скоро забудутся.

Однажды выйдешь на перекрёсток дорог в одной рубашке.

И в голову не придёт, что нужно одеться потеплее, от ветра закутаться.

И вдруг увидишь, что висит над тобой неведомая планета,

На вид совсем не страшная, словно из жёлтого вельвета.

Вот тут понимаешь, что иссяк твой биопотенциал,

Что в холодном мозгу нет ни одного биотока.

Ничего, что на прощанье жаворонок в небе не станцевал.

Ты уже вырвался из этого осеннего потока.

* * *

Маленькая моя кошечка по имени Офелия

Катает по жёлтым листьям мёрзлый клубень картофелия.

Катает этого маленького урода,

Словно маленький юпитер, маленький шарик из водорода.

А сама улыбается, как счастливая невеста.

Этот мир для живущих слишком сложное место.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Павел Лукьянов в "Новых Известиях" - завершения.

***

Тёплый лежит на постели, бегает мягкая кошка,

тёплый смотрит и слышит: на кухне его родные:

жена постаревшая тоже, дочь и чужой молодой.

Голоса — то один, то трое — поскорей бы уже поделили.

Телевизор цветной убийца показывает только счастье,

становится кем-то четвёртым, кто лишний всегда и нужный.

Платок укрывает пояс, подушка упёрлась в горло, и тёплому — слишком тепло.

становится жарко и мокро, но только кричать стыдно, но только лежать видно,

но то ли едят так долго на кухне святая тройка.

За телом большим и прошедшим заходят во сне друзья.

пока трое на кухне стрекочут, тёплый смотрит до потолка.

А оттуда становится видно, а на кухне прислушались тихо,

тёплый смотрит на качели снизу. такты, чужие такты.

Трижды трое, услышав будто, впопыхах вперемежку с мамой

забегают,

и в комнате тёплой кошка ходит неприлично живая

***

небо — моя каска, кровь голубых беретов,

боевики присели и запустили комету.

бой начинает рыкать, свадьба зовёт генерала,

нам полагается выжить, только приказа мало,

есть запредельный график: Владимир, Кузьма, Антон:

в таком несуразном порядке мы по грибы идём,

чтобы поймать дуру, которая, впрочем, пуля,

чтобы мгновенно жениться, жизнь промелькнув всуе

***

глаза голубые домов, дворов заливные лекала,

уборщица с палкой из рук над каждой бумажкой молчала.

смотритель набил голубей в кишащую ими коробку,

сапог у подвала стоял, меняясь старухой на водку,

собака лежала одна, другая стояла и пела,

в кустах заседал воробей, девчонка над лужей висела,

ботинщик наделал подошв и начал любимую склейку,

старик президента ругал, сутуло присев на скамейку —

наборы коробок-дворов, набитых случайной конфетой,

лежат на буфете Москвы, пустея за каждым обедом

мои стихи о Советской Родине

1

здравствуй, страна, я — твой: как колосок — худой,

но — собери миллион — и обнаружишь строй.

в этом строю родном, в этом краю земли

самые длинные дни: сколько захочешь — бери,

делай из нас венки, хочешь — пеки хлеба,

эта — моя земля, значит — моя судьба.

мы на войну встаём каждый рабочий день,

чтобы станок звенел, чтобы звенел ячмень.

старые дни как лёд тронулись — в добрый путь!

нам — по другому пути и никуда не свернуть.

в будущий день глядит каждый из нас без слов,

делая каждый взмах, ровно кладя шов.

сердце моё — огонь: поле, завод, страна:

если зовут — иди, если придёт война,

станет черна земля, грянет чужой народ —

мы соберём кулак — будет гостям почёт!

в новой моей стране, в нашем родном краю

я начинаю жить лучшую жизнь свою

2 (песня)

еду через поле, еду через горы, радио в машине тихое поёт:

мало ещё было, много ещё будет, город за Уралом будущего ждёт.

радио из центра крутит постановку: Чеховские вишни плачущих сестёр,

а слабо’ поехать на моей кобыле, в разбитной кабине, забывая вздор?!

ехать ли не ехать, вырубят ли садик, мамочки резные, розовый платок —

не попались Васе вовремя, злодейки, и напрасно бродит голубой ваш сок.

едемте, девицы, за Уральской цепью станем жить новее, чем столичный сорт,

сделаем Советам новую ячейку: Вася и сестрицы и не страшен чёрт!

эх, былая радость, белые цыплята, век крутить баранку и видать во сне,

как напрасно время тратите на слёзы, бросьте и в кабину прыгайте ко мне!

будете любезны, кати-балерины, дамочки с плюмажем, сладкие враги,

будет Вася мчаться по Уралу-речке и на деньги ваши купит сапоги.

радио запело следующих песен: Кремль с куполами славится страна,

я потише сделал, разбудил Татьяну, чтобы дети были, завтра же война

3

перед новой зарёй стою, у неё — не цвета, а — флаг,

у отца — не могила, а — стол, горизонт — не красавец, а — враг.

не ходи на мою страну, не смотри на моих детей:

у меня для тебя — петля’ и огни, небеса огней.

ты увидишь средь бела дня все созвездья своих солдат,

будет каждый рукой махать и тебя уводить назад.

посиди на своей земле, человеком попробуй побудь,

прокрути в голове жизнь и поди обо мне забудь.

я лежу на твоих глазах, и свои, не закрыв, — держу,

у меня — половины нет. — не забудешь меня, — скажу.

ты вернёшься, неся метель, у тебя самого семья,

и начнёт потихоньку всем приходить голова моя.

это кто мне приснился, Ганс? почему ты молчишь, сын?

— это то, от чего убежал из страны непомерных сил. —

я тебе расскажу сказ про мою широту рек,

про деревню, в которой жил. ты теперь не сомкнёшь век.

ты теперь, милый Ганс, — мой, ты живее себя жив,

ты мертвее меня мёртв, от лица кровяной отлив.

сапоги не сожмут ног, ребятня не звенит в ушах,

умерев, я хожу к тебе, и стою на твоих часах.

— не ходи, молодой человек, не носи за порог войну, —

ты умнее других был и смотрел свысока в глубину.

но покуда стоим мы, голубые глаза открыв,

так и будет моим край, за которым тебе — обрыв

4

ты говоришь: — я — один, жить целиком боюсь.

в каждом — стоит полк, напополам — трус.

в каждом — сомнений дно: не озирайся, плыви,

дали — пытайся жить, словно остались дни:

выйди с лопатой души атомный рыть котлован,

строить ракеты на марс, знать о погоде там.

станешь из лени упрям, будешь молчащим ослом,

лишь бы сгодиться на шаг, лишь бы заслуживать дом.

выйдет из шапки зерно, колос, народы, страна.

если один — уголёк, значит, сто тысяч — луна.

дети твои налились, значит, — ты втрое сильней,

воду пустую возьми, жизнь по земле разлей.

выйди, ребёнок, в сад, парень, ступай в лес,

взрослый, иди на фронт, старый, сиди здесь,

вновь порывайся встать, руды идти рыть,

новые земли искать, в вечные воды плыть.

пламя твоей бороды, белые глаз штыки,

против тебя идут новых людей мальки.

снова сидишь на мели, словно зачем жил,

ходит по людям мор, всё отбавляя сил.

смотришь, чужой человек, в милую клеть страны,

где всё теперь — равно, а были когда-то равны

***

на меня — пауки и звёзды, кирпичи ледяной воды,

голубые салаты неба, надувного железа мосты.

корабли развздыхались у бухты, капитан раздавил комара,

почтальон рассыпает конверты, помогает ему детвора.

а у нас, на Егора и Павла, после майского взрыва цветов,

начинается жаркое лето посиневших в воде пацанов,

на зубах выступают окурки, за художником движется смерть,

колокольчиком звёздное небо начинает на сердце звенеть

* * *

усни, моя отрада, в высоком терему

гигантской новостройки, пока я всё пойму,

пока копыто братца, пока, мой свет, пока

задвигаются мысли под ряхой моряка.

от сказки до злодейства на пальцах волдыри,

сосуды лишней крови, разбитые внутри.

и меньше спички в пальцах и больше снегиря

костры напропалую в низине января:

садись в немые санки на мой большой живот:

я вижу только небо и ты — наоборот,

собака от хозяйки отбилась и — кусать,

берёзы и осины — красавицы и знать.

набитым ртом картошки, пропёкшейся до дна,

пытаюсь вставить слово, но снежная волна,

но море над районом накрывшихся домов,

собаки-телогрейки сбегаются на зов,

кричу наполовину из полной глубины:

— хотя бы шапку меди, хотя бы край страны! —

достану голосище, пляшу по мостовой,

никто меня не знает, а мне знаком любой.

танцую до скончанья во имя красоты,

которая известна, которая как ты

***

я хочу наконец-то от света просыпаться и быть молодым:

не от старой привычки работать, а по-новой очнувшись живым.

пустоватый наполненный будень наконец-то начнёт молотить

не мою худоватую тушу, а воды кровеносную нить.

накачу на такие пороги, перейду на подножный язык,

познакомлюсь с маврушкой и флором, прокопаю всё поле на штык,

приведу горемыку-невесту в грибоватый поросший приход,

мы родим говорящего сына, и немного обвиснет живот,

но мы будем стоять и лукавить, потихоньку воюя с войной

навсегда отступающей жизни, становясь потихоньку собой.

от земли поднимаются волны перед красным закатным шаро’м,

на веранде за чашкой беседы с пауками, летящими в дом

* * *

китай отвернулся — дождит: понятная северу тина

стоит во вчерашней жаре и мокрая липнет на спину.

швейцар открывает зонты, бармен разливает покрепче,

шуршит под плащом постовой, пытаясь устроиться легче.

увидев другую страну с портретами Дэна и Мао,

не знаю куда дальше жить, какой-то растерянный прямо.

наверное, буду сидеть теперь над огромной картиной,

расставив слова наконец в порядке строения мира

Юре Милуеву

вся злость грядущих поколений

визжит свиньёй на высоте,

через подушку дышит время

и молит космос о беде.

вступая в лишние владенья,

влача утраченный язык,

седое властное терпенье

корёжит пальцами кадык.

в новинке утреннего солнца

горит намёк на вечный ад,

взгляд умудрённого питомца

удешевляет зоосад.

стробоскопичное забвенье

овладевает суетой,

от вездехода самомненья

исходит отсвет нежилой.

бессобытийная природа

сожмёт по-зверски кулаки

и переделает заводы

на выпуск новенькой реки.

людей под маскою успеха

неузнаваемо мертвит,

испуг андреевич бессильный

с тоской ивановной сидит.

***

когда погасли фары,

а двигатель идёт

передней осью в землю —

слеза, на самолёт

садись, солёна мама,

неси сухую весть,

единственную форму

имеет слово есть.

склони своё былое

к вечернему столу

и прорычи: простите,

я, кажется, умру.

в тревоге не поверят,

в запале не поймут,

в берлоге спят медведи

и нас во сне жуют.

в пакет хрустящей кожи

наложено костей,

входите, мои гости,

садитесь на гостей,

на голые колени,

на тюфяки с пупком,

пришло такое время,

что каждый всем знаком.

в неподтверждённых дебрях

висит пустой сундук.

— как звать тебя, владимир? —

спросил лису барсук:

— я полосат как компас,

я носом наперёд

расслышал нефть и воды

и выстроил завод. —

стучатся барсучата

в заслонки бытия.

— ты чья, моя лисичка?

ведь шуба — не твоя. —

пылящие заводы

кривят свои дымы,

и мы, что были звери,

теперь уже не мы.

да здравствует свобода,

всеядная, как дым!

и старая коряга

кивает молодым.

поставь тугую точку,

взрасти себе коня,

и обернись с улыбкой

кривой, как у меня.

***

я верю — гоголь будет, я верю — гоголь есть,

пока такие тройки и птицы в небе есть!

друзья, я умер! дети, садитесь, пейте чай!

вы любите печенье, а значит, и — печаль.

да здравствует тревога и общий разговор,

людей так очень много, что даже перебор.

рассматривай худое строение лица,

копи своё сомненье сугробом у крыльца.

пусть жизнь звучит как сплетня у памяти во рту,

люби свою чужбину, храни свою версту.

услышь глухое пенье сверхэнергичной мглы,

выходят люди в поле занять свои углы.

построй свою деревню, повесь товарный знак,

студент убил студентку, да, видимо, не так.

собака съела мясо. вся жизнь как чья-то блажь.

чего же ты боишься, когда весь мир так страш?

когда прохожий в голос рифмует слово бог,

меня везите в поле, я чувствую приток.

в остывшей форме тела звенят его черты,

над морем отчужденья качаются мосты,

стандарты мирозданья начертаны в сердцах,

приполз мужик наутро на согнутых словах.

через четыре года здесь будет мор и глад,

по марсу робот ходит и просится назад.

в обнимку и в охапку, вприсядку и впритык

жил был мужик и баба, остался лишь мужик.

построенному верить, отрезанному жить,

рабы смещают брови, посасывая нить.

мы вымерли как звери, и лес стоит пустой,

глядит берёза в корень, как в горизонт чужой.

когда холодный палец тебе влезает в рот,

ты сразу понимаешь, о чём молчит народ.

незнание законов нас не освободит,

пожизненное солнце имеет хмурый вид.

и мы глядим, как дети глядят на нас, как мы

глядели на глядевших глядящих из тюрьмы.

пусть память агрессивна как перегретый квас,

расширь свои владенья за счёт немногих нас.

всеядное сознанье объелось лебеды,

венчайся робот божий с андроидом судьбы!

ПРОЩЕНИЕ

я по-собачьи выйду из толпы

и перейду на сторону, где ты,

листая шерсть до вшей и теплоты,

лежишь и освещаешь те кусты.

пред нами пограничники идут,

спасибо, боже, им за этот труд,

стволы сквозь руки медленно растут

и удлиняют тени от минут.

мы помним одинаковые дни,

как будто продолжаются они,

как будто продолжаются они

одни. и дни, и мы одни и дни.

прижми ко мне остывшие листы,

я нанесу текущие черты,

отложенное знание беды,

накапливает тень свои сады.

тела поют, пережидая дрожь,

лечебные ты песенки поёшь,

навеки вложен в память этот нож,

зовёшь меня? я сам себя зовёшь!

когда-нибудь ты станешь далека,

сама собой раскроется рука

и в тексте, покосившемся слегка,

я разгляжу детали маяка:

железное мерцалище вещей,

свисалище орехов, желудей,

судилище прощающих зверей

и молчище распавшихся людей.

ВЕЩЕЕ

красково

когда пространство скажет: хватит! —

и сплюнет времени кусок,

мы перемоем все тарелки

и включим в дело голосок.

трава растёт. а что ей делать?

дрова — и те чего-то ждут!

жизнь надевает балаклавы

на лица маленьких минут,

и ничего не происходит:

как на игле, на волоске

сидим, висим, лишь брага бродит,

и поезд движется к реке,

и за стеклом его состава

нет мыслей, максим, перспектив,

прощай, немытая Россия,

привет, хардкор и позитив!

взорвётся смертница от счастья,

исполнят ангелы мечты,

под рокотание снаряда

мы будем есть свои торты.

копейка-жизнь валяет ваньку,

а ванька гнётся и молчит,

и на подробное пространство

чужой косится аппетит.

вставай, проклятьем закалённый,

мы перепутали судьбу,

там, где старик скрипит зубами,

ребёнок выкатит губу.

в краю весны и лотереи

живёт принцесса на бобах,

и ничего не напугает

лицо, в котором только страх.

косые стихи

***

подмотайте сома, уткните в колени глазами,

эти рыбы сырые говорят о любви под руками,

выньте крюк из желудка, захватите поглубже из глины, эти дети

чужие могли бы родиться моими,

уложите в траву, комары на распятии сгрудились,

мы вас любим горячими первыми лю ́дями,

в этом утреннем горном лесу шашлык догорает,

моё сердце в мундире истлело и больше не лает.

***

помешай мне в груди поварёшкой уральского тела,

чтобы жизнь поднялась, проварилась и закипела.

приходи и руками худыми меси моё тесто,

чтоб проснулась душа и, как зверь, появилась из леса.

ты зайди со спины, наколи моё сено на вилы,

ты развей мою жизнь, отдели моё сало от силы,

видишь тощих ершей, ковыряющих постную кашу? —

по остывшим глазам ты увидишь, насколько я хуже и старше. но

пока в этом пне светляки и живут и зимуют,

что-то кроме трухи и пустот наполняет мой улей.

разломи как картошку: я пропёкся и пахну крахмалом.

жил старик со старухой — жили долго, а прожили мало.

***

на топор комары сели тощие и мясо не трогают, черношёрстые

псы тупоносыми чешутся мордами,

стая ос приседает и всё не присядет

на холодные щи и на жира холодную наледь,

муравьи лезут в хлеб, чёрный жук в капле масле шевелится,

куропатки убиты и свалены в кучу — на солнышке греются, мухи

вьются и липнут и ходят по птицам, влезают под перья, вырван

клок из земли и корнями отброшен к деревьям, жестяное ведро

застучало запрыгнувшей жабою,

нож по пояс в бревне: пауки заползают и падают.

золотые часы возле хлеба прожорливо тикают,

за кустами — река, и слышно, как в воду заходят и прыгают.

***

ты не будешь кричать, ты свернёшь себе шею потише, чтобы

мама пришла и другие чиновные мыши.

эти слёзы стоят, эти — катят пудовые речи...

пёс привязан к стволу, лес темнеет, становится легче... косоватая

лодка причалила, рот поспешает

целовать эту дичь по губам, в это я не играю, заломило глаза, и

болят погребальные руки,

две могилы стоят, и четвёртую роют от скуки. перейди на авось,

покричи своё чадо попробуй,

мы стоим на холме, а внизу — мужики-тихоходы. лето вдарит жарой

по лицу полотенцем горячим,

мы приткнёмся в углу и слезами себя озадачим.

словарь

Н. М.

фокус

у верблюда три горба, потому что только два.

прогулка

в небе звёздочки горят, октябрятам в рот глядят.

жизнь

муха заползла в компьютер и жужжала две минуты.

печаль

кушай, детка, шаурму, всё равно ведь я умру.

перепись

три деревни, два села — восемь трупов, один я!

отчаяние

я друзей в гробу видал, потому что кончен бал.

любовь

у тебя такие руки, что мои сбежали брюки.

мемориал

вечно ходит по пятам вечно мёртвый мандельштам.

ужас

у меня большой ребёнок — XXL размер пелёнок.

анатомия

а у нас в желудке газ, а у вас? а у нас водопровод. вот.

поступок

жук-навозник ел пирог, больше есть навоз не мог.

наблюдение

у ежа извилина на еду настырена.

владивосток

мальчик сел на поезд скорый, он нескоро будет дома.

смс

расстояние и грех существуют без помех.

беспамятство

волга впадает в каспийское, что ли.

бергсон

шёл я лесом, видел лес. я ушёл, и лес исчез.

круговорот

если это — метель, если дверь — это дверь и собака за ней заперта,

человеческий путь — не успеешь вздохнуть и уже не вздохнёшь никогда.

в суете наших душ ты закон обнаружь, муравейник на солнце рябит,

мой двоюродный брат просыпаться не рад и, немедленно выпивши, спит.

так за горем людей не видать площадей успокоенной ржи под луной,

я увижу коня, он поднимет меня,

и мы выйдем на берег иной.

как ребёнок в бреду, снова страх обрету: тело выросло, голос велик,

мама плачет сидит, головаста на вид,

я — единственный в доме мужик.

дед и бабка мои — цапли и журавли за рекой на восходе стоят.

я как мальчик стою на крылечка раю, и сквозь нас проступает закат.

завещание

мы — настоящие дети — вечно живые на свете.

вставши на нашем пути, солнце, сильнее свети,

нас поднимая над бездной тяжких минут повсеместных

неозираемых дел, где я себя проглядел.

невыразима и тленна с губ говорящая пена, низкое небо спросонок, в

сон уходящий ребёнок, крепкое тело мужчины ждёт своего господина.

бойкой украдкой солдаты входят в ливийские хаты — так

начинается бездна: ежевечерне и пресно.

новости после шести, господи, нет, не прости.

нам боевые стаканы вносят подтянуто мамы. детство на первой

странице, в глубь уходящие лица быстро листаемой жизни, не

выливаемой в мысли.

спросится с нас — будет время: чистосердечное племя выйдёт на

зов мирозданья, выполнив наше заданье,

и заиграют по водам мокрых лаптей небосводы.

лёгкие воздуха по ́лны: воздухом мира и дома,

каждый обнимется с братом, взмоют сердца, как гранаты,

всплеском забытой свободы всех захлестнувшие роды.

тем и продлимся единым: тем, что и с нами и с ними!

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Тая Ларина - в "Новых Известиях"


В минувший четверг, на одной из самых популярных поэтических площадок Москвы —в кафе «Экслибрис», Тая Ларина представила свой новый сборник стихов - «Закон радости».
Сергей Алиханов

Тая Ларина родилась в Москве. Окончила Литературный институт имени Горького и Московский государственный психолого-педагогический университет.

Стихи публиковались в журналах: «Нева», «Юность», «Новая Юность», «Север», «Кольцо А», «Введенская сторона», «Луч», «Литературный факел», «Ликбез», «LiteraruS» (Финляндия), «Лексикон», «Флорида» (США), «45-я параллель» и других Интернет-изданиях. Тая - автор книг «Просо» и «Закон радости».

Тая Ларина - победитель конкурса среди молодых авторов имени Л. И. Ошанина. Ее творчество отмечено премией «Триумф», премией имени Анны Ахматовой.

Член Союза писателей России.

В просодии Лариной и внутренний, и внешний мир вербально воссоздается, воплощаясь в тексты, своеобразными лирическими обращениями, конечно, в первую очередь к самой себе. В концепции постмодернизма личность является содержательным компонентом многих многомерных категорий. Тем удивительней, что в стихах Лариной суть всегда является простой и даже очевидной — когда поэт уже подвел лирический, глубинный смысл в заключительных строчках:

Мы росли, словно трава возле забора,

Выросли и – вот – свернули горы,

Русла рек поворотили вспять,

После нас уж мира не узнать.

После нас – потоп или цунами,

Это всё задумывалось нами –

В мире оставляли мы свой след.

След остался, только мира нет.

Collapse )

Влад Маленко в "Новый Известиях" - продолжение.

Снежная механика

1.

Снег возникает так:

Синоптик ускорит шаг

От старой пивной к НИИ...

Листья последНИИ

В лужах заварят чай,

И белая, как печаль,

Как сахар, как соль, как вальс

Перед войною.

Weis, белая, словно ночь

На негативе. Точь-

В-точь, как гречишный мёд,

В город зима войдёт.

2.

Летом в жару война

Расцветает. Весна

Ставит на снег кровать –

Дембельскую печать.

Осенью есть всегда –

Пушкин. Вино. Звезда.

Зимой – на могиле ель,

А в избе колыбель.

В небе созвездий льды.

Снег – это прах воды.

3.

Как ни мусоль календарь –

В небе всегда январь.

Поэтому Дед Мороз –

Лётчик, а не матрос.

И его дирижабль

Над планетой держа,

Ангел летит на свет.

Так возникает снег.

Декабрьские чётки

Снег завалил оконный окоём.

Зима стоит за дверью. Познакомься...

Давай проспим декабрь, вот так вдвоём

И в январе на Рождество проснёмся?

Начнут соседи вилками греметь,

А мы уснём на простынях из ситца.

Тебе приснится, например, медведь,

А мне... мне только ты и будешь сниться.

Нас снегом заметёт со всех сторон.

Луна – сова. Земля – как мышь-полёвка.

Декабрь – это как бы странный сон,

К январскому рожденью подготовка.

Промёрзла кухня, кутаясь в тулуп,

Морозный повар в шапку небо ловит

И будущее время, словно суп

В котле Большой Медведицы готовит.

Ненужных звёзд блестит металлолом.

Мигает Марс Юпитеру-соседу.

Двенадцатый апостол за столом,

Сидит декабрь, предчувствуя победу.

Снеговики болеют ОРВИ.

Замёрз корабль пьяный на причале.

А мы все спим и учимся любви,

Которой наяву не замечали.

Глядя в небо

Вот тебе синяя лесенка!

Лето слетело с губ.

Собери мне грибов поднебесников!

Сотворим из них суп.

Летом шёл грибной дождь,

Пока шёл – поседел,

Стали ягодами цветы.

У дождя одна рифма – «ждёшь»,

А у меня одна ты.

Видишь дорожный знак:

Птицы в осенних сапожках?

Поднебесники выглядят так:

Огоньки на ножках!

Мы друг друга под веками носим.

Мы друг друга слезами мочим.

Осень. Осень. Осень...

Всего одна буква

И станет «Очень».

Хочешь, поедем к Волге,

Заблудимся в белых кошках?

Люди такие недолгие...

Они все – огоньки на ножках.

Люди друг другу даны на прощание.

Звёзды падают,

Как яблоки на иголки ежу.

Поцелуй меня без обещания.

А я лесенку подержу.

Объяснение

Привлекаю дождь, прохожим грубя.

Целятся тучи в меня одного.

Мои стихи зависят от расстояния до тебя.

И больше ни от чего.

Не так важен город, и сила ветра,

Не так важна крепость этой стены и чая.

Но если, между нами, один или два миллиметра –

Я скучаю.

А если ты в Москве,

а я на границе с Польшей –

Ночуют на сердце летучие мыши,

И в стихах моих снега гораздо больше,

Чем на сибирской крыше.

Я спрашивал у маленьких и больших,

И ответ, как рыбу из моря вынул:

Поэзия – это мера веса души

Без второй половины.

Трамвай номер семь

Д.С.

Став частью осени вселенской,

Решив поэзию постичь,

Трамвай сбежал с Преображенской.

Свернул направо под кирпич,

Ему смешными показались

Московских улочек ужи,

И в нём, как ягоды, болтались,

Две человеческих души.

Судьбу решает вдруг минута.

Опасен осени мотив.

А мы не ведали маршрута,

В ковчег, звенящий угодив.

Скрипели праздничные двери.

Вагон бежал из темноты,

Лишь электричеству доверив

Свои трамвайные мечты.

Фотографическая вспышка...

И осень поздняя совсем,

И ангел смелый, как мальчишка,

Вцепился сзади в цифру семь.

Звезда трамвайная светилась.

Раскрепостились тормоза.

Вагон бежал. Земля крутилась.

Искрились небо и глаза.

Цвели глаза весне на зависть.

И звёзды первые цвели.

И мы под утро оказались

На самом краешке земли.

А кроме нас и ветра кроме

Был только неба водоём.

Мы стали жить как будто в доме

В седьмом трамвае голубом.

В окошко ангел смотрит зорко.

И рукавом согрев стекло,

Он видит круг. На нём семёрка.

Внутри тепло.

Сюжет

Давай закроем грусть на шпингалет!

Пускай она сидит себе в чулане.

А мы с тобою будем вечерами

На радостях придумывать сюжет.

Начнём с того, что выберем окно

И шторы, будто занавес откроем.

Ты станешь героиней, я – героем,

И всё произойдёт давным-давно.

Итак, окно. А в нём, как снег рябой,

Или, как будто жизнь на самом деле,

Идёт кино, и в нём свои злодеи

Мешают мне увидеться с тобой.

Без них неинтересно брать билет

И вспоминать в купе стихотворенья.

Но перед этим в камере храненья

Холодный обнаружить пистолет.

Теперь настроим оптику чудес,

Чтобы тебя найти в слоях эфира.

Смотри же – ночь, какая-то квартира,

И ты звонишь, и времени в обрез.

Вот крупный план: колечко на ковре.

А в небе след оставили полозья.

Твои глаза – колодцы в январе.

В них детство не застынет на морозе.

Я успеваю адрес записать,

В клубы тумана прыгнуть из трамвая,

Заметив человека, что хромая

Пройдёт к углу и вдруг начнёт стрелять.

И станет ночь от выстрелов трясти,

И я пригнусь, а следующем кадре

Поделит кто-то пачку денег на три

И скажет: «Разыскать и привести».

И трое сядут в чёрное авто

И нас начнут преследовать, конечно,

Маниакально, зло, и… безуспешно,

Но с ними интереснее, зато.

Нам будет очень горестно порой,

Но от себя мы патоку отринем.

Ведь, не забудь, что всё же я – герой,

А ты со мной и, значит, героиня!

Нам ветер наиграет свой мотив.

Нас печь согреет быстро и беспечно.

И это будет сон и детектив,

И драма, и комедия, и вечность...

А мы закроем грусть на шпингалет,

В Москве, Санкт-Петербурге и Париже,

Чтобы всю жизнь придумывать сюжет,

Ты только сядь, пожалуйста, поближе.

Небо

Сберегу для начала такую фразу:

«Небо начинается сразу».

Небо – это то, что синеет выше всякой подошвы.

Я прошу тебя: полетай подольше,

Посмотри с высоты своей головы на травы!

Птицы в конце концов правы

В том, что, поднявшись над дорогами пыльными,

Думают не головой, а крыльями.

Вот и я учусь, прогоняя страхи,

Делать руками взмахи:

Подавать сигналы, обнимать и драться,

За оголённое небо браться,

Просто выглядеть из далека буквой Ха...

Небо рифмуют с хлебом,

небылью и временами НЭПа.

И все попадают пальцами в небо.

Умываю на ночь небом своё лицо

И Солнце садится, как курица на яйцо.

Выжимаю утром глоток воды изо льда,

И Солнце встаёт, как будто в атаку солдат.

А Небо растёт от Земли, не имея предела.

Любой человек, по сути, – небесное тело.

***

Здесь ветер у сосны играет в позвонке,

Тоскуют облака по будущему снегу,

И соловей на русском языке

Поёт опять про альфу и омегу.

И тает в синеве обмылок серебра,

И дуб надел скворцов

на скрюченные пальцы.

И мальчик у воды все камни перебрал.

Он крестик потерял,

Пока реке купался.

Поэт разжёг огонь ЛЮБОВЬЮ ЗАПАСНОЙ.

Старик почти забыл о молоке и хлебе.

И мёдом плачет шмель

над прожитой весной,

И будто в горле ком,

Земля стоит на небе.

* * *

Небо закрыли души убитых льдин.

Гжельские живописцы

ищут луну на ощупь.

С крыш стекает терпкий валокордин.

Что дальше будет,

Что происходит, Отче?

Страшно мне, страшно сердце в руках нести!

Пальцы от кипятка зарастают инеем.

Господи,

Ты воскрес, а рынок не то, чтоб не стих,

Он ещё громче торгует святым твоим именем!

Ждёт меня летняя женщина за рекой.

Бедные птицы на проводе ждут причастия.

Ну что за весна? Что за апрель такой?

Мы же не знаем, что скоро случится счастье!

* * *

Криком шепчу – не чешу по бумаге ямбами.

Слышу лето, прислоняясь ухом ко льду!

И танцует душа, как рука плодоносной яблони

У забора в чужом саду!

В поисках снежных зёрен горячим летом

Все мы доходим порой до кипящей точки!

Ты знаешь, очень опасно себя называть поэтом,

Это мешает выхлёбывать новые строчки!

Зелень травы в молоко превращает корова.

Певчих птиц средь гостей не бывает частых.

Вот и я – призывник, всего лишь –

солдатик Слова.

И не лучше других постриженных и ушастых.

Столько ангелов сидят с удочками над нами!

Столько ангелов любят легко и смело!

Вот когда мы научимся целоваться

простыми словами,

Тогда посмотришь, как повернётся дело!

* * *

Два счастливых билета

В далеко-далеко,

Где в цилиндре поэта

Для кота молоко.

Где в раскрытых скрижалях

Нашей жизни весы

И где Моцарта жалят

Три медовых осы.

Он взлетает от боли,

Он ныряет в закат;

И смычок канифолит,

Как простой музыкант.

И, не чувствуя пульса,

Он стучит каблучком,

Чтобы Пушкин коснулся

Вдруг бумаги смычком.

«Государыня, рыбка... –

Пишет кровью поэт, –

Сделай так, чтобы скрипка

Надрывалась сто лет,

Чтоб Наташу в июле

Удивил небосвод!

Сделай так, чтобы пуля

Не попала в живот!»

«Я хочу этим летом, –

Пишет Пушкин в конце, –

Два счастливых билета

На скрипичный концерт».

* * *

Синоптик,

у тебя какая сводка?

Уже три дня

кукушка не поёт...

«На солнце дождь.

Звезда, как сковородка,

Шипит и землю паром обдаёт...»

В царапинах

небесного винила

Спит музыка для тех,

Кто верит в рай.

Медведица большая уронила

Звезду с ковша.

Такой вот вышел май.

И разругавшись в хлам со всеми нами,

И вновь споткнувшись о земную ось,

Синоптик исповедуется в храме,

За то что обещал, но не сбылось.

* * *

Птицы руками махали нам,

Падали в небо без сил.

Это бессмертный Рахманинов,

Вдруг тишину объяснил.

И от прохлады оправившись,

В чёрном немом феврале,

Пальцы женились на клавишах,

Их прижимая к земле.

Пальцы ныряли в проталины

И презирали печаль...

Словно бы кит неприкаянный,

Плавал по залу рояль.

Кем это было даровано?

Кто разрешил, например,

Чтоб с плавников лакированных

Капало небо в партер?

Чтоб догадались мы, бедные,

Жизнь уложив на весы,

Что эти звуки победные –

Просто начало весны.

* * *

Луна нелепо в тучу одета.

Пахнет в лесу пилой.

Брошенная собака доела лето

И стала злой.

Как старый Онегин,

забытый Татьяной,

В пятнах былых свиданий,

Сентябрь явился заплаканный,

пьяный,

С яблоками в чемодане...

А я возле уличного фонарика

Стою и душу держу в руках.

Жалко мне Онегина,

жалко Шарика,

Жалко антоновку в синяках.

* * *

Научи меня

делать вино из снега

И в стихи превращать тоску!

Найди мне поближе звезду

для ночлега.

Я утром вернусь в Москву!

Здесь ничего ещё не разгадано.

Пусть так и будет, Боже!

Пахнет бензином Москва и ладаном.

И переменами тоже.

Здесь из часов вылетают птички,

Время скребётся кошками,

И апостолы ходят по электричкам

Со свадебными гармошками.

Здесь будто вечное воскресенье.

Здесь будто край земли.

И поют под вечер стихи Есенина

Подлетевшие журавли.

* * *

Мы когда-нибудь выпадем снегом

на крыши Иерусалима,

Чёрным жемчугом врежемся в уши

первых красавиц Питера.

А пока хороши хрущёвка,

портвейн и «Прима»,

Сашка с гитарой,

этот олень на свитере.

Кухонька будто уменьшилась,

стал абажур рыжее,

Противоядие плещется

в каждой чашке.

Оля читает новое

и посвящает Жене.

Женька качает ногой

и ревнует к Сашке.

Так нам уютно,

и завтра у всех работа.

Кошка на подоконнике

птичку дразнит.

Зеркало в коридоре

отражает ещё кого-то.

Ради него и песенка,

ради него и праздник.

* * *

Линия жизни на правой руке...

Кто эта женщина у реки?

Зимняя истина в молоке.

Дети – бессмертные старики.

В день мой Татьяна идёт сюда.

Пушкину снится учёный кот.

Бог из крещенской воды всегда

Варит нам время на целый год.

Солнце печёт золотую бровь.

Гонит Высоцкий своих коней.

В колокол маме звонит любовь.

От Рождества восемнадцать дней.

* * *

В «ре» кукушкой

вложится в «ми».

Земфира – Пушкин

порезанный

ножницами.

Лиса

упряталась

в колобке.

Сказка –

истина в коробке.

Крот поселился

под детским садиком.

Дюймовочку гномы

обили сайдингом.

И вот,

и вот,

и вот,

и вот –

Время

стучится ногой в живот.

Время отказалось

идти наотрез.

Встречают

по одёжке,

провожают без.

Кровью стихи

наполняет грусть.

Платье,

надетое наизусть,

Скрывает

Звёзд

ледяных соски.

Время назавтра

Стирать носки.

Засыпать в них соль,

Греть гайморит.

Детским голосом

Говорит

время

С новыми стариками,

Скручивая тела

В оригами.

Лежит в мавзолее

Гоголевский нос,

Напоминая олушу.

Реформаторы всё злее

Всаживают тебе

В рот пылесос,

Чтобы высосать

душу.

* * *

Иоганн

Себастьян

Снег

Ты на Землю?

Так Бог с ней.

Рождество

раздаёт свет,

Как вай-фай,

Как святой клей.

Вот Иосиф.

Земли ось

Чуть скрепит.

И поэт весь

Пропускает

себя сквозь

Этой зимней

Любви взвесь.

Небеса,

Как

большой

глаз.

Вот Мария,

И с ней сын.

Он спасает

Уже нас,

Устремляя

Лучи в синь.

Русский лось –

Голубой вол...

Этот звёздный

Песок - снег.

И любовь, как

В ночи вор,

Настигает

Почти всех.

Два поэта в одном ботинке

Хотите притчу о Маяковском?

Луна закапана звездным воском.

Дорога, беременна перекрестком.

Стены одеты в лёд.

Слов саморезы - живым подарки.

Млечный на небе, как искры сварки.

И улыбаются криво арки.

Это - пятнадцатый год.

Небо стреляет зеленым снегом.

Красная Пресня - конструктор «лего».

- Если вы летчик - то мой коллега.

Это хороший знак!

- Вы босяком? Но вокруг сугробы!

Вот мой ботинок. Мы будем оба -

Грустные клоуны высшей пробы.

Хлебников и Маяк!

Встреча такая - судьбы этап ли?

Вот - Велимир. Он - святая цапля.

Небо ему подарило капли

Глаз на листе лица.

И двухметровая нежность рядом -

Вечный Володя с рентгеном-взглядом.

Вы вызывали поэтов на дом?

В дверь постучат сердца.

Черный мультфильм на стене кирпичной:

Двое уходят побежкой птичьей.

Это у русских такой обычай -

Он же - души полет.

Прыгает гений в одном ботинке.

Рядом такой же. Любви поминки.

Вот вам России две половинки.

Это - двадцатый год.

Басни

Царь и Пушкин

Однажды возле Царь-пушки

Встретились царь и Пушкин.

У царя была свита,

А у поэта свиток.

Лица из царской свиты –

Это сливки элиты,

А в свитке поэта Пушкина

Строки про няню и кружку.

Царь говорил с поэтом,

А свиту трясло при этом:

«Надо же, какой юркий

Рифмоплёт камер-юнкер!

Будто не понимает,

Что время у нас отнимает!»

О чём говорил с поэтом

Царь осталось секретом.

С тех пор века пролетели.

Время сродни метели,

Память, как будто сито, –

Где теперь эта свита,

Да и царя едва ли

Мы бы здесь вспоминали,

Если бы им у пушки

Не повстречался Пушкин.

Ворона и лисица – 2

В тихом парке у жёлтого клёна,

Вдалеке от домов и дорог,

Выпивала с лисицей ворона

Сладковатый портвейн под сырок.

Осмелев от напитка с испугу,

Задирала ворона свой клюв,

А лисица, обнявши подругу,

Вдруг промолвила, смачно икнув:

«Хоть в искусстве – великая сила,

Всё наврал баснописец Крылов!

Если б сыр ты сейчас уронила,

Я его бы вернула без слов!»

К рыжей шубе прижавшись со страстью,

Разомлела ворона, но вдруг

Патрикеевна щёлкнула пастью,

И посыпались перья вокруг...

Я мораль повторю тебе снова,

Обведи эти строчки в кружок:

Если выучишь басню Крылова,

Будешь точно целее, дружок.

Крабы в бане

Обслюнявив банный полок,

Осьминог-политтехнолог

Говорил вспотевшим крабам:

«Вам бы, братцы, всё по жабам…

Под коряги… а в итоге

Власть в стране возьмут миноги,

А тогда…

Но выход есть –

Вот вам схема номер шесть!

Надо только, чтоб Минфин

Контролировал дельфин,

А для этого кальмар

Передаст ему товар.

Дальше. К берегу подплыв,

Мы устроим мощный взрыв,

Обвинив во всём креветок,

Мол, не жаль им даже деток

И оцепим все кораллы,

В чём помогут нам нарвалы.

Ската выставим скотом

На экранах, а потом

Надо будет лезть из кожи,

Чтобы стаи молодёжи

Под воздействием спиртного

Перешли в атаку снова.

Если всё случится так,

Можно смело лезть на танк

С главным лозунгом борьбы:

«Жабы-крабы – не рабы!!!»

И тогда уже миноги

Пусть готовят некрологи!"

В этом месте осьминог

Свой закончил монолог,

Прошептав, что жизнь положит,

Если Запад в том поможет!

После речи осьминога

Крабы выпили немного

И решили: «Так и будет!

Победителей не судят!»

Шавка-невидимка

А, вот и шавка-невидимка!

Весьма блохастая блондинка.

Два уха врозь, пружинкой хвост,

А принцип жизни очень прост –

Живя в своей коросте,

Глодать чужие кости

И разносить по Сретенке

Наветы, слухи, сплетенки.

Они для невидимки

Вкусней куска грудинки.

Казалось бы, такую шавку

Должны давно загнать под лавку,

Ан, нет! Какого-то рожна

Собакам всем она нужна.

Видать, у многих ставки

На подлый норов шавки…

Крот в запое

Однажды крот полуслепой

Ушёл в классический запой.

Задраил крепко люк в норе,

Водой разбавил спирт в ведре,

Успел пельмешек налепить,

Вздохнул, всплакнул и… начал пить,

Всему придумав оправданье:

Мол, одиночество, страданье…

Да и откуда взять веселье,

Когда повсюду подземелье?

Спирт шёл легко. Размякло тело,

Душа общенья захотела,

И ощутил наш друг решимость,

Проверить ночью всех «на вшивость».

Сначала крот набрал хорьку

И предложил сходить к ларьку,

Но тут же трижды плюнул в трубку,

Грозя зверьку испортить шубку.

Потом звонил знакомой выдре,

Сказав ей: «Крыса, сопли вытри!

И, кстати, передай ежу,

Что с ним я больше не дружу!»

Потом глумился крот над белкой,

Крича, что спать с обычной грелкой

Ему гораздо интересней,

Закончив спич какой-то песней.

Ещё беседовал с енотом,

Назвав его скотом и жмотом,

И крайне эмоционально

Задел вопрос национальный.

Кричал ужу, что верит в Бога,

А тот в гадюк, и то – немного…

Напомнил мышке полевой

О пользе жизни половой.

Короче, пьяный до утра

Крутил на трубке номера,

А после рухнул с табуретки

В свои окурки и объедки.

Бунтарь, ведомый мелким бесом,

С родным себя поссорил лесом.

Мне жалко моего героя.

Он вряд ли выйдет из запоя.

Манекенщица-коза

У манекенщицы козы

Верхами правили низы.

Мне говорить об этом жаль, но

Она давала машинально.

Отставив зад без задней мысли,

Чтобы на нём козлы повисли,

Коза подруге признавалась:

«Всегда мне всё легко давалось!»

И вот однажды на банкете

Один вдовец её приметил.

Добропорядочный козёл

И, кстати, милый фантазёр.

Он так влюбился... Так влюбился,

Что там же к вечеру напился.

С козой мазурку танцевал

И ей копытца целовал.

Когда обоим стало жарко,

Козёл провёл козу по парку

И у фонарного столба

Воскликнул: «Ты – моя судьба!»

Погладив козочку, как кошку,

Он преподнёс подруге брошку.

В ответ коза, взмахнув ногою,

Ему устроила такое,

Что, задрожав, козёл сложился

И чуть сознанья не лишился.

Бог знает, что творил он сам уж,

В конце концов позвавши замуж

Изнеможённую козу,

И за слюной пустил слезу.

Целуя рожки друга страстно,

Коза на всё была согласна,

И говорила, что с козлом

Ей необычно повезло.

Того наполнила истома.

Он проводил козу до дома.

«До завтра, милая!» – «До связи,

Мой дорогой!» Козёл в экстазе

Шепнул: «Ты краше всех невест!»

Коза, смеясь, зашла в подъезд,

В окно козлу махнула мило

И… навсегда о нём забыла.

А утром в аэропорту

С другим козлом садясь на ТУ,

И выпив виски на дорожку,

Нашла случайно в сумке брошку.

Фестиваль

Ёж из концерна «Супер-сталь»

Придумал кинофестиваль.

Себя назначил президентом,

Сурка – спецом по кинолентам,

Лягушек членами жюри.

Привлёк пивной завод в Твери

И заручился патронажем

Он самого енота даже!

Потом неспешно всё осмыслил,

Сам себе денег перечислил,

Провёл, оформил, «откатил»,

Бюджет на четверть сократил,

Из шишек склеил главный приз

И закупил воды «карррр-хыз».

Осталась творческая часть.

Она ежу неинтересна.

Кто победит ему известно –

Друг заяц с фильмом «Волчья пасть».

Бюджет попилен. Флаги реют.

Продюсер, фыркнув, смотрит вдаль.

В мозгах ежовых планы зреют

Про театральный фестиваль.

Скунс-вонючка

Настоящий журналист

Непоседлив и речист!

В этом смысле скунс-вонючка –

Исключительная штучка!

Он в теченье двух минут

Всех пометит там и тут.

Вот трясётся он в «газели»

Дальнобойщицы газели…

Вот в кунсткамере в тюрьме

С петухом сидит в дерьме…

Вот с проплаченным фламинго,

Будто с Пласидо Доминго,

Он об опере трындит,

Взяв его перо в кредит…

Вот статейка про индейку

В молодёжную «Недельку».

Вот с урологом колибри

Матерьяльчик о калибре.

Вот за подписью куницы

О коне передовица…

В МУРе, выпив с муравьедом,

Скунс бежит за ламой следом,

Диктофоном на ходу

Тыча в клювы какаду…

Вот он пастой из желёз

Утконосу брызжет в нос…

Словом, наш пострел за словом,

Если нужно лезет снова

И в карманы кенгуру,

Лишь бы волю дать перу.

Настоящий журналист

Ненавидит белый лист

И работает над тем,

Чтоб раскрыть побольше тем…

Выпускает скунс за сутки

Три-четыре жирных утки,

Чтоб зверьё, купив газеты,

Их ползло читать в клозеты,

И увлёкшись полосами,

Восседало там часами!

Обнаруживая курс,

О котором пишет скунс.

Перейдём к морали сразу:

Скунс воняет по заказу.

Енот на кладбище

Директор кладбища – енот

Купил хоккейную команду

И заявил, ступив на лёд:

«В гробу мы видели Канаду!»

Цинично высказался он,

Конёк меняя на ботинок:

«Мне всё равно – хоть стадион,

Хоть колумбарий – всюду рынок!»

Енот недолго жил, увы.

(Попала пуля в шейный хрящик.)

Законы рынка таковы –

Здесь, что в хоккей играть, что в ящик.

Гламурная креветка

Провинциальная креветка

Теперь гламурная кокетка.

Приёмы, пати, съёмки в «ню»,

Омары с крабами в меню,

Пять пар ненужных горных лыж,

Вояжи в Ниццу и Париж,

Дом в четырёх км от МКАД,

Широкий круг подруг-цикад,

Муж, чернокрылый короед, –

Владелец фабрик и газет.

Но овладел креветкой сплин,

Такой, что плакать в пору, блин!

Случилось всё, прошу прощенья,

От пьяной неги пресыщенья.

Психолог шмель шепнул на это:

«Влюбись! Найди жучка на лето!

Пыльца к цветку! Цветок на рыльце!

Сама собою растворится

Твоя тоска! Вперёд же, детка!»

Шмеля послушалась креветка.

Душа ждала кого-нибудь!

И дождалась ведь, вот в чём суть!

Знакомьтесь: розовый инфант,

Кальмар Роман. Рок-музыкант.

И понеслось… Роман с Романом,

Певцом, поэтом, наркоманом,

Пожаром тайным запылал:

Общага, клуб, чердак, подвал…

Прознав о шашнях, короед

Решил попить пивка в обед,

И усмехнувшись зло и криво,

Он заказал креветку к пиву.

(Недолго был в пыльце цветок!)

Её нашли и… в кипяток!

Таков конфликт души и тела.

Читай трагедию «Отелло».

Удавочка

Удава в армию призвали.

На медкомиссии признали,

Что он, как тело, инороден,

Но к строевым занятьям годен.

«Ползти служить – сыновний долг», –

Изрёк полковник, серый волк,

Когда удав лежал на мате

В змеином райвоенкомате…

Волк говорил: «Не пресмыкайся

И с неудобствами свыкайся,

Поползновений не имей,

Воздушных змей пускать не смей».

И улыбнулся: «Погляди

Учебный фильм «Ну, погоди!».

В змеином горле встал комок.

Удав на хвост надел сапог,

Вздохнул, подальше пнул кокос

И робко в армию пополз.

Его, как змея и мужчину,

Не испугала дедовщина.

А вот и часть. На КПП

Храпит сержант на канапе,

У танка прапорщик поддатый,

И всюду кролики – солдаты…

«Не служба – мёд!» – решил удав,

Гражданку прапорщику сдав.

«Я буду кроликов глотать

И вот под той зениткой спать…».

Но ошибался змей ползучий,

Над ним уже сгущались тучи.

Он просто плохо знал устав,

Где чётко сказано: «Удав

На пограничной полосе

Такой же кролик, как и все.

В противном случае удава,

Не признающего устава,

При всех бойцах кладут на столик

И разрезают на семь долек…».

Известно всем: на службе время

Водою капает на темя

И у бойца меняет нрав.

Через неделю наш удав

Бил в барабан, морковку грыз,

Подпрыгивал, боялся лис,

Стал суетлив и безотказен,

Пушист хвостом и глазом красен.

А через год погранзастава

Уж не узнала в нём удава.

Смешно читателю до колик:

Заполз удав, а выше кролик.

В глазах тоска, в кармане справка,

Что не удав он, а удавка.

Для не имеющих хребта

Сгодится враз удавка та.

Ондатра в театре

В одном столичном популярном театре

Пришёл успех к заслуженной ондатре.

Она снялась в масштабном сериале,

Купила джип, и ей квартиру дали…

Естественно, как на голову снег,

Упал успех ондатры на коллег.

И так всех мучит собственная гадость,

А тут ещё свербит чужая радость…

«Вот повезло бездарной водной крысе», –

Шипели змейки, спрятавшись в кулисе.

«За что, скажите?!» – вторили в гримёрке

Две незамужних и нетрезвых норки…

Хомяк-любовник с трагиком-сурком

Закушав «Вермут» плавленым сырком,

В костюмы добрых гномов нарядились,

Но в сторону актрисы матерились…

Хорёк кривился: «Крыса молодец –

Поди, ночами ходит к ней песец…».

И даже выдра (лучшая подруга,

И главного художника супруга,

Имевшая выдрёнка от зав. труппой),

Произнесла: «Свезло девице глупой».

Ондатре в суп подкладывали мыло,

Её гримерша тряпкою лупила,

Бухгалтер театра, скаредный манул,

Её на двадцать евро обманул.

Завлит-марал всё выговор марал

И рассуждал про совесть и мораль,

Ёж-костюмер засунул в хвост иглу,

Слон-режиссёр чихвостил за игру.

Она сопротивлялась две недели,

Но всё равно актрису нашу съели…

Увы, заметил верно реформатор:

«Театр начинается с ондатр,

Висящих в виде шапок над крюком,

Покуда зритель бродит с номерком».

Ежи-скинхеды

Заглушив у пня мопеды,

Собрались ежи-скинхеды.

Друг у друга сбрив иголки,

Стали злыми, будто волки,

И решили меж собой

Дать енотам смертный бой!

Мол, у них не там полоски

И хвосты чрезмерно броски!

Хорохорились ежи:

«Мы идём! Енот, дрожи!»

Их слова звучали колко,

А меж тем два серых волка

Шли домой из гаражей

И заметили ежей…

Были ёжики побриты,

Злость во взглядах,

В лапках – биты,

Но волкам их грозный вид

Лишь удвоил аппетит!

И остались от скинхедов

Два прута и пара кедов…

Тут бы думать о морали

И вручать волкам медали,

Обращаться к ним на «Вы»

С уваженьем, но, увы…

Излупив ежей у ёлки,

За енотов взялись волки,

Затащили тех в кусты

Оторвали всем хвосты…

Перепало и кроту,

За его же доброту…

В раж войдя, поднявши холки,

Всех в лесу побили волки…

Каковы у них повадки,

Таковы у нас порядки…

Рекламный кролик

Мечтавший стать актёром кролик

Был приглашён в рекламный ролик.

«Твоя задача – выпить пиво

И просто выглядеть счастливо», –

Сказал сурок, пивной агент, –

«Напиток наш – известный бренд!»

При первом дубле, после кружки,

У кролика повисли ушки,

А при втором, на хвост партнёра

Стошнило нашего актёра.

Хомяк-продюсер дубли стёр

И заявил: «Плохой актёр!

Да, соглашусь, с такого пива

И у коня б облезла грива,

Я сам не выпил бы ни грамма,

Но есть заказ – нужна реклама!

Иди отсюда, друг ушастый,

По киностудии не шастай!»…

У нашей басни нет морали –

С другим актёром ролик сняли.

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

Письмо Виктора Конецкого

SAM_3585

SAM_3589

* * *
                             Виктору Конецкому

Скелет кита на берегу Анголы -
Заметный, белый, высохший, тяжелый, -
А мимо проплывают корабли.
Взлетает водяная пыль прибоя,
И небо океана роковое
Вновь осеняет кроткий лик земли.

А на рыбацком ветреном погосте
Нетленные в земле хранятся кости -
Над ними крылья черные крестов.
А океан крошит тела и души -
След смерти сохраняется на суше,
А в океане - нет ее следов!

Фрегаты оглашают берег голый...
Скелет кита на берегу Анголы
Как чья-то нестареющая весть.
И морякам красивым и беспечным
Он знать дает напоминаньем вечным -
Пусть нет следов, но смерть в пучине есть!

Фрегаты -  птицы, в честь которых назван тип корабля.

ПЕРЕДЕЛКИНСКИЕ ВСТРЕЧИ. ИСТОРИЯ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ
http://www.baltkon.ru/fund/news/detail.php?ELEMENT_ID=1313