Category: лытдыбр

Стихи 1979 года. "Я люблю тебя, словно лечу в березняк..."


Стихи 1979 года. "Я люблю тебя, словно лечу в березняк..."

***
Неужели ради хлеба,
Имени в людской молве,
В звездное смотрю я небо,
Навзничь лежа на траве?..

Скудных знаний астронома
Не желаю обретать -
Будет вечно незнакомо
Свод небесный воссиять...

***
Время - пряник, вечность - кнут.
На день меньше жить осталось.
Этих вот ночных минут
Преодолеваю вялость.

Ночь - ведь это только тень
Колыбели и планеты.
Там, в пространстве тени нету -
Предстоит нам вечный день.

* * *
Летим над озерами и над тайгой -
Рядком вдруг увидел я двух лебедей.
А сколько полета, и лет, и людей
Меня навсегда разделило с тобой...


* * *
Нет, ничего не наверстаю:
Все ждал я часа своего,
И он прошел - когда? - не знаю,
И не заметил я его.
Теперь я жду звонка ночного -
И ты мне позвонишь сейчас,
И час общения земного
И есть мой самый звездный час!.


***
Чтобы не остаться в дураках,
В четырех был нонче кабаках.
Надо бы, конечно же, в шести, -
Тяжело магнитофон нести.
Надо бы полегче приобресть,
Обхожусь пока что тем, что есть.
Изо рта клубами валит пар:
- Я в оркестр, пусти меня, швейцар!
О любви я песню вам принес.
Ах, какой на улице мороз!

* * *
Путь атлантической селёдки
Скрестился вновь с его путем -
Закусит капитан подлодки,
Закажет музыку потом.
Чужих прицелов перекрестья
Следят за ним из глубины,
А он все топчется на месте,
В "России", посреди страны.

Ресторан “Золотой колос”

***
Лишь посмотрю я на тебя,
И слышу музыку дождя.
А как куда-то ты уйдешь -
И музыка звучит, как дождь.

***
Дорого стоит свобода, да все ж окупается.
Экономически выгодно петь - что взбредет,
И не страшиться, что кто-нибудь вдруг покопается -
Определить - соответствует то, что поет,
С чем - не известно.

А звезды того полушария
Ритмам молится заставили, как дурака,
Нашу планету...
Приносит им адская ария
Столько же, сколько нам нефть, и икра, и пенька…

В НОЧНОЙ ОЧЕРЕДИ У МАГАЗИНА "КОВРЫ"

Грея друг дружку и засыпая,
Вы свою очередь ждете опять-
Тридцать шестая и тридцать седьмая,
Вновь вам приходится ночь коротать.

При перекличке вас не забыли,
Ваши сапожки листва замела.
Третьего дня вы трехсотыми были,
Очередь только теперь подошла.

Чаем из термоса уж не согреться
В этот осенний, предутренний час.
После зато уж вам не наглядеться
На замечательный желтый палас.



***
Какая чушь! Но надо мне найти хоть пару строк,
Чтоб, не кривя душой, его я похвались бы смог.

В его руках - отдел, журнал, в моих руках - перо.
Желанье есть, уменье жить - увы! - как мир, старо.

За то, что он доволен мной, доволен я собой.
Я не кривлю душой - душа становится кривой.


***
Прервал вертолет наш последний ночлег -
Ведром заливаю костер.
И долог был месяц, да короток век,
Бескраен безлюдный простор.

Машину от берега сносит к реке,
Пилот удержать норовит.
Они только снизится могут в тайге,
И бешено крутится винт.

Закинул палатку, улов и рюкзак,
Снастей и удилищ набор,
А винт завертелся пронзительно так,
И сам я кидаюсь на борт.

Я снова во все собираюсь концы,
Будить глухомань по утрам!
Спасибо, что вспомнили нас, погранцы,
Спасибо, что снизились к нам.

Взлетаем мы в небо с обжитой земли,
И нас обнимают ветра!
А наша Мегра остается вдали,
И темная точка костра...

***
Я люблю тебя, словно лечу в березняк.
Воздух держит меня, а под сердцем сквозняк.

Так уже не бывает, я знаю, но все ж
Я люблю. Это больше, чем правда и ложь.

***
Вновь порываем мы с туннелем
И мчим на мост. Все тот же вид -
Октябрь здесь спутаешь с апрелем -
Гараж, завод, труба дымит.

Идет короткая минута,
Сейчас в туннель нырнем опять.
И в это время почему-то
Я никогда не мог читать.

Брошюру, свежую газету
Я просто так в руках держал,
И все смотрел на землю эту,
Смотрел и взглядом провожал.

Перегон "Коломенская -Автозаводская"
Впервые опубликовано "День поэзии" 1982 год

В ГАСТРОНОМЕ

По быстрому куплю себе еду, -
Уже я занял очередь повсюду.
- А здесь кто крайний? Я за вами буду.
Запомните меня, я отойду.

"Нэпман или брат Сталина" - глава из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..."

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.
Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился. Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано. Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

034
Лиза, Лилли Германовна, Миша, Иван Михайлович Алиханов, Ваня

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
Отцом моего отчима был крепкий горийский хозяин — «кулак» Яков Эгнаташвили, который был еще крупнее своего сына.
В молодости Александр Яковлевич считался одним из сильнейших национальных борцов, и упомянут в этом качестве вместе с двумя своими братьями в истории физической культуры Грузии.
В ту пору Александр Яковлевич был хозяином четырех ресторанов и винного склада в Тифлисе. Два ресторана располагались по разным сторонам Солдатского базара – одного из самых людных мест города, который занимал обширное пространство, - на этом месте сейчас разбит чахлый скверик, стоит здание «Грузэнерго» и расположен крытый колхозный рынок.
Ресторан возле «биржи» занимал первый этаж углового здания в конце Пушкинской улицы, там сейчас обнаружили остатки старой стены, когда-то защищавшей город. Доверенным лицом, на которого было оформлено это заведение, был крупный мужчина по имени Гриша, который стоял за прилавком и продавал водку в разлив. Весь прилавок был заставлен мисками со всевозможной едой — жареной печенкой, мясом, рыбой, соленьями, редиской, хлебом. Снедь была предназначена для закуски, а вся эта система в шутку называлась «пьянино». Рюмка водки с закусками стоила 5 копеек. Кухню и зал обслуживало всего пять человек.
Биржей называлось место, где предлагал свои услуги мастеровой люд — плотники, штукатуры, сантехники, стекольщики, электрики — услуги которых всегда необходимы городским обывателям (удивительно, прошло семьдесят пять лет, а биржа эта и по сей день находится на том же самом углу). Мастеровые, прежде чем приняться за работу, для разминки по утрам опрокидывали стаканчик виноградной водки «чачи». Впрочем, во всякое время дня на бирже было достаточно посетителей.
По другую сторону базара, в подвале был ресторан «Золотой якорь». Здесь насыщалась и кутила солидная публика, поэтому меню было рассчитано на более требовательный вкус. Доверенным лицом здесь был другой Гриша, менее крупный, но более пузатый, лысый человек с головой в форме яйца.
Как-то раз утром Гриша завтракал яичницей с помидорами. В это время появился Александр Яковлевич и поинтересовался, внесена ли в меню яичница. Такого блюда не оказалось. Тогда хозяин опрокинул сковороду на голову едока и сказал: «Раз это вкусно — это должно быть в меню. Все, что ты впредь будешь здесь кушать, должно быть в меню!»
читать Collapse )

""обличать разбойника в суде недостойно мужчины» - Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты"

И тут на пути из Телави в Напареули на нас внезапно напали разбойники с измазанными сажей лицами. Угрожая ружьем, один из них велел отчиму сойти с дрожек и потребовал денег. Видимо, предвидя такое развитие событий, Александр Яковлевич заранее прятал основную сумму под настил, а те, что остались в кармане, он отдал напавшим. Тогда один из разбойников велел ему разуться – хотя на ногах Александра Яковлевича были белые парусиновые туфли. Такое требование оскорбило моего отчима, он попытался апеллировать к разбойничьему кодексу, но разбойнику было не до этикета, видимо у него совсем прохудилась обувь... Когда мы возвратились в Телави, этих грабителей поймали. Возница назвал следователю в числе пострадавших Александра Яковлевича, но мой отчим не стал давать показания, и сказал: «Вот если бы я его встретил, я бы ему показал за то, что он меня заставил разуться. А обличать разбойника в суде недостойно мужчины».

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.

Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился.

033
Дом, в котором происходили эти события.

Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано.

034
Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
читать Collapse )

Рауль Мир-Хайдаров "Переводчики" - глава из мемуаров "Вот и все… я пишу вам с вокзала».

Снимок экрана 2017-03-13 в 4.25.42

Юбилейный год Рауля Мир-Хайдарова продолжается! -
глава из его мемуаров «Вот и все…я пишу вам с вокзала»,

Переводчики
"Кто не ведает дальних дум, не избегнет близких огорчений."
Конфуций

Мое поколение, вступавшее во взрослую жизнь, в начале 60-х случайно захватившее неожиданную хрущевскую оттепель, читало много переводной западной литературы, выписывало журнал «Иностранная литература». Большинство начинало с Ремарка, с его «Три товарища» и «На западном фронте без перемен». Потом массовый психоз охватил читателей с появлением книг Эрнеста Хемингуэя. Наверное, старик Хэм, как ласково и панибратски называли его ярые поклонники и последователи его таланта, дольше всех продержался на нашем книжном рынке и пожал щедрую жатву.
Он подходил советской идеологии. Хемингуэй переведен весь, даже его неоконченные вещи. Выходил он отдельными книгами, коих у него было около десятка, собрания сочинений тоже издавались многократно и во всех издательствах страны, чтобы не развозить составы с книгами Хэма из Москвы во Владивосток. Хемингуэя переиздавали для финансового благополучия издательств, особенно, провинциальных. Когда объявляли подписку где-нибудь в Душанбе, Ташкенте или Новосибирске, то в течение двух-трех недель собирали миллионы «живых» денег, таковы были тиражи. Советы умели вести книготорговлю, она приносила доход не меньше водки.
Collapse )

Закрытый референт по советской поэзии.

SAM_поэтические анализыц5195

Однажды вечером, февральской зимой 1971 года, В Центральном Доме Литераторов шел очередной праздник.
«Столы все сдвинуты, море разливанное» - сказано позже, но ни юбилей, ни выход книжки тогда не отмечался – просто гулял народ – каждая компашка за своим столиком.

Меня провел в ЦэДээЛ Член Союза Писателей СССР И. Шкл-евкий, и сам Аркадий Семенович Бродский, администратор ЦДЛ, пропустил меня.
Поэтому за ужин в ресторане расплачивался я – из тбилисских денег, заработаных за рулем.
Шк-евкий сразу заказал две бутылки шампанского.
Когда официант Адик принес их, Шкл-евский одну бутылку ту же открыл, другую вручил мне и сказал, указывая рукой мне за спину:
- Вон, отнеси им. Тебе знакомство пригодится.
Я встал, взял бутылку, прошел через весь зал и поставил ее на столик, за которым ужинали Римма Казакова и Инна Кашежева.
С ними я не был тогда знаком, но конечно же тот час узнал их по фотографиям - в журнале «Юность» часто публиковались их стихи.
- От нашего стола Вашему столу - сказал я, поклонился по тифлисской традиции, и поставил шампанское на столик.

- Ты что, блин, сделал? Ты что, блин, совсем е-нулся? – зашипел Шкля-евкий. - Ты куда шампанское поставил?
- А куда же надо было? – я недоуменно оглянулся.
- Вон, вон на тот, на тот стол, блин, стол, за которым Егор сидит! Олух царя небесного! Поди переставь!
- Лучше я еще одну бутылку закажу, - возразил я.
- Суки, они сейчас ее откроют! – Шкл-евский не выдержал, вскочил, перебежал через зал, схватил бутылку и переставил на нужный столик.

Но и Казакова, и Кашежева видели, откуда пришло шампанское, и знали, что я ошибся, и не думали ее открывать.
Когда минут через десять официант Адик принес еще бутылку, я опять отнес ее Казаковой и Кашежевой и сказал: «Это от меня лично Вашему столу».
Римма Казакова улыбнулась.

Лет через семь лет, когда я через кухню ресторана и Пестрый зал пробирался в бильярдную ЦДЛ, тоже зимой, в осенней курточке, Римма Казакова пила кофе в буфете, и со спины, с первого взгляда увидела, что тифлиссикие деньги у бывшего бомбилы давно кончились и окликнула меня:
- Сергей, подработать хочешь?
- Здрасьте, Римма Федоровна! Конечно хочу!
- Завтра часиков в 12-ть зайди ко мне.
- В Большой Союз?!
- Ну да, конечно.
Недавно награжденная Орденом Дружбы народов, работающий Секретарь (Большого) Союза Писателей СССР благосклонно приняла меня.
- У меня к тебе вот какое предложение, - сказала Римма Федоровна, - поудобнее устроилась в кожаном кресле Секретарского кабинета, взглянула со значением через заснеженный скверик на памятник Льву Толстому, и продолжила:
- В Союзе я курирую поэзию, и делаю по ней доклады на Секретариате, да и на писательском Съезде тоже буду делать итоговый доклад .
Мне нужен материал.
Возьми годовые подшивки «Литературки», «Литературной России» проанализируй их, выяви тенденции, продумай замечания и пр. Ты меня понял?
- По количеству подборок или по качеству? –
- Мне нужен анализ живого поэтического процесса. Изучи все публикации вдоль и поперек, и подготовь мне обзор.
Хорошо напишешь - дальше будешь у меня работать
-А какой объем?
- По каждой годовой подшивке страниц 15.
Я задержал дыхание.
Римма Федоровна тут же объявила:
- Получать будешь - как мой референт - триста рублей через кассу.
- За каждый анализ? – не поверил я.
- Да, за каждый.
300 рублей!
Триста рублей!
Это три тонны картошки!
(Картошка стоила тогда 10 копеек килограмм – в ценах нынешней осени по 35 рублей за килограмм, если переводить через картошку - это почти 100 000 рублей – больше трех тысяч долларов!)
Почти пол-тонны манки, которую я всегда ел по утрам!
Ура! Я был спасен!
Раздобыв толстую тетрадь, я отправился в библиотеку и стал изучать и анализировать годовые газетные поэтические подборки.
С левой стороны первой страницы толстой тетради написал разблюдовки:
1. К юбилею автора.
2. К празднику 23 февраля, 8 марта, 1 мая, 7 ноября, Нового Года.
3. С врезкой «Доброго пути».
4. Подборки перед и после совещания молодых литераторов, с врезкой руководителей семинаров по поэзии.
5. К праздникам Союзных республик, поэтические переводы
6. Просто подборки русских поэтов.
7. Краевые подборки русских поэтов.
8. Подборки стихотворных переводов народов РСФСР ( с чувашского,с мордовского, с бурятского и т.д.)
9. Переводы прогрессивных иностранных поэтов.
Сверху разблюдовки были номера с первого по пятьдесят второй – по количеству недель - анализируемые газеты были еженедельными.
Работа закипела.
Поэтические обзоры для Риммы Казаковой http://alikhanov.livejournal.com/75899.html -

Первый поэтический обзор Римма Федоровна попросила принести ей домой.
Она жила в Безбожном переулке в неправдоподобно огромной квартире.
Поэтесса предложила мне чаю.
Мы сидели на кухне:
- Вон, погляди. Похоже, у них сегодня выездное заседание Политбюро, - указала Римма Федоровна.
Я глянул в окно, и обалдел - в доме напротив на балкончике стоял Луис Корвалан!
- Неужели это он? – не поверил я собственным глазам. И невольно пробормотал «Обменяли Корвалана на простого хулигана...»
(Луиса Корвалана тогда выменяли на правозащитника Буковского)
Римма Казакова кивнула, и посмотрела на мою чашку.
Я допил чай, и раскланялся.
У дверей Римма Федоровна мне сказала:
- Слышала недавно твою песню по радио, что-то про библиотеку.
- Да, это моя песня, - с гордой улыбкой подтвердил я.
- А кто композитор?
- Парень деревенский один, из-под Одессы. Способный...
- А телефон не помнишь?
- Ну, как же, это мой соавтор, Игорь Крутой, - и я продиктовал телефон.
- Деньги получишь в конце месяца, – попрощалась со мной Римма Федоровна.
Так я стал закрытым референтом по отечественной поэзии.

С братом Риммы Казаковой - Сашкой, мы многие годы играли в бильярдной ЦДЛ, по дороге в которую меня и остановила тогда Римма Федоровна.
Сашка был махровый алкаш, всегда играл пьяным, но кладка у него была удивительная. Если пошла игра, выиграть у него было невозможно.
Как-то пили мы с ним пиво после бильярдной, и вид у него был совершенно опустившегося человека.
Мне даже жаль стало, что у такой потрясающей сестры весьма неудачный брат.
- Сашка, а ты по жизни что делаешь? – спросил я.
- Пою, - пробурчал Сашка.
- Поешь? В кабаке?
- Я пою на радио, во Втором тон-ателье.
Эта была студия на улице Качалова в Доме Радио, где записывались симфонические оркестры.
Было ясно, что Сашка врет.
- И кем же ты там работаешь?
- Кем, кем... – басом!
- Ну, ты даешь! Спой-ка что нибудь!
И вдруг Сашка как загудит низким басом, да таким, что лампочки в плафоне задрожали.
- Ты впрямь, Шаляпин! – изумился я.
-Да разве Шаляпин умел петь, - махнул рукой Сашка, и пошел еще за пивом.

За усердные, обзорные мои труды Римма Казакова дала мне рекомендацию в Союз Писателей, но прием отложили до следующей книжки - стало быть, на семь лет.
Порекомендовала Римма Федоровна меня еще на одну работу, и я стал закрытым рецензентом грузинской поэзии в комитете по «Госкомпечати» – к концу 80-х годов общее количество переведенных мной с грузинского языка поэтических строк шло уже на десятки тысяч.

Меж тем, пролетели годы.
В перестройку я успел-таки вступить в Союз писателей СССР, который буквально через пару лет разлетелся на пять или шесть мелких Союзов.
Кажется, в году 1997-ом, когда у меня был годовалый сын, пришел я за справкой о том, что по Постановлению Совмина чуть ли ни от 38-го года член Союза писателей имеет льготы по оплате жилплощади – время было тяжелое, и каждая копейка была на счету.
По дороге в отдел Творческих кадров я увидел табличку – «Демократический союз писателей».
Ба! -думаю. Это ж тот самый «Союз писателей», который как раз Римма Федоровна Казакова возглавляет!
И кабинет, вроде, тот же самый.
Дай, думаю, зайду поприветствую ее по старой памяти.
Зашел в кабинет, и действительно увидел Римму Федоровну и очень ей обрадовался:
- Здрасте, - говорю- дорогая Римма Федоровна! Как Вы поживаете?
- Вот, Сергей, ты все еще не отделался от грузинского акцента. А давно пора бы!... – вдруг поморщилась известная поэтесса.
- Да я не к Вам в Союз вступать... я просто так зашел, Вас поприветствовать.
- Ну, ладно, ладно, ступай, – спровадила меня Казакова.

В последний раз довелось мне увидеться с Риммой Федоровной когда ее уже навсегда выгнали из насиженного в двух временах Секретарского кабинета, а единственным телефоном «Демократического союза писателей» стал ее сотовый.
Я стоял в очереди в Сберкассу Российского Авторского общество на Малой Бронной, и вдруг появилась Римма Федоровна Казакова – старушка-старушкой
Она пришла получить деньги за песню «Мадонна», которую когда-то она написала с Игорем Крутым с моей легкой руки.
На счастье, у меня с собой был номер газеты «Информпространство» - там как раз была напечатана подборка ее стихов, да и моя статья о Шопене.
Я подарил ей номер, и пропустил ее вперед в очередь.

Остались переписанные в тетради стихи из советских газетных подборок, которые потом больше нигде не встречались:

Ирэна Сергеева:

И наши имена
Как наши письмена
Из одного истока...
Сильна, но не жестока
Славянская душа
А начертанья слов,
Как очертанья снов -
Суровостью похожи
Судьба сурова тоже,
Да тем и хороша.


Белла Ахмадулина:

Ямщик! Я, что ли, - завсегдатай
Саней?
Скорей! Пора домой, -
В былое. О Булат, солдатик
Родимый, не убитый мой...


Леонид Решетников:

И прост я, не прост ли –
Три жизни сложилось во мне:
До битвы, и после,
И целая жизнь на войне.


Имя советским поэтам – легион...

"Завсегдатай задворок, заворачивая за углы..." Городская лирика - 7-мь стихотворений.

***
Вновь порываем мы с туннелем
И мчим на мост. Все тот же вид -
Октябрь здесь спутаешь с апрелем -
Гараж, завод, труба дымит.

Идет короткая минута,
Сейчас в туннель нырнем опять.
И в это время почему-то
Я никогда не мог читать.

Брошюру, свежую газету
Я просто так в руках держал,
И все смотрел на землю эту,
Смотрел и взглядом провожал.
1979 г.
Перегон "Коломенская -Автозаводская"
Впервые опубликовано - "День поэзии" 1982 год
читать Collapse )

"Пробиться в литературу".

1.

Весной - в начале лета 1968 года я прилетел в Москву "пробиваться в литературу".
В молодежном кафе на улице Горького Булат Окуджава вечерами уже не пел.
Когда я туда пришел, оказалось, что эти его ежевечерние недолгие выступления - как сказала официантка - "пришли товарищи и прекратили".

Хотя я еще в Тбилиси долго намеревался с Булатом Окуджава в этом самом "Молодежном кафе" познакомиться.

Возле памятника Маяковского стихи еще читали, но все кто ни попадя.

Тогда я отнес свои стихи прямо домой к Андрею Вознесенскому.
Самым наглым образом.
Его адрес узнала моя пляжная знакомая москвичка - прямо в будке адресного бюро - такие - особой узнаваемой конструкции будки - тогда стояли в Москве - с накладной надписью литыми буквами "Адресное бюро".
Я помню такую будку на площади Восстания - сейчас Кудринская площадь.

Мой отец пишет о такой же будке.
Его сестра и моя тете Лиза 13 лет назад как раз и обратилась - в такую же будку на Советской площади возле памятника Юрию Долгорукому.

http://www.livejournal.com/update.bml -
"Итак, в 60-х годах моя сестра стала посылать в СССР письменные запросы, которые власти оставляли без внимания. Наконец, отчаявшись получить вразумительный ответ, Лизочка приехала в 1955 году в Москву и подала заявку в адресное бюро — киоски с такими бюро были тогда на всех центральных площадях столицы. Она составила запрос на четырех человек: Александра Яковлевича, маму, Мишу и меня. Мамы не было в живых уже 14 лет, Миша 10 лет назад погиб на фронте, Александр Яковлевич умер 7 лет назад — но Лизочка не знала об этом.
И вдруг в адресном бюро ей дали справку о том, что изо всех ею разыскиваемых родных имеются данные, что ее брат Иван сейчас проживает в гостинице «Ярославская». К тому времени соревнования самбистов уже закончились, я уже отправил команду в Тбилиси, а сам задержался в Москве у Тамары. Лизочка с Зикбертом остановились в гостинице «Центральная», т. е. жили мы менее чем в полукилометре друга от друга.
В «Ярославской» гостинице моей сестре сказали, что Алиханов выбыл.
— Куда?
— Этого иностранцам знать не положено!
Никакими уговорами ей не удалось поколебать бдительности администратора. Лизочка вернулась к себе в «Центральную», обливаясь слезами.
— Что с вами? — спросила ее одна из сотрудниц бюро обслуживания.
Лизочка объяснила ситуацию…
— Я сейчас все улажу, — утешила ее девушка. И тут же по телефону узнала мой тбилисский адрес.
Какой удивительный случай. Какое фантастическое везение. Какое чудесное совпадение! Какое счастье! Спустя 35 лет моя сестра нашла меня!"


Продолжу про свой поэтический поход.

Подъезд в Высотном доме на Котельнической никто не охранял.
Я просто вошел в знаменитую сталинскую высотку, поднялся на лифте, и позвонил в дверь.
Открыла мне Зоя Богуславская.
Я, конечно, тогда с ней знаком не был, и просто протянул ей толстую пачку листов со стихами, напечатанных на машинке.
Представляю себе - как она тогда обалдела!
Она взяла эту пачку, и сказала мне:
- Я покажу их Андрюше. Приходите послезавтра.

Послезавтра, когда я опять позвонил в ту же дверь - Зоя Богуславская открыла ее, и протянула мне ярко красную книгу "Ахиллесово сердце" с дарственной надписью Андрея Вознеснеского! (книга сохранилась - она на даче - фотку размещу).

Но это была не жизненная зацепка - меня просто благородно отфутболили.

Тогда мой троюродный брат Олег Бородин, у которого я тогда жил в коммуналке на адресу улица Люсиновская дом 39
http://alikhanov.livejournal.com/tag/%D0%9E%D0%BB%D0%B5%D0%B3%20%D0%91%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4%D0%B8%D0%BD
решил мне помочь, и стал спрашивать у баскетболистов ЦСКА, ни знает ли кто из игроков, из товарищей по команде, кого-нибудь из известных литераторов.

(Впоследствии, в эту коммуналку на улице Люсиновской - после знатной выпивки в ЦДЛ забрел однажды даже Сергей Дрофенко - тогда зав.отдела поэзии журнала "Юность"! - здесь же в этой коммуналке - неделю-другую спал на раскладушке и Георгий Мазурин в своей последней поездке в Москву, да и сам я спал в этой коммуналке на походном матрасе, и писал стихи на упаковочной ящике месяца три-четыре в совершенно пустой комнате в 1971 году).

Арменак Алачачян, тогда капитан и ЦСКА и сборной СССР по баскетболу, дал моему троюродному брату телефон Элизбара Ананиашвили.
Я позвонил ему - Элизбар Георгиевич, узнав что я из ТБилиси, пригласил меня с Олегом Бородиным к себе домой.
С такой же пачкой стихов я отправился по адресу Красноармейская улица дом 21.

Потом, в последующие годы, встречая Элизбара Георгиевича в ЦДЛ я всегда приветствовал его:
- Здравствуйте Элизбар Георгиевич! Помните меня? - я же ваш крестник!
- Конечно, конечно, очень даже помню! - почти всегда на ходу, а иногда и сидя за буфетным столиком, говорил мне Ананиашвили.

Элизбар Георгиевич Ананиашвили был известен тем, что именно он дал Марине Цветаевой подстрочники Важа Пшавела, когда она, выманенная из Парижа, отказалась переводить стихи товарища Сталина (поэтический псевдоним товарища Сталина - Сосело),
и оказалась в крайне стесненном положении.

Сосело, сочинил еще стишок? -
Цветаева его переведет.
Ведь ей - еще в Париже - невдомек,
Что погибать пришел её черед.

Товарищ Председатель шлет письмо -
Цветаеву погубит негодяй.
Но как-то так получится само,
Что полетит стишок из края в край.

Так зиждилась основа из основ! -
Товарищ Сталин - мы поем твой стих!
Нам для того не нужно даже слов,
Ни русских, ни грузинских - никаких...


Марине Цветаевой тогда тов. Председатель посоветовал снять комнату в Голицино, куда она и поехала, и блестяще справилась там с перепавшей ей от Ананиашвили работой, но эти небольшие гонорары не могли исправить положение бездомной.

Хотя Элизбар Георгиевич ни раз сокрушался и в верхнем - Цветном, и в нижнем - возле биллирдной - буфете, что если бы Марина Цветаева его послушалась и поехала бы в Грузию, то в гостеприимной Грузии она бы стала зарабатывать переводами, и ей бы не пришлось бы ехать в Елабугу...
Но все эти рассуждения уже давно были глубоко сослагательного наклонения.

В Грузию заниматься переводами отправил Элизбар Георгиевич и меня.
Ему это было тем легче сделать, что как раз в Грузию, в Тбилиси, домой, в свой родной город, я из Москвы буквально через пару дней тогда и улетел.
Элизбар Георгиевич Ананиашвили дал мне рекомендательное письмо к Георгию Мазурину-
http://alikhanov.livejournal.com/103306.html

"Мимолетен сентябрь в Туруханском краю..." - 50 избранных стихотворений 1967 -1986 гг.

1.

* * *
Здесь пространные слоги
Стекают с крыш языка,
Оставляя на улицах строчек
Потоки и лужи.
Здесь в окне, иногда,
Зажигается призрачный свет
И ведутся - с магическим смыслом -
Беседы бессмысленных.
Здесь считают, считают
Удары бессонного сердца,
И по загнутым пальцам
Выводятся точные формулы.
Здесь тоскующий мальчик.
Сутулясь, сидит на стуле,
На лице испитом его
Муки смертельной мечты.
А собой не прощенный
Приносит сытым любовью
На подносе стихов
Огрызок своей души.

И все эти странные странности
Отражаются в синих слезах,
Как уродливый, длинный бродяга
В никелях утонченных машин.

1967.
читать
Collapse )

"Нэпман или брат Сталина" - глава из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты"

Глава 6.

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.

"На качелях власти" - с 20- ой минуты о судьбе матери моего отца - моей бабушки Лилли Алихановой-Эгнаташвили

http://tushkan.net/news/na_kacheljakh_vlasti_propavshie_zheny_2011_smotret_film_onlajn/2014-09-15-19736

055
Лилли Алиханова-Эгнаташвили в Заречье - рядом "Кадилак", на котором ее муж возил в Кремль еду, приготовленную ей.
читать Collapse )

" обличать разбойника в суде недостойно мужчины» - Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты"

И тут на пути из Телави в Напареули на нас внезапно напали разбойники с измазанными сажей лицами. Угрожая ружьем, один из них велел отчиму сойти с дрожек и потребовал денег. Видимо, предвидя такое развитие событий, Александр Яковлевич заранее прятал основную сумму под настил, а те, что остались в кармане, он отдал напавшим. Тогда один из разбойников велел ему разуться – хотя на ногах Александра Яковлевича были белые парусиновые туфли. Такое требование оскорбило моего отчима, он попытался апеллировать к разбойничьему кодексу, но разбойнику было не до этикета, видимо у него совсем прохудилась обувь... Когда мы возвратились в Телави, этих грабителей поймали. Возница назвал следователю в числе пострадавших Александра Яковлевича, но мой отчим не стал давать показания, и сказал: «Вот если бы я его встретил, я бы ему показал за то, что он меня заставил разуться. А обличать разбойника в суде недостойно мужчины».

Глава 6

Нэпман или брат Сталина

В своих воспоминаниях Хрущев пишет, что во время застолий у Сталина обычно присутствовал некий «духанщик», который, по его мнению, совершенно не вписывался в круг политических деятелей, приближенных к вождю.
Этот духанщик был мой отчим - Александр Яковлевич Эгнаташвили.
Мне было 9 лет, когда в канун Пасхи открылась дверь, и в нашу квартиру и вошел белый барашек с красным бантом на шее. Как оказалось, это была своеобразная визитная карточка нашего нового соседа.

Александр Яковлевич был высокий, мощный сероглазый красавец лет сорока с волнистыми, уже редеющими волосами, зачесанными назад. Наш сосед мне очень нравился.

033
Дом, в котором происходили эти события.

Я полагаю, что моя 37-летняя мать сразу оценила разницу между безнадежно больным раздражительным мужем и Александром Яковлевичем, который стал явно оказывать ей всевозможные знаки внимания. Впрочем, ее можно было понять: муж — при смерти, нет никакой специальности, чужая сторона (она так и не научилась без явных ошибок говорить по-русски), трое детей 14, 11 и 9 лет, имущество конфисковано.

034
Мой отец был очень удручен сложившимися жизненными обстоятельствами.

Александр же Яковлевич представлял собой образец уверенности, одевался по моде — коверкотовый костюм, брюки бутылочкой, лакированные туфли, крепдешиновые сорочки и расточал аромат дорогого одеколона.
читать Collapse )