Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

"И пока добредешь от причала к жилью, дождь сменяется мокрой метелью..." - стихи о реках.




* * *
Я по тебе уже тоскую, Ангара,
Хотя еще смотрю на струи ледяные,
Прозрачные насквозь, чистейшие в России.
Прощай, я ухожу, мне улетать пора.

Я видел много рек, но всех прекрасней ты.
И ни одной из них не видел я начала,
Лишь ты стремишь свой бег, из-подо льдов Байкала
Бегуньей уходя со стартовой черты... 

Ангара


* * *
Мимолетен сентябрь в Туруханском краю,
Осень длится едва ли неделю,
И пока добредешь от причала к жилью,
Дождь сменяется мокрой метелью.

Приведет к магазину дощатый настил,
Доберусь по грязи до почты.
Каждый домик всем видом своим повторил
И рельеф и неровности почвы.

Никогда не сказать на страницах письма
Этот ветер, что чувствуешь грудью.
Деревянные, низкие эти дома,
Обращенные к небу, к безлюдью...

Енисей .

 
***
Гей, Верещагино! 
Свора голодных собак
Лает в тайгу.
Мы уходим в верховье.
Вот уже отблеск воды слепит глаза мне,
Желтые пятна наплыли на крайние избы,
Осени смутная грусть дымкой восходит…

Все отдаляется - глинистый берег пологий,
Темные срубы, поленницы, лодки,
Сети на кольях, бревна у самой реки…

Долго смотрю, и никто не посмотрит нам вслед.



* * * 
Что же мне на севере, посреди реки,
Снятся телефонные частые звонки?

Я морошку-ягоду собирать бы мог.
Нет - московский, суетный слышу говорок.

С кедров шишки колотом* всю бы ночь сбивал,
Если б поминутно я трубку ни снимал.

Все дела какие-то за семь тысяч верст
Под сияньем пристальным ледовитых звезд

*«Колот» - кувалда с длинной рукоятью

Енисей 


* * *
Там, за неподвижной заводью зеленой,
В сизой дымке времени светится вода.
Там струя стремится к цели отдаленной.
Ряска стала в заводи, не плывет туда.

А над кромкой берега изогнулись ивы,
Солнечные блики по стволам плывут.
Я пришел печальный, а уйду счастливый.
Жаль, что так недолго постоял я тут.

Лама


* * *
Когда туман, явившийся над пашней,
Чуть убыстряет сумерек приход,
Июльский день, почти уже вчерашний,
Еще переполняет небосвод,
И месяц из-за облака встает –

Что может быть прекрасней этих далей! –
Чернеющих опушек островки,
И запах сена, словно дым печалей,
Окрестных сел живые огоньки,
И тусклый блеск темнеющей реки…




* * * 
Все так же радостно и звонко
Здесь Лама чередой запруд.
Течет и облака плывут… 
А волок был когда-то тут,
И невысокая копенка
Все тот же означает труд…

И почему - скажи на милость! -
Неприхотливый человек,
На берегах равнинных рек
Вся жизнь твоя не изменилась
И не изменится вовек?..

Лама


ПОМОРЬЕ

Я не считал за невезенье,
Что задержались мы в Мезене.
Редеют чахлые березки,
Над придорожною травой.
Отлились вековые слезки
Опять слезами да тоской.
Люд распадается на тройки.
Все на суды да на попойки…

Какие бедные края! – 
Над полем стая воронья,
Кресты, заборы да избушки.
Когда бы здесь проехал Пушкин
Он видел тоже бы, что я.
С тех пор, не знаю отчего,
Не изменилось ничего.

Мезень


* * *
Вовсе ни умникам вопреки,
Ни дуракам подстать
В этой избушке у самой реки
Стал он свой век доживать.

Может, и был на подъем тяжел,
И отгулял свое,
Так из деревни и не ушел
Житель последний ее.

Горше, наверно, не может быть
Мысли последней той,
Что никому уж теперь не жить
Здесь, на земле родной.

Мезень 




* * *
Причалы ближних сел, паромы, катера
В ковше порта рядком зимуют уж полгода,
А выходить на Обь все не придет пора,
И надобно еще дождаться ледохода.

Нет паводка и нет, какой-то квелый год.
Вдоль берега полно закраин и промоин,
Но все-таки река не поднимает лед,
И он лежит, тяжел, по-зимнему спокоен.

В последний ржавый борт бьют гулко молотки.
Томится человек у двух времен на стыке.
И корабли свои все красят речники,
А вместо шума льдин 
над Обью галок крики...

Обь


* * *
Нетороплива - от края до края! 
Обь, ты сливаешься с небом Алтая!

Льдины с верховья трещат под обрывом,
И в хороводе плывут молчаливом.

Жизнь закружилась, потом повернулась -
Паводок! - в небо душа потянулась…




ПО ЗИМНИКУ ЧЕРЕЗ ЧУЛЫМ

Все перемены наступают завтра, -
Через Чулым мы медленно бредем,
Но наша жизнь изменится внезапно, 
Хотя земля под снегом, подо льдом.

Мы верим, так сказать, в метаморфозы, -
Что вдруг проснется дремлющий карась.
А впереди шесть месяцев морозы,
Зима, считай, еще не началась.

Но мы не зря же послонялись возле
Зимовий, и пропели там вразброд...
Еще совсем недавно бревна вмерзли,
И на Чулыме нарастает лед.

Затихнет шум пустого разговора,
И нас с тобой сюда не позовут,
Когда весной, чтоб избежать затора
Вот этот зимник на реке взорвут.



Чулым 


* * * 
Была пора отлета. 
И над нами
Косяк за косяком летели гуси,
Казалось, что в сентябрьском небе
Остался только узкий коридор
Над нашим домом, лодкой и рекой.

Как будто мы для них ориентиры.

Мегра. 


* * * 
Игорю Шкляревскому

На сотни верст вокруг ни деревеньки нет,
Но кто-то ходит нашею тропой.
Здесь побывал медведь!
- Ты видишь этот след?
Смотри! - След заполняется водой!

Когда с бревна в ручей я с рюкзаком упал,
И, вынырнув, стал шумно выгребать,
С горящей берестой на помощь ты бежал -
И засмеялся – некого пугать!

Пружинил блеклый мох, гудел привычно гнус.
Дым от костра шел в сторону болот.
Что ж столько лет спустя, я вновь за нас боюсь –
Ведь от Мегры забрал нас вертолет.

Мегра 1986 г.




ПОЛЕСЬЕ

Стараниями псов не разбредалось стадо.
И, не сводя с костра задумчивого взгляда,
Мне толковал пастух, вернее - мыслил вслух,
О том, как дальше быть и что нам делать надо:

- Жить в поле, у реки, в лесу, по крайней мере.
От ветра, от дождя не прятаться за двери.
Тогда исчезнет страх, и людям в их делах
Вновь станут помогать животные и звери.

К нам подбегали две огромные собаки,
И вновь через кусты, болотца, буераки
Они гоняли скот.
Пастух же без забот
Со мною толковал, псам подавая знаки.



* * *
Сухогруз, задевши ил,
Припять перегородил.
Тросы лопаются.
В плес
Наползает баржи нос.
Речникам придется тяжко, 
Хоть всего одна промашка -
Ход прервался судовой,
И гудки по-над рекой…

Припять 


ЛЁН ЛЕЖИТ

Солнце согреет, ветер остудит.
Тучи со всех сторон.
Лен полежит - и трудов с ним убудет, -
Росы истреплют лен.

Лен здесь по-прежнему в силе и в славе.
И рушником зимой  
Вытрусь - увижу: лежит по отаве
Лен золотой!

Припять 



РЕЧНАЯ СТОЯНКА 

Тоне Аксеновой

Мы с тобой заявились только к шапочному разбору.
А тогда нам казалось, бездомникам иногородним,
Что вот-вот под напором высокая насыпь прорвется
И мы примем участьеи в празднике и в карнавале,
На который пускают людей по московской прописке.
И решила ты музою стать – я бессмертным поэтом.
Но четырнадцать лет пролетело, и осень пришла
В эти чахлые рощицы вдоль обмелевшей реки
Где живем мы в палатках по разным ее берегам.
Ты осталась такой же - лишь издали надо всмотреться,
Вдоль реки ты проходишь и грацией полнишь пространство.
Лишь Москва не следит с любопытством,
от ужаса жмурясь,
Чьей ты станешь женой, откачают тебя или нет.
Сколько строчек прекрасных тебе, так сказать, посвятили.
Я теперь понимаю – отделались просто стихами,
Оставляя тебя ночевать за порогом судьбы.

Я там тоже шустрил – мне доверили «Волгу» с фургоном,
Эту белую «Волгу» купили тогда на валюту
Что тогда, не скупясь, выдавали блестящим поэтам
В Мичигане, В Техасе на рок и на поп вечерах.
И я с гордостью слушал в ночи – именами без отчеств
Все тревожился воздух в просторном салоне машины.
Я три дня покатался по светлым московским проспектам,
И хозяин загнал ее на толкучке.

Припять 




СЕВЕРНЫЙ СОНЕТ

Здесь берег изогнулся, как подкова.
И Сояна стоит на берегу.
Нет, не увижу я нигде такого!
За то, что видел - я навек в долгу.
Здесь больше полугода все в снегу.
Зима долга, морозна и сурова.
Дороги все уходят здесь в тайгу,
И все они ведут в деревню снова.

А летом и спокойна, и добра,
Как небеса, зовет в себя природа.
И длятся дни с утра и до утра.
Живут в деревне в основном три рода -

Нечаевых, Крапивиных, Белых,
И, кажется - земля стоит на них.

Сояна



ПОМОР

В море - в страхе труд, на реке - в страстях,
Помогать зовут, путаться в снастях.

Подошел помор, дернул бечеву.
Долгий разговор начал ввечеру.

«- Эх, прошла пора, стало не с руки».
И сквозь дым костра смотрит вдоль реки.

«- Сделал все, что смог, стал я слаб, и стар».
Слушает порог, разгребает жар.

«- Было столько дел, да прошли они».
Против ветра сел с дымной стороны. 

Сояна



КАНОИСТ - ОДИНОЧНИК 

По сетке Олимпийских баз
Идет за сбором сбор.
Прибалтика, затем Кавказ -
Работа на измор.

Здесь не бывает чересчур,
Хоть воздух ловишь ртом.
Из Кяярику в Мингечаур,
И Гали - на потом.

Водохранилищ поперек,
С веслом наперевес,
Он словно сам рождает ток
Турбин ИнгуриГЭС.

На суше очень неуклюж,
Сутулится, молчит,
Таскает штангу, входит в душ,
Питается и спит.

А утром снова раньше птиц,
Нелепый рукокрыл,
Касаясь кистью половиц,
Пошел, потом поплыл.

И вновь – как двадцать лет подряд! -
Он вложится в успех,
И к финишу больших регат
Придет быстрее всех

Стартует по шестой воде
Великий чемпион.
В честь той, которой нет нигде,
Обгонит время он...

В реляциях газетный лист,
Стреляет пулемет.
А одиночник-каноист
Гребет, гребет, гребет...

Ингури

* * *
Здесь Нерис и Неман сливаются…
Холод,
И ветрено, как в оперении птиц, 
Летящих на север...
От шумных столиц
Вернулся я в тихий готический город.

Мое возвращение так мимолетно,
Как будто я птицей мелькнул перелетной,
Увидел костел над слиянием рек…
И только в отличье от птицы летящей,
Мне жаль этот миг, от меня уходящий -
Как ветер, я чувствую времени бег.

Неман 1975 г.


* * * 
Завсегдатай задворок, заворачивая за углы
Я в любых городах находил переулки такие
Где запах олифы, и визг циркулярной пилы,
Где товарные склады и ремесленные мастерские.

И со сторожем я заводил разговор не пустой
А настырно просил его жизни открыть подоплеку.
А сторож молчал – он смотрел на огонь зимой,
А летом – на реку, протекающую неподалеку.

Я сшивал бытия разноцветные лоскутки,
Радовался, что душа накопит простора.
А потом оказалось - можно лишь посидеть у реки,
И нельзя передать ни журчания ни разговора.

Обь 




* * * 
И все-таки пришлось покинуть Питер,
Действительно уже не Ленинград, -
О Вас он безразлично ноги вытер
Своим ничтожным уровнем зарплат.

А женственность – последнее оружье,
К тому же ум все светиться в глазах.
А безотцовщина переросла в безмужье,
И мать, и дочь остались на руках.

В Москву, в Москву! – где жизнь еще фурычит,
И «на чужой манер» еще родит,
И где фирмач Вам с бодуна не тычет,
И в вырез заглянуть не норовит.

В ночь пятницы на светлую субботу,
Вокзальную пронзая канитель,
Домой Вы мчитесь, словно на работу,
Все пятьдесят безвылазных недель.

На Стрелку, на трамвае, рано-рано,
С гостинцами, съестным спешите Вы,
Не замечая падших истуканов,
Колонн и львов, сидящих у Невы.
Нева





* * *
Промелькнула, пропадая,
Под мостом речушка «Яя».

Глубока ли, широка
Льдом покрытая река?  

Стану наледь соскребать -
Нет, сквозь снег не увидать.

Стало смыслом бытия
Доказать что я - есть я.

Самоутвержденья дар,
Словно надпись в свете фар -

Промелькнет во тьме ночной...
Ты есть ты, и Бог с тобой.

«Яя» - 


* * * 
Стоит во льдах река, как под венцом невеста,
Снежок фаты летит, а таинство идет –
Безмолвная река, вспухает, словно тесто,
Над руслом - что есть сил! - приподнимая лед.

И наступает час, который был обещан
При сотворении - сейчас наверняка
Сквозь зимний циферблат пролягут стрелки трещин,
Роженицей надежд загомонит река. 
Иртышь



* * *

Блестит канал Иртыш-Караганда.
Пока давнишний спор идет без толку,
Здесь повернули реку втихомолку,
И потекла безмолвная вода.

Еще остались силы у реки,
Но гибнет пойма, рыбы нет в помине,
И всплыли из песков солончаки
Там, где канал уходит вглубь пустыни.


Не старится живущий у воды,
Река все возрождает в человеке.
Но знаком наступающей беды, - 
Быстрей людей стареют сами реки.

Иртышь



* * *

Сосны, пришедшие к берегу Волги…
Корни их волжскою влагой наволгли.
Вязкую глину размыла вода.
Ох, как не хочется пасть исполину –
Он обопрется о водную спину
Всеми ветвями – и рухнет туда!

Волга несет его, словно не смыла,
А зашептала и уговорила
Берег сосновый сменить на иной.
Тихо на Волге. 
Не шелохнутся 
Чуткие сосны…
А силы мятутся
Силы подспудные глади речной!

Волга 


НА ВЫСОКОМ БЕРГУ
Песня

Городок наш разделяет река.
Очень разные ее берега –
Я живу на одном,
ну а ты - на другом –
На высоком берегу, на крутом.

Весна какая выдалась,
Какие дни настали!
На что же ты обиделась,
Зачем же мы расстались?

Листья палые река пронесет,
А потом по ней пройдет ледоход.
Снова в чистой реке
отразится твой дом
На высоко берегу, на крутом.

Все цветы в саду своем оборву
На пароме я к тебе поплыву.
И с тобою вдвоем 
мы всю жизнь проживем
На высоком берегу на крутом.

Волга г. Тутаев – Москва 

* * *
Сад ботанический, тифлисский,
Осенний, сумрачный, пустой,
Мои черновики, записки
По-прежнему полны тобой.

Виденьем цветников пустынных,
Аллей и мостиков старинных,
Водоотводного ручья,
Бегу под звон потоков пенных,
И осеняет сонм вселенных
Тебя, любимая моя.

Ты помнишь ли мое стремленье
Парить над осенью вдвоем?
Быть может, тусклый водоем
Теней летящих отраженье
Еще таинственно хранит,
Но золотистый лист летит
И гладь зеркальную рябит...

Диковинные спят растенья,
И терпкий воздух запустенья,
И запахи небытия,
И горной речки крик гортанный -
Давно размыла след желанный
Ее тяжелая струя.

Дабаханка 


АРКА
1.
В песчанике промыта пойма,
И весел водяной поток.
В объятья скал еще не пойман,
Он будет пойман в них потом -
Когда весенний, полноводный
Он возмужает наконец,
И попадет струей свободной
В объятья каменных колец.


2.

Угрюма каменная пойма,
Но весел дикий смех ручья.
Он скалами едва не пойман,
Но, извиваясь, как змея,
Юля и прыгая меж скал,
Ручей лазейку отыскал.

Моста изогнутая арка
Из темных, плоских кирпичей.
Когда здесь в полдень очень жарко,
Люблю я посидеть под ней.
Здесь никогда не прозвучит
Ни скрип колес, ни стук копыт.

Сперва крута, потом полога,
Из города сюда идет,
Но здесь кончается дорога,
И бесполезен древний свод.
Есть лишь один из берегов -
Другой ушел на сто шагов.

Что это? - след каменоломни,
Иль берег паводки свели,
Иль Божий знак: живи и помни
И шум воды, и зной земли.

"Сквозь бурелом дошли до цели - к заброшенной избе курной..." - поморская тетрадь.





ПОМОР

В море - в страхе труд, на реке - в страстях,
Помогать зовут, путаться в снастях.

Подошел помор, дернул бечеву.
Долгий разговор начал ввечеру.

«- Эх, прошла пора, стало не с руки».
И сквозь дым костра смотрит вдоль реки.

«- Сделал все, что смог, стал я слаб, и стар».
Слушает порог, разгребает жар.

«- Было столько дел, да прошли они».
Против ветра сел с дымной стороны.



* * *
Вдоль речки, в поисках привала,
В траве не развести костра.
Нам направление давала
В порогах шумная Мегра.

Ход семги, холод, - в том апреле
Нам повезло вечерней мглой:
Сквозь бурелом дошли до цели -
К заброшенной избе курной.

Набрав валежника, закрылись,
И разожгли огонь в углу, -
Дым прижимал, и мы склонились
К еде на земляном полу.

За лапником на чистый воздух, -
Ель топором я обмахал,
И вновь в избу - дым дал нам роздых,
Стелился и тепло держал...

СЕВЕРНЫЙ СОНЕТ

Здесь берег изогнулся, как подкова.
И Сояна стоит на берегу.
Нет, не увижу я нигде такого!
За то, что видел - я навек в долгу.
Здесь больше полугода все в снегу.
Зима долга, морозна и сурова.
Дороги все уходят здесь в тайгу,
И все они ведут в деревню снова.

А летом и спокойна, и добра,
Как небеса, зовет в себя природа.
И длятся дни с утра и до утра.

Живут в деревне в основном три рода -
Нечаевых, Крапивиных, Белых,
И, кажется - Земля стоит на них.


* * *

Туда-сюда сную…
Вступаю в зрелость.
На севере в поморское окно
Я заглянул.
Взаправду там вертелось,
Наматывая нить, веретено.

И тотчас внес я в книжку записную
Вот этот путевой, поспешный стих:
Что мельком заглянул я в жизнь иную,
И столь же странен был мой вид для них.


* * *
Кружит и бьется, и гудит вода в пороге -
Тащи корму! Гляди вперед! Смотри под ноги!

Водоворот! Из-под сапог валун уходит.
А водяной как-будто за нос лодку водит!

Эх, завтра утром бы направиться в верховье,
И мудренее бы… А все же врет присловье!

И вовсе незачем мне быть умнее жизни, -
Споткнешься в воду, как предашься укоризне.

Проходим волоком порог. Идти осталось
Еще немного, а потом совсем уж малость.

* * *
Игорю Шкляревскому

На сотню верст вокруг ни деревеньки нет,
Но кто-то ходит нашею тропой.
- Здесь, где-то здесь медведь! Ты видишь этот след?
Смотри, он заполняется водой!*

Когда с бревна в ручей я с рюкзаком упал,
И, вынырнув, стал шумно выгребать,
С горящей берестой на помощь ты бежал, -
И засмеялся – некого пугать!

Пружинил блеклый мох, гудел привычно гнус.
Дым от костра шел в сторону болот.
Что ж столько лет спустя, я вновь за нас боюсь –
Ведь от Мегры забрал нас вертолет...

1984 г.
* Знак того, что медведь только прошел - и следит за нами впереди нас.
Все так и было - Игорь - на случай нападения медведя - всегда держал за пазухой сухую бересту.

***
И долог был месяц, да короток век -
Костер заливаю водой.
Прервал вертолет наш последний ночлег -
Мегра, я прощаюсь с тобой!

Машину от берега сносит к реке,
Пилот удержать норовит -
Они только снизится могут в тайге,
И бешено крутиться винт.

Закинул палатку, улов и рюкзак,
Снастей и удилищ набор,
А винт завертелся пронзительно так,
Что сам я кидаюсь на борт.

Спасибо, что вспомнили нас, погранцы,
Спасибо, что снизились к нам.
Я снова во все собираюсь концы,
Будить глухомань по утрам!

Взлетаем, уходим с обжитой земли -
А лов был удачным вчера!
И вот уже берег остался вдали,
И темная точка костра...

ПОСЛЕДНИЙ ЖИТЕЛЬ

Вовсе не умникам вопреки,
Ни дуракам подстать,
В этой деревне у самой реки
Стал он свой век доживать.

Может, и был на подъем тяжел,
И отгулял свое -
Так до конца вот и не ушел
Житель последний ее.

Горше наверно не может быть
Мысли последней той,
Что никому уж теперь не жить
Здесь, на земле родной.


***
В раскатистом шуме Большого порога
У самой реки мы прожили немного -
Стремился на север поток.
Хотя и березы листвою шумели,
И сосны сухие под ветром скрипели -
Мы слушали только порог.

Опять меж домов я слоняюсь угрюмо.
Как-будто и не было этого шума,
И голос простора угас.
Вдали самолет пролетит ненароком.
А там, у далекой реки под порогом,
Как-будто и не было нас...


Много лет мы бродили с Алихановым по берегам северных рек, смотрели в костер и слушали, как шумит северное небо, полное холода, мрака и бледных сияний.
Нас породнила не корысть и не взаимная выгода, наоборот - безлюдье и затерянность в бесконечности.
Север честнее многолюдной земли, там одинокий - взаправду одинок..."
Игорь Шкляревский
Мы ловили семгу на Сояне, на Мегре чтобы прожить.
Везли рыбу в Москву в чемоданах, в тузлуке, в тройных пластиковых мешках.
У меня аж позвоночник трещал, когда я - вроде налегке - входил с уловом в плацкартный вагон поезда "Архангельск- Москва".
Как рыба кончалась, мы весной, когда семга возвращается на нерест, или под осень, когда "белая" опять уходит в море, снова отправлялись на Сояну, на Мегру.
Жили там недели три, а то и месяц.
Летом ездили ловить красноперку, плотву на Припять.
На Мегре вдоль всего русла не было и нет ни одного поселка.
Пограничникам было скучно.
Вот они нас и забрасывали в верховье Мегры на вертолете - по договоренности забирали.
Все бесплатно. Да и денег никаких не было...






"Слежу грачей, слетающихся в стаю..."






* * *
Слежу грачей, слетающихся в стаю,
Еще вчера порхали невзначай.
Я слушаю, и сердцем понимаю
Прощальный грай.

И выше в небо все взлетают птицы,
Выстраиваясь стаей кочевой.
С лесной опушкой предстоит проститься,
А не со мной.

"На этой океанской широте, где в сотни верст ветра берут разбег..." Стихи 1984 г.























Стихи 1984 г.

* * *
В Иркутске на колхозном рынке
Погреться в "Срочное фото"
Я забежал, и вот на снимке
Какой-то человек в пальто.
Он потрясен морозной ширью,
Замерз, его колотит дрожь…
Так переполнишься Сибирью,
Что сам себя не узнаешь
...

* * *
Игорю Шкляревскому

На сотню верст вокруг ни деревеньки нет,
Но кто-то ходит нашею тропой.
- Здесь, где-то здесь медведь! Ты видишь этот след!
Смотри, он заполняется водой!

Когда с бревна в ручей я с рюкзаком упал,
И, вынырнув, стал шумно выгребать,
С горящей берестой на помощь ты бежал, -
И засмеялся – некого пугать!

Пружинил блеклый мох, гудел привычно гнус.
Дым от костра шел в сторону болот.
Что ж столько лет спустя, я вновь за нас боюсь –
Ведь от Мегры забрал нас вертолет...


*Заполняющийся водой медвежий след верный знак того, что медведь только прошел - и следит за нами впереди нас.
Так и было: Игорь - на случай нападения медведя - держал за пазухой сухую бересту.
"В море - в страхе труд, на реке - в страстях..." - http://alikhanov.livejournal.com/109897.html

* * *
Хватило бы только упорства -
Работа научит всему.
А хлеб отогреется черствый -
Достаточно одному.


ВТОРАЯ РУКОПИСЬ

К издательству иду дворами -
Спрямляю, сокращаю путь
Меж мусорными голубями,
Которых пушкой не спугнуть,

Там есть проход, за тем строеньем -
Пока я книжку издавал,
Своим неистовым терпеньем
Я здесь тропинку протоптал.

И вот, возможно беззаботней,
И, подавив нелепый страх,
Вновь выхожу из подворотни
С зеленой папкою в руках.

Ничто ускорить я не в силах,
Пусть все идет само собой -
Коней крылатых, дней бескрылых
Сполна даровано судьбой.


* * *
Поденщик чудотворства, вычеркивай слова -
Все в творчестве так просто, заслышилось едва,
И чувство - не порука, и смыслу вопреки,
Тень звука: мука звука - рождение строки .


КАМЧАТСКАЯ тетрадь

***
Улетал от тебя чуть ни сутки,
не дотягиваются провода, -
мы болтаем с тобой через спутник -
нашу речь отражает звезда.

* * *
Петропавловск на вахте с утра,
Здесь на суше морские порядки.
Мысль пространственная Петра
Облетала и сопки Каматки.
И среди европейски забот,
Донесеньям казацким внимая,
Предвосхитил он поздний черед
Океанского дальнего края.
Петропавловск, ты как часовой
Под буденовкою вулкана,
Ты стоишь у ворот океана -
Спит страна у тебя за спиной.

КОМАНДОРЫ

Какая бедная природа
На этой северной земле.
Травой поросшие холмы
Как продолженье океана -
Ни кустика, ни деревца.
И ветер, ветер...
Песок, приглаженный отливом,
Весь белый от разводов соли,
Недолго сохраняет след
Промчавшегося вездехода.
Среди бескрайнего простора
За территорию свою
На лежбище самцы дерутся.
Рев котиков, прибоя шум,
Пронзительные крики чаек...
По деревянной галерее
Иду, сквозь прорези снимаю,
Чтоб самому потом поверить,
Что я здесь был и это видел.


* * *
Полгода в трюме рыбзавода -
шесть через шесть, шесть через шесть
часов работают рыбачки.
И через цех по транспортеру
идет серебряный поток
трески, минтая, камбалы -
ножами острыми вручную
рыбачки режут, режут рыбу -
на смену норма - сорок тонн.
Комбинезоны из клеёнки -
оранжевые - в слой один -
в кишках, в молоке, в чешуе,
и в брызгах, крови, желчи, слизи.
А все отходы производства
стекают самотеком в трюм.
Спускаюсь вниз, тяжелый смрад
руками словно раздвигаю -
здесь варят рыбную муку:
в котлах вращают, здесь же сушат -
потом муку в мешки ссыпают,
складируют.
Шесть через шесть
часов рыбак следит за паром -
шесть через шесть - его напарник.
И бледное его лицо,
с потухшим и упорным взглядом,
С тех пор мне видится повсюду...

* * *
На этой океанской широте,
где в сотни верст ветра берут разбег,
в какой невыносимой тесноте
работает и служит человек.
В отсеке узком, в трюме, в цехе узком –
великое терпенье в духе русском!


Берингово море, 1984 г.

* * *
Среди просторов океанских
Смотрю в бойницы башен сванских,
Скачу по улочкам кривым,
Вдыхаю горьковатый дым.
Куда б меня ни занесло,
Я не бросаю ремесло.


* * *
И пусть, спохватившись, себя ты проявишь, -
Здесь задним числом ничего не исправишь.

ОПОЗДАВШИЙ КОК

Рейдовый катер уходит секунда в секунду.
В жизни на суше я выгадал пару мгновений -
Шел налегке или где-то с горы побежал, -
И обогнал тебя, кок.
Я уже на борту,
И ощущаю свое с экипажем единство.
Хоть мы замешкались, и не выходим на рейд,
И пропускаем к причалу какое-то судно,
Кок опоздавший - по пирсу ты мечешься зря, -
Мы не захватим тебя, раз отдали концы.
Что ж ты с кастрюлями мечешься взад и вперед,
Ловко взбегаешь по сходням, и машешь рукой,
Веришь, что мы за тобою причалим опять, -
В рубке своей капитан и не видит тебя.
Катер же сносит то к сейнеру, то от него.

Сядь на кастрюлю свою и погрейся на солнце!



* * *
Приятель мой, нищий киношник,
Оставленный славой, женой,
Бродяга, хвастун, полуночник,
Заехал однажды за мной.
И с ним мы немедля помчались,
Погнали, пошли, понеслись,
И вроде неплохо набрались,
Но все еще не добрались...


Москва.

* * *
И на виду, и в то же время скрыто,
Жить в Юрмале, переводить с санскрита,
И на балтийском, в оспинах, песке
Чертить слова на мертвом языке


ПОЛЕСЬЕ - тетрадь .

Стараниями псов не разбредалось стадо.
И не сводя с костра задумчивого взгляда,
Мне говорил пастух,
вернее, мыслил вслух
О том, как дольше жить, и что же делать надо.
Жить в поле, у реки, в берлоге, хоть в пещере,
От ветра и дождя не прятаться за двери,
Тогда исчезнет страх,
и людям в их делах
Вновь станут помогать животные и звери.
К нам подбегали две огромные собаки,
И вновь через кусты, болотца буераки
Они гоняли скот.
Пастух же без забот
Со мною толковал, псам подавая знаки

* * *
Мне надоело жить новизною! -
Мутный прогресс - это бремя чудес.
Здравствуй, Полесье!
Над Припять-рекою
оберег сердца - сиянье небес...


* * *
Ночью
Брожу по Запесочью.

ЧЕРНЫЕ АИСТЫ

Алене

В тот год тебя мотало по стране,
Потом по свету.
Я тебе писал
в Хабаровск, Магадан, Берлин, Варшаву...
Меня тогда надолго занесло
В деревню Хлупин.
Началась охота,
Шел сенокос, и строили дорогу,
У старицы слонялись браконьеры.
Я на ступеньках хлупинского клуба
Писал, что черных аистов увидел.
В отличии от белых, эти птицы
Не терпят человека.
В заповедной
Глуши Полесья, над дубами поймы,
Семь черных птиц неспешно пролетели, -
И долго мне казалось - обернусь,
И вновь увижу их...
Часа в четыре,
В песке буксуя, и натужно воя,
Почтовая машина появлялась.
Я второпях заканчивал письмо,
И верил, что слова в листке тетрадном
Сумеют что-то в жизни изменить,
Когда ты перед выходом на сцену
В гримерной их прочтешь.
Все эти письма
Сам получил я осенью, в Москве
По адресу обратному.

* * *
Пусть темен ум, да помыслы светлы.
На лес смотрю я, на холмы, на долы…
С трудом даются после высшей школы
Простые истины в тени густой ветлы…


РЕЧНАЯ СТОЯНКА

Тоне Аксеновой

Мы с тобой заявились только к шапочному разбору.
А тогда нам казалось, бездомникам иногородним,
Что вот-вот под напором высокая насыпь прорвется,
И мы примем участие в празднике, и в карнавале,
На который пускают людей по московской прописке.
И решила решила ты музою стать, я - бессмертным поэтом.
Вот четырнадцать лет пролетело, и осень пришла
В эти чахлые рощицы вдоль обмелевшей реки,
Где живем мы в палатках по разным её берегам.
Ты осталась такой же - лишь издали надо всмотреться, -
Горделивой походкой и грацией полнишь пространство.
Лишь Москва не следит с любопытством, от ужаса жмурясь,
Чьей ты станешь женой, откачают тебя или нет?..
Сколько строчек прекрасных тебе, так сказать, посвятили -
Я теперь понимаю, отделались просто стихами,
Оставляю тебя ночевать за порогам судьбы.
Я там тоже шустрил - мне доверили "Волну" с фургоном,
Эту белую "Волгу" купили на чеки - валюту,
Что тогда не скупясь выдавали всемирным артистам
В Мичигане, в Техасе на рок и на поп-вечерах.
И я с гордостью слушал в ночи - именами без отчеств
Все тревожился воздух в просторном салоне машины.
Три денька покатался я по площадям и проспектам,
И загнали "Волжанку" на Южно-Портовой толкучке...

* * *

Дал калека мне совет:
" - Во поле открытом,
Если хочешь быть живым - притворись убитым.
Чтоб казался мертвым ты снайперу-подонку,
Судорожно не ползи, не катись в воронку.
И терпи любую боль, хоть и нету мочи.
Как упал, так и лежи - дожидайся ночи.
И не подавай своим никакие знаки -
Кровью ты не истечешь до другой атаки.
С поля вынесут тебя, если ты живучий,
И до смерти доживешь, если ты везучий."


* * *
Здесь Лама чередой запруд
Течет, блистит, ныряет звонко -
А волок был когда-то тут
И невысокая копенка
Крестьянский означает труд.
Ах, почему, скажи на милость,
Неприхотливый человек,
На берегах равнинных рек
Жизнь так и не переменилась, -
Не переменится вовек?..


***
Стучали на машинке днем,
И быстро продвигалась пьеса.
Но никого интереса
Она не вызвала потом.
А ночью скользкой мостовой,
Со свертками из гастронома,
Куда-то мчались, номер дом
а
Сверяя в книжке записной...

События и поездки 1984 года.

Камчатка, Беринговы острова, почти месяц - в Тихом океане.
Возвращение в Москву.
Рига, Латвия - по приглашению новых друзей, заведенных в поездке по Камчатке.
Слет молодежи возле озера Бикерниеке, много ездил на “Жигулях” по Латвии, выступал в Риге по радио.
Из Риги - на поезде поехал в Минск, оттуда - в Полесье, месяц ловили рыбу, к осени - охотились.

"И как кружились, так и кружатся обрывки строк..."




***
Снова в зале шум мячей -
Пролетели дни и годы
Но сияет свет свободы -
Вечной юности моей!

Ты опять ударишь плохо,
Пробежишь и прыгнешь зря, -
И восторженного вздоха
Набирает грудь моя.

Снова требую повтора,
Не устану поправлять, -
Неуклюжесть сгинет скоро,
Не вернется больше вспять.

Будешь средь успехов славных,
Всем защитницам на страх,
Биться с равными на равных,
Затерявшись в мастерах.

* * *
Летят, не соревнуясь, птицы
На безразличной высоте.
И только мне дано стремится
От старта к финишной черте.
Они летят, беспечно кружат,
Взлетают порознь, невпопад.
Они крылами не нарушат
Того, над чем они летят.
На небосводе неделимом
Нет верст - есть взмахи птичьих крыл.
И расплывающимся дымом
Костер его не разделил.
И потому, в пустом паренье,
Пересекая небосклон,
В своем спортивном оперенье
Любая птица - чемпион.
Не в голубом, а на зеленом,
Где вдоль судьбы стоят столбы,
Мне дано быть чемпионом
Без окрыляющей борьбы.
И пусть победно мчатся птицы,
Но лишь во мне давно возник -
Чтоб нескончаемо продлиться! -
Соперничества страстный миг.
Я утомляющимся нервам
Запаса сил не дам сберечь.
Я должен первым, самым первым
Черту любую пересечь.
Пусть я не выиграл ни разу,
Но, худший спринтер и игрок,
Я должен верить: эту трассу
Я лучше пробежать не мог.
И поражением доволен,
Когда в запасе нету сил:
И даже проиграть я волен,
Когда себя я победил.

***
Отец хотел, что я был тренером,
И я им стал,
Читая Мандельштама с трепетом -
Один из ста.

Я не посмел отца ослушаться -
Свистел в свисток.
И как кружились, так и кружатся
Обрывки строк...

Солнце согреет, ветер остудит...

"Много лет мы бродили с Алихановым по берегам северных рек, смотрели в костер и слушали, как шумит северное небо, полное холода, мрака и бледных сияний. Нас породнила не корысть и не взаимная выгода, наоборот - безлюдье и затерянность в бесконечности. Север честнее многолюдной земли, там одинокий - взаправду одинок..."
Игорь Шкляревский

092

* * *
Была пора отлета.
И над нами
Косяк за косяком летели гуси,
Казалось, что в сентябрьском небе
Остался только узкий коридор
Над нашим домом, лодкой и рекой.

Как будто мы для них ориентиры.


ПОМОР

В море - в страхе труд,
на реке - в страстях,
Помогать зовут, путаться в снастях.

Подошел помор, дернул бечеву.
Долгий разговор начал ввечеру.

«- Эх, прошла пора, стало не с руки».
И сквозь дым костра смотрит вдоль реки.

«- Сделал все, что смог, стал я слаб, и стар».
Слушает порог, разгребает жар.

«- Было столько дел, да прошли они».
Против ветра сел с дымной стороны.

У реки Сояна 1978 год

сканирование0003

* * *
Вовсе ни умникам вопреки,
Ни дуракам подстать
В этой избушке у самой реки
Стал он свой век доживать.

Может, и был на подъем тяжел,
И отгулял свое,
Так из деревни и не ушел
Житель последний ее.

Горше, наверно, не может быть
Мысли последней той,
Что никому уж теперь не жить
Здесь, на земле родной.

гор. Мезень 1980 г.

сканирование0005

Мы ловили семгу на Сояне, на Мегре чтобы прожить.
Везли рыбу в Москву в чемоданах, в тузлуке, в тройных пластиковых мешках.
У меня аж позвоночник трещал, когда я - вроде налегке - входил с уловом в плацкартный вагон поезда "Архангельск- Москва".
Как рыба кончалась, мы весной, когда семга возвращается на нерест, или под осень, когда "белая" опять уходит в море, снова отправлялись на Сояну, на Мегру.
Жили там недели три, а то и месяц.
Летом ездили ловить красноперку, плотву на Припять.

На Мегре вдоль всего русла не было и нет ни одного поселка.
Пограничникам было скучно.
Вот они нас и забрасывали в верховье Мегры на вертолете - по договоренности забирали.
Все бесплатно. Да и денег никаких не было.
На Сояне Володя Нечаев (он рулит на верхнем фото) приплывал за нами на моторке.

В общей сложности за 7 лет мы прожили с Игорем Шкляревским в одной палатке, наверное, год.

С нами ездил раз-другой Толя Заболоцкой - оператор Василия Шукшина на "Калине красной", - он на снимке возле Сояны рядом со мной сидит. Фотографии эти сделал он или я.
Часто ездил на рыбалку еще брат Игоря - Олег. На Припять - до Чернобыля - ездила жена Игоря - Лида.
После Чернобыля рыбная ловля кончилась.

А в те годы, часто, забредая вдоль северных рек далеко от своего костровища, мы со Игорем спали в курных избах, разжигая костры по черному - головами на одном полене.
Медведи были все время рядом, но видел я их всего раза три - издали, возле болотной морошки.
А свежие следы медвежьих лап - каждый день...




* * *
Добытчик, а не царь природы
Бреду с ружьишком в глухомань.
И темный лес - куда ни глянь...
Раз нет еды, то нет свободы.

* * *
Туда-сюда сную…
Вступаю в зрелость.
На севере в поморское окно
Я заглянул.
Взаправду там вертелось,
Наматывая нить, веретено.

И тотчас внес я в книжку записную
Вот этот путевой, поспешный стих:
Что мельком заглянул я в жизнь иную,
И столь же странен был мой вид для них.


* * *

В раскатистом шуме большого порога
У самой реки мы пожили немного,
Стремился на север поток.
Хотя и березы вокруг шелестели,
И сосны порою под ветром скрипели,
Мы слышали только порог.

Опять меж домов я слоняюсь угрюмо.
Как будто и не было этого шума,
И голос простора угас.
Вдали самолет прошумит ненароком.
А там, у далекой реки, под порогом
Как будто и не было нас.

У реки Мегра 1979 год

"Ведь на запад на тысячи верст никого, и на север лишь тундра и мгла..."

CIMG0128

ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ НАРЯД

Тот, что слева, прищурясь, глядит в океан -
Что там чайки ныряют в волнах?
Тот, что справа, на сопки глядит сквозь туман.
Пальцы твердо лежат на курках.

А по центру с овчаркой спешит старшина,
Ничего не заметил пока.
Но шумит, набегая на берег, волна,
И рыча, рвется пес с поводка.

И недаром собака тревожит его -
Лишь врага здесь учуять могла -
Ведь на запад на тысячи верст никого,
И на север лишь тундра и мгла.

И ни звука, ни промелька не упустив,
Вновь вернутся в означенный срок.
А на мокрый песок наступает прилив
И смывает следы от сапог.

Владивосток.

Журнал "Новый мир" №12 1999 г. -
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1999/12/alihan.html

Берингово море, 1984 г.- Село Никольское

26168822_10214913033642335_3057586763136525143_n (1)

* * *
На этой океанской широте,
где в сотни верст ветра берут разбег,
в какой невыносимой тесноте
работает и служит человек.
В отсеке узком, в трюме, в цехе узком –
великое терпенье в духе русском!


Берингово море, 1984 г.- Село Никольское, остров Беринга

ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ НАРЯД

Тот, что слева, прищурясь, глядит в океан —
Что там чайки ныряют в волнах?
Тот, что справа, на сопки глядит сквозь туман.
Пальцы твердо лежат на курках.

А по центру с овчаркой спешит старшина,
Ничего не заметил пока.
Но шумит, набегая на берег, волна,
И, рыча, рвется пес с поводка.

И недаром собака тревожит его —
Лишь врага здесь учуять могла,
Ведь на запад на тысячи верст никого,
И на север лишь тундра и мгла.

И ни звука, ни промелька не упустив,
Вновь вернутся в означенный срок.
А на мокрый песок наступает прилив
И смывает следы от сапог.

* * *
Было времени вдоволь
слоняться вдоль сопок Камчатки,
Рыбаков Енисея
агитировать песнями за.
И любовь, и свобода -
в Россию я шел без оглядки,
И на все, что дано
у меня открывались глаза...

"Тифлисские антики" из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты"

044
Первые и последние тифлисские буржуа- фото.

После нашего вынужденного переселения в квартиру персидского посланника наш дом затих. Куда-то подевались многочисленные визитеры, заполнявшие когда-то гостиную и столовую, где во время чаепития за большим столом с самоваром продолжались споры - с какой масти следовало ходить, и нужно ли было объявлять малый шлем в пиках... Пропали и веселые итальянцы, братья Фредерико и Джиджино. Кончились и домашние концерты, так как наш роскошный рояль «Бехштейн» понравился Нине Берия и был ею экспроприирован.

Ежедневно продолжала свои визиты тетя Аннета, которую отец иронически называл «дежурной». Она считала своим семейным долгом воспитывать нас с братом. Водрузив на тонкий нос пенсне, и облизывая сохнувшие губы, она подолгу читала нам «Тараса Бульбу», «Вечера на хуторе близ Диканьки»... Благодаря тете Анне я на всю жизнь стал прилежным читателем и особенно полюбил Гоголя, Щедрина, Пушкина и вообще русскую литературу.
Продолжали приходить к нам лишь немногие друзья и знакомые, которых я бы назвал «Антики старого Тифлиса». О них пойдет речь.
Наиболее близким отцу человеком и его постоянным партнером по нардам был бородатый брюнет небольшого роста, обедневший телавский обыватель Гаспар Егорович Татузов. Он был известным в городе острословом и выдумщиком (как «Абуталиб» Расула Гамзатова, высказывания которого разносились по всем аулам).

Гаспар Егорович, например, составил реестр тифлисских дураков и определил им порядковые номера. Если в обществе появлялся кто-либо из числа «ордена дураков», Гаспар, незаметно для него, растопыренными пальцами, приложенными к щеке, показывал присутствующим гостям «номер» пришельца. Эта выдумка долгое время поила и кормила Гаспара Егоровича. Каждый потенциальный дурак старался заручиться его добрым расположением, чтобы, не дай, бог, не попасть в позорный список.

Еще Гаспар Егорович делил дураков на зимних и летних. Если к вам домой приходил «зимний» дурак, то его можно было определить только после того, как он снимал в прихожей палку, калоши, пальто и шляпу. «Летнему» дураку не было необходимости разоблачаться, сразу было видно, что это пришел дурак.
читать и смотреть

https://flic.kr/p/cczMFA
Сазандари любителей.
3-я глава, 4-я глава и 9 фотографий
Другим постоянным посетителем был чрезвычайно услужливый, малюсенький, сутулый человек, который настолько самоуничижался, что, казалось, прятался сам от себя, стремясь занять как можно меньше места своей особой. Я даже не могу вспомнить его лица, как будто оно было стерто и потеряно. Звали его Жоржик Бастамов. Был он когда-то полковником царской армии, надо полагать, воевал и имел ордена, но никогда на эту тему не говорил. Жил он недалеко от нас в малюсенькой темной комнате. Родственников он растерял и жил тем, что, посещая дома вроде нашего, выполнял мелкие поручения. За это его привечали и кормили. Однажды Жоржик пропал и, казалось, никто этого не заметил. Спустя некоторое время Жоржик появился и сутулости у него поубавилось. Он рассказал, что был арестован. Выяснили, служил ли он в белой армии. В тюрьме ему очень понравилось: там был привычный для него армейский распорядок — подъем, завтрак, работа (он изготовлял щетки) и т. д. Но на воле Жоржик скоро опять впал в состояние анабиоза - стал сонным, скучал по тюрьме и даже ходил куда-то просить, чтобы его опять арестовали, но от него отмахивались, как от докучливой муки. Через некоторое время его снова арестовали и Жоржик надолго исчез. Когда его, безобидного и беспомощного, вновь отпустили, он ходил прихрамывая, плохо видел и боялся переходить улицу. При одной из таких попыток его сбил грузовик. «Исчезло и скрылось существо никому не нужное, никем не защищенное» (Н. В. Гоголь).

Но, пожалуй, самым любимым другом нашей семьи был Богдан Сергеевич Халатов, которого весь Тифлис называл Богой

https://flic.kr/p/bVdvTc

Он был нашим семейным врачом и даже дальним родственником. Лечил Бога, конечно, всех нас бесплатно. Это был удивительно добрый, обаятельный и общительный человек, с большими печальными глазами, небольшого роста, с небольшой бородкой эспаньолкой. Широкий круг пациентов и знакомых позволял ему всегда быть в курсе тифлисских сплетен, которые он с большой охотой разносил по городу. По этому поводу Гаспар Татузов говорил: «Если вы желаете, чтобы что-либо в кратчайший срок стало известно всем, то не следует публиковать в газете. Газету не каждый купит, да и купив, может не прочесть... Нужно сказать Боге. Тогда известие распространяется повсеместно, быстро и бесплатно».
О рассеянности Боги ходили всякие истории. То он, увлекшись красотой мамаши, встал и уронил маленького пациента, которого держал на коленях, то съел целую тарелку вишневого варенья, приняв его за лобио... Однажды, поглядев на полку над кроватью моего отца, заполненную купленными по его рецептам лекарствами, он сказал: «Какой же ты молодец, Ванечка, что все это не выпил. Лекарство от яда отличается дозой. Эта доза могла бы убить лошадь».
Иной раз Бога приводил к нам своего друга князя Гоги Багратион-Мухранского. Это был видный человек, самый титулованный из наших посетителей.

Первые и последние тифлисские буржуа.
У нас бывали еще два князя: Миша Аргутинский — маленький, толстый человек, был он беден, но сохранил кое-что из гардероба и носил цилиндр; другой — Петя Бебутов — был худощав, выше сродного роста, в отличие от Миши носил котелок, был глуховат, что не мешало ему писать рецензии на оперные спектакли, гонорарами от которых он кормился. Держался он несколько, на мой взгляд, гордо и был известен как педераст. Оба были из знаменитых фамилий. Миша был Аргутинский-Долгоруков, а отец Бебутова был генералом.

https://flic.kr/p/cczPum
Потом в церкви был шахматный клуб, потом музей истории комсомола...

https://flic.kr/p/bVdx9c
Роликовый каток на Земеле.

В отличие от них, князь Багратион-Мухранский был прост в обхождении и значительно подвижнее. Ничего «княжеского» в нем не замечалось, ни котелка, ни тем более цилиндра - ходил он в демократической мягкой шляпе, хотя по какой-то из линий Гоги Багратион-Мухранский являлся потомком грузинских царей (потомки по прямой линии получили титул светлейших князей Грузинских).
https://flic.kr/p/cczPqJ
Метехи.

https://flic.kr/p/cczN3h
Теннис в Сололаках.

Гоги содержал свою семью комиссионерством, т. е. сводил продавцов, бывших буржуев, с покупателями, обычно нэпманами, за что получал комиссионный процент. И согласно пословице «волка ноги кормят», бегал по городу, и имел огромный круг знакомых. Проживал он со своей красавицей женой, полячкой Элей, и двумя дочерьми Маней и Лидой (Леонидой) в собственном доме на нынешней улице Кецховели. Маня училась с моей сестрой в 43-й школе.

Однажды Бога рассказал очередную историю. Оказывается, семья Багратион-Мухранских, путешествуя за границей, познакомилась с Максимом Горьким. Племянник князя Ираклий учился в Париже. После революции именно по ходатайству Горького вслед за племянником, вся семья князей Багратион-Мухранский сумела таки уехать во Францию. Между старыми друзьями - Гоги и Богой завязалась переписка, содержание которой тут же становилось известно «всему Тифлису». Только в нашем доме каждое письмо зачитывалось с комментариями и не один раз. А парижские события были удивительными!
«Ираклий в православной церкви совершает молитвенный обряд на царском месте!»
«Приятель Ираклия, сын американского миллионера, загорелся желанием жениться на принцессе, и такая свадьба состоялась!»
«Бывший князь, лишенный привычного окружения и ежедневного общения с друзьями, страшно скучает без любезного его сердцу грузинского застолья. Особенно его коробит стоящий за стулом лакей!»
«Маня вернулась в Тифлис!»
Вскоре бедный Бога Халатов умер от заражения крови.

В 1934 году я покинул Тифлис, и дальнейшие развитие этой истории стали мне известны спустя десять лет, после войны, когда я вернулся из Казахстанской ссылки в Тбилиси (уже переименованный). Мой однокашник Мика Карганов, был братом Вилли, первого мужа Мани – дочери князя Баргатион-Мухранского. Маня, как мы помним, из-за любви, вернулась таки в Тифлис из Парижа, и большую часть своей жизни прожила в бедности. Разведясь с Вилли, Маня вторым браком вышла замуж за известного театрального художника Сулико Вирсаладзе. Когда Грузия обрела независимость, Мане, как представительнице царского рода, вернули дом на улице Кецховели, и в дальнейшем она пользовалась большим уважением

Совсем по-другому сложилась судьба ее родной сестры Леониды. Ее дочь от первого брака вместе с матерью получили большое наследство. Вторым браком Леонида вышла замуж за «симпатичного, но бедного молодого человека», наследника русского престола Владимира Кирилловича Романова.
Племянник Ираклий умер, назвав сына в честь своего дяди Георгием.

Теперь о семье Георгия Ираклиевича, «законного наследника грузинского престола». Его мать была родственницей нынешнего короля Испании Хуана Карлоса. У Георгия - четверо детей, и один из них, 17-летний Ираклий, собирался приехать из Испании учится в Тбилисском университете.
Из газеты «Московские новости» (№ 44 от 4 ноября 1990 г.) под заголовком «Царевич приедет в Тбилиси«: «18-летний наследник Грузинского престола царевич Ираклий Багратиони, проживающий в Испании, возможно, прибудет в Грузию для учебы на историческом факультете Тбилисского университета.
С просьбой об этом к королю Испании Хуану Карлосу I обратилась группа представителей национально-освободительного движения Грузии, входящая в так называемый координационный центр. Соответствующие переговоры с королем Испании и представителями династии Багратиони ведет представитель монархической партии Грузии Тимур Жоржолиани. Свое покровительство царевичу обещал католикос патриарх всея Грузии Илия II».
Я описал эту не очень известную мне в деталях историю, чтобы проследить стереотипность всех разделенных границей родов. Царь Николай с семьей был зверски расстрелян, претендента на престол Михаила Александровича убили вместе с секретарем, как бешеных собак. Кирилл Владимирович оказался за границей, и его потомки живут и здравствуют и поныне.

А куда же делись все многочисленные потомки Ираклия и Георгия XII — светлейшие князья Грузинские? Три царевича — сыновья Георгия XII Давид (1767—1819) ученый, Иоанн (1768—1830) автор грузинско-русского словаря и Теймураз (1782—1846) член Петербургской академии наук упомянуты в энциклопедии. Куда делись их потомки? Неужели все они сгинули? Почему побочная ветвь князей Багратионов-Мухранских стала претендовать на грузинский престол?

Какая общность судеб! Все, кто покинул страну, продолжили род, а все ростки генеалогических деревьев, оставшиеся на родине, оказались обрубленными, что у царей, что у князей, что у обычных людей.
То же произошло и с нашим родом...

Глава 4.
"Дом, будто юности мой день…"
Марина Цветаева.

— Я помню: войдешь в рыбный магазин;� справа стоит бочка с красной икрой, слева бочка с черной икрой...
Скажите пожалуйста: кому мешали эти бочки?..�
Одесский фольклор

Мой дед Михаил Егорович, народив восемь детей, несомненно, рассчитывал, что кое-кто из его чад останется жить в родных пенатах, поэтому на земельном участке площадью 20 саженей по фасаду и 25 в глубину построил большой
П-образный дом на четыре квартиры

https://flic.kr/p/cczWfC
(фото 33).

Ширина фасадной части была примерно 19 метров, далее в глубину был неширокий мощенный булыжником двор, подковой охватывающий сад. С тыльной стороны фасада, как и в большинстве домов в нашем районе, был широкий балкон, с которого через двор был перекинут красивый арочный мостик, завершающийся плавно, округло расширяющейся книзу, ведущей в сад лестницей. Вдоль перил лестницы и мостика, вплоть до крыши поднимались мощные и гибкие ветви глицинии - весной ее цветение заполняло пряным ароматом весь дом, а лиловые гроздья дополняли очарование.
В центре сада был затейливой формы бассейн с фонтаном и золотыми рыбками. Вдоль ажурной металлической ограды сада возвышались кипарисы, в саду же росло множество плодовых деревьев: абрикосовые, персиковые, вишневые, белая и черная шпанская черешня, черносливовые и одно тутовое дерево, удивлявшее нас, детей, лазавших по деревьям, гибкостью своих ветвей. Было множество цветов — розовые, сиреневый и жасминные кусты. Вдоль одной из оград рос крыжовник.
С левой стороны сада, в углу у брандмауэра дома с параллельной улицы расположились два больших вольера, в которых разводил кур усатый, заросший густой щетиной, швейцар Петрос. Жил он в каморке под парадной лестницей. Этот бедный скиталец, бежавший от геноцида из Турецкой Армении, объехал полмира. Из всех впечатлений больше всего ему запомнилась японская вежливость. По его словам, если японец случайно в людской сутолоке толкает японца, то вместо принятого во всем мире краткого извинения, они останавливаются друг против друга, виноватый кланяется в пояс и произносит: «комэн-гудас-ай-мяса!» Другой японец тоже низко кланяется, после чего, довольные друг другом, они расходятся. «Даже “мяса” прибавляют», — каждый раз с неподдельным изумлением повторял наивный Петрос.
Единственной ценной вещью, которой владел Петрос и очень ею гордился, были, как он их называл, «английский ручной часы». Когда-то Петрос был папиным лакеем, и для того, чтобы он своевременно выполнял свои обязанности, отец подарил ему эти карманные часы.
Мы, мальчишки, всегда шумно перескакивая через три ступеньки, сбегали по лестнице, чем сердили Петроса, но он был отходчив и, когда я иной раз заходил в его темный чулан, он неизменно в знак примирения показывал «ручной часы», замечая, что за пятнадцать лет он их ни разу не чинил, и они все равно ходят точно.
Когда же мы с братом, одни, без мамы остались в Тифлисе, учились в ФЗО и голодали, добрый Петрос иной раз приносил нам в подарок пару яиц.
В правом углу под фасадом был глубочайший подвал, предназначенный для хранения льда. В жарком Тифлисе летом лед крайне необходим. Отец сдавал этот подвал и, каждую зиму его превращали в ледник - целый месяц привозился на арбах лед.
Рядом с ледником было еще одно глубокое помещение — винный погреб, откуда, еще на моей памяти, извлекались и допивались по торжественным дням, последние бутылки французских вин.
На втором этаже фасада, слева жила певица Бокова и коммерсант Левин, а справа — сотрудник персидского консульства.
В нешироких флигелях бельэтажа размещались служебные помещения: кухня, прачечная, кладовка и комнаты, в которых осталась жить наша бывшая обслуга — добрый, толстый повар Георгий Схиртладзе со своей, еще более доброй, круглой Осаной и мальчиками Шурой и Ираклием. Эта милая супружеская пара хлопотала на кухне. Приклеенное на стене у ворот, написанное от руки, объявление об отпуске обедов на дом «на чистом сливочном масле. С почтением Схиртладзе» привлекало немалую клиентуру. Тем более, что готовили они отменно. Я и сейчас помню вкус и аромат «пурнис мцвади», запеченного в духовке «жиго» молодого барашка с картофелем, помидорами, начиненными курдючным салом, баклажанами, сочных пельменей — хинкали, чахохбили из курицы, супов чихиртмы и бозбаши и других блюд.
Когда отец был уже болен и по вечерам сидел недалеко от высокой чугунной печки в глубоком кресле, бесшумно появлялся повар Георгий, неизменно, отказываясь от стула, он стоял, скрестив на животе руки, и обсуждая с отцом меню на следующий день. Отец не брал с него арендной платы за пользование кухней и квартплату, и до кончины отца он продолжал готовить нам обеды.
Рядом с поваром жил дворник Нерсес Фараджян со своей женой прачкой Айрастан и целым выводком детей.
Правое крыло заканчивалось кухней и лестницей во двор, к нему примыкала небольшая пристройка, в нижнем этаже которой был сарай для экипажей, во втором — комнаты для конюхов и кучеров. Одноэтажное здание конюшни, расположенное параллельно фасаду, примыкало к саду.
В те году, о которых я пишу, лошадей и экипажей у нас уже не было.
В первое время, после, так называемой, советизации Грузии в нашей конюшне стояли чекистские лошади. На втором этаже жил конюх, бывший владетельный кахетинский князь Илико Вачнадзе со своей «княгиней» и двумя детьми Вано и Софико.
Дети нашего дома целый день проводили в саду, где одна игра сменялась другой. Сколько было разных игр - ловитки, прятки, салочки-классы, казаки-разбойники, «кочи» - игра в ашички, круглый осел, длинный осел, чехарда, чилика-джохи, два удара, кучур с места, чалик-малик, и конечно же, футбол. В саду был и турник, на котором постоянно осваивались различные элементы, именуемые, по принятой тогда чешской сокольской терминологии, «склепка», «скобка», «солнце» и бог еще знает как. Когда привозилось сено для лошадей (а сваливалось оно во дворе под чердачной мансардой), появлялась новая забава — прыжки на сено.
Детворой «командовал» сын повара - храбрый, сильный, справедливый Ираклий, который однажды решил построить рядом с конюшней голубятню. Мы с увлечением стали помогать ему, и за два дня возник небольшой, вроде собачьей конуры, кирпичный домик. Вскоре в нем появилось четыре голубя и с тех пор начался общий мальчишеский ажиотаж голубиной охоты - в небе носились стаи красивых птиц. Естественно, каждый хотел иметь личных питомцев. На выпрошенные у родителей деньги на птичьем базаре за Ванским собором покупались голуби - разные по окрасу, по полету, по экстерьеру. Постигались премудрости голубиной «охоты». Голубей надо было кормить, заставлять летать, растить птенцов. Самым захватывающим делом стало приманивание чужих голубей. Это случалось, когда в небе появлялся отбившийся от стаи, одинокий голубь - «ахвар». Тут же выпускалась вся голубиная стая, мы начинали свистеть, махать длинными палками с привязанными к ним кусками материи, сгонять севших на крышу голубей камнями. Все это делалось, чтобы новичок примкнул к нашим. После того, как голубиная стая садилась на крышу, голубей следовало сманить в сад, для чего с ласковым призывным посвистом разбрасывался корм. Наконец, стая вместе с «ахваром» планировала на землю. Зерна насыпались все ближе к открытой двери голубятни, чтобы заманить в нее чужака. Однако, незнакомое помещение пугало ахвара. В этом случае Вано (сын конюха Илико Вачнадзе) прыгал, и словно вратарь, ловил голубя.
Иной раз за пойманным голубем приходил его хозяин, и начинались переговоры о выкупе. Нередко приманивали наших голубей, тогда в роли выкупающих были мы.
Все мальчишки нашего сада долго развлекались голубиной охотой. А потом эта мода незаметно прошла - сейчас в городе кое-где живут лишь дикие голуби.
Когда в Тифлисе выпадал снег, каждый мальчишка срочно мастерил санки. Полозья их обивались жестью от консервных банок. Катались мы либо на последнем крутом отрезке Лермонтовской улицы либо у источника вблизи туннеля.
Когда советские начальники перестали пользоваться конными экипажами (последним на фаэтоне ездил известный большевик Саша Гегечкори), лошади из конюшен были куда-то сведены, и все эти конюшни, сараи и каретники заселились вечными скитальцами - беженцами армянами. Для того, чтобы кое-как улучшить свою жизнь, они начали «тихой силой» наступать с восточной и северной стороны на сад. Делалось это так: сначала к сараю или конюшне пристраивалась небольшая галерея, которая остеклялась, перед ней строилась новая галерея, затем она остеклялась... А когда весь двор был таким образом перекрыт, садовую ограду передвинули вглубь.
Сейчас наш двор вместо сада опоясывает асфальтированный пустырь размером 14 на 14 метров, с питьевой колонкой в центре. Детвору из детского сада сюда не водят, так как ей здесь делать нечего. Лишь три мощных кипариса напоминают о цветущем саде моего детства.
Некогда необходимые служебные помещения — кухня, ванные, прачечная, кладовые — все были превращены в жилые комнаты, конечно же, безо всяких удобств. На месте птичьего вольера стоит двухэтажный домишко, построенный бывшим подручным Берии, Шурой Манташевым, мерзавцем, в свое время расстрелянным.
Жалким, обшарпанным, разрушающимся клоповником стал наш бывший дом. Из него отлетела душа…

Прожив полторы сотни лет, дом, как старый человек, истративший все силы, умирает и, видимо, уже скоро умрет. Как у Цветаевой:
…из-под нахмуренных бровей
дом, будто юности моей
день, будто молодость моя,
меня встречает – здравствуй я…»
Только французские инициалы моего отца «И» и «А» на чугунных воротах напоминают, что когда-то здесь жила наша процветавшая семья
035
https://flic.kr/p/bVdF7a

http://alikhanov.livejournal.com/1281871.html

Оцифровка книги отца продолжается постоянно - вот новая копия http://fanread.ru/book/10775628/?page=1