Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Статьи опубликованные в газете "Книжное обозрение" в 2001 году.


ЧАСТНОЕ УБИЙСТВО

Трумен Капоте. «Хладнокровное убийство»,
Б.С.Г. – Пресс. НФ «Пушкинская библиотека»
М. 2001. 472 стр. тираж 5000экз.
ISBN – 5-93381- 052 – 5.
Трумен Капоте. «Завтрак у Тиффани»
Б.С.Г. – Пресс. НФ «Пушкинская библиотека»
М. 2001 г. 615 стр. тираж 5000 экз.
ISBN – 5-93381- 052 - 7

Одно из самых проникновенных стихотворений Роберта Фроста начинается строкой: «Чей этот лес? Мне кажется я знаю…». Пафос этого классического американского варианта «Выхожу один я на дорогу» в том, что владелец леса не должен бы видеть ночного всадника, следящим за тем, как его деревья покрываются снегом. Лирик Фрост прислал «телегу» на Трумена Капоте - в то время штатного эссеиста журнала «Нью-Йоркер» - и того отправили на «вольные хлеба». Этот американский толстый журнал платит за рассказ пять тысяч долларов, так что письмишком известного поэта молодой сотрудник действительно был лишен куска хлеба. Чтобы выжить как творческой личности, Капоте стал подыскивать тему, которую можно было бы хорошо продать, прочел газетный репортаж об убийстве на ферме, и затем пять лет работал над романом «Хладнокровное убийство», интервьюируя свидетелей и участников. Этот роман стал один из первых романов «нон фикшен», открыл этот жанр, и принес писателю мировую славу. Подробности громкого уголовного дела прозаик применил в качестве рекламного и продажного аргументов – в романном тексте буквально воссоздан художественный дистилят правды. Капоте хорошо понимал, что авторские права на документальную информацию об этой сельской трагедии, произошедшей в канзанской «глубинке» принадлежали ее непосредственным участникам (точно так же как права на экранизацию кровавых похождений Чикатило были куплены у родственников маньяка). Сохранив в художественном тексте подлинные имена жертв и убийц, Капоте кропотливейшим образом изучал обстоятельства уголовного дела, не только чтобы придать ему художественную достоверность (по тщательности живописания фермерского быта Капоте вполне можно считать махровым «деревенщиком»), но и для того чтобы ничего не перепутать и не быть самому привлеченным к суду. Убийство - как информационное событие - является частной собственностью. Это предстоит теперь понять и нашим отечественным, бывшим товарищам писателям, бережно выращенным сталинской традицией заботы о писателях.
Капоте одним из первых почувствовал, как журналистика оттесняет писателей «в литературу», и нашел свой способ, как выжить писателю - как сохранить всю продаваемую атрибутику бульварного листка, и в то же время сделал текст художественным, и тем самым достичь, что роман продавался достаточно долго. Спустившись с творческого Олимпа к репортажной повседневной сумятице, элитарный, потрясающий эссеист Капоте не оказался в самом конце бойкой очереди, состоящей из неудачников, из рекламных агентов. Творческая судьба Капоте - превосходный пример для наших, застигнутых рынком, бедолаг «деревенщиков» и «производственников». Им больше не придется поучать читательскую аудиторию, как наилучшим образом выращивать озимую пшеницу или производить цемент. В условиях литературного рынка борьба за урожай на страницах романа - между председателем колхоза и алкоголиком -агрономом это никакой не товар. И тому причина вовсе не скрытая цензура – о которой опять толкуют в «нижнем буфете» - а запрет самой жизни. Рынок не делает никакой разницы между потребительскими товарами. Книги - теперь и в России - или покупаются, или нет. И хотя рукопись, точнее дискетку, порой еще можно продать, но весь вопрос в том, как это сделать.
Трумену Капоте, которого Роберт Фрост научил, что автору смотреть на чужой, на зимний лес можно только с оглядкой, удалось продать свои художественные тексты. Четверть века спустя после смерти писателя, два тома его замечательной прозы теперь успешно продаются и у нас.

Сергей Алиханов



СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

Леонид Зорин. «Аукцион».
«Слово/ Slovo»
М. Москва. 2001. 976 стр.
Тираж 3000 экз.
ISBN –85050 –593-8

Четыре – по крайней мере! – излома прошли через нашу жизнь, благодаря которым мы безусловно стали свидетелями и участниками смены исторических эпох. Сменилась социальная формация, произошла информационная революция, поменялось тысячелетие и каждый из нас за протекшее годы разменял и собственный возраст. Очень многих сочинителей эти перемены выбили из седла, точнее - из писательских кресел.
Колоссальный - почти 1000 страниц! - том прозы известного драматурга Леонида Зорина, судя по датам, как раз и написан в последние эсхатологические десятилетия. Однако, несмотря на чрезвычайное разнообразие тем, проза Зорина поражает своей своеобычной, мелодической, и очень скоро узнаваемой интонационной цельностью. Спокойный, порой бесстрастный взгляд писателя, словно зеркальный зрачок цифровой телекамеры, следит и за случайной встречей журналиста с местной жительницей в заштатном областном центре советских времен, и за судьбой сапожника периода пресловутой «перестройки», и за кичливой, невежественной возлебуржуазной тусовкой последних лет.
Невольное, а может и нарочитое сближение с бунинской прозой хочется отметить в рассказе «Визитная карточка». Герой зоринского рассказа, представитель одной из творческих профессий, с раннего утра и в течении дня получает по телефону в своей московской квартире несколько трагических и повторяющих друг друга сообщений: в некоем провинциальном городе умерла некто. Недоумение героя тем сильней, что он никогда в жизни не слышал и ровным счетом ничего не помнит о безвременно ушедшей. Но продолжающиеся и длящиеся искренние соболезнования вдруг воскрешают в памяти героя мимолетную и совершенно ничего для него не значившую встречу - много лет назад в поезде он вручил свою визитную карточку женщине, имя которой узнал только сейчас - после ее смерти. В рассказе Бунина «Визитные карточки» эти карточки хотела заказать случайная пароходная попутчица – и мимолетная любовница - некоего вошедшего в моду писателя. Жалкая и прекрасная, «представительница» разорившегося и исчезающего дворянского сословия когда-то мечтала эти карточки раздавать – но оказалось что некому. Мечта-осколок дворянского благополучия, разметенного от толкучки на Сухаревке до парижской эмиграции…
Нет, Зоринская реминисценция не случайна! Есть связующая нить, прочность которой посильнее всех перемен и катаклизмов – это непрерывное творчество, которое и есть суть писательской профессии. Именно творчество и связует времена, и придает смысл всему нашему бытию.
Привычное место имени драматурга - на театральных афишах. Но теперь взгляд читателя будет отыскивать - и с радостью находить! - имя Леонида Зорина и на своих книжных полках.


Сергей Алиханов



ОБЩЕСТВЕННОЕ ЦЕЛОМУДРИЕ


Михаил Кураев. «Приют теней». М. Центполиграф. 2001. 605 стр.
ISBN 5-227-01519-8

В словарях лагерной фени – в ссылках на литературные источники - вот где впервые встретилось мне имя Михаила Кураева. Очень хотелось прочесть его повесть «Петя по дороге в царствие небесное», да в библиотеках, за срочными поделками, все недосуг было взять номер «Знамени» за 1991 год, где эта повесть впервые была опубликована. А может еще исподволь думалось – раз уж и Шаламов, и Солженицын, и Гинзбург, и Светов с его «Тюрьмой» читаны-перечитаны, может и хватит нам на ближайшие сто, а как бы хотелось, чтобы дал Бог - и на пятьсот лет отойти бы от лагерной тематики, и блатной фени. Ведь давно пора сделать роздых и проявить наконец человечность хотя бы к собственной читательской психике.
Но ни тут то было - стоило редактору предложить мне для рецензирования книгу, которая как раз и открывается знаменитой, доселе неведомой мне повестью, как я жадно на нее набросился. Начало пятидесятых. На Кольском полуострове, возле северного городка Кандалакши в поселке Нива-3 при стройке, как водится, «первой в мире» подземной гидроэлектростанции многочисленные полноразмерные лагеря возле промзон, и редкие лагерьки в тысячу- две тысячи заключенных при возведении жилых микрорайонов. Зеки, урки, и вольняшка-водитель, и «хозяин» – начальник ИТУ, который поручает соглядатаям следить за своей женой, которая давно и безошибочно научилась вычислять сексотов, и на скорую руку совокупляется именно и исключительно с ними, избегая супружеских разоблачений. Короче, все та «Атлантида, что легла на дно». Но художественный гений - именно гений! – осенивший в давние годы Кураева, дает всю эту давно привычную и чуть ли уже не приевшуюся нашему читательскому глазу картину в преломленном сознании и восприятии блаженного, юродивого и самозванного милиционера Пети. С облезлым ментовским жезлом, в самодельной фуражке с красным околышем, бродит безумный Петя по северным дорогам, проложенным между исправительно-трудовыми учреждениями, и раз, а то и два раза в год улучшит минуту, выберет участок трассы, и остановит «Победу» аж самого начальника стройки социализма с еще совершенно нечеловеческим лицом. И всесильнейший из всесильных вдруг останавливается, и начинает оправдывается перед Петей, что, мол, забыл выписать путевой лист, да еще выгоняет из автомобиля сына-подростка, который попенял отцу, что тот выкаблучивается перед дурачком. Фантасмагория! Петя и гибнет потому что сопричислил себя, слился своей восторженной, первозданной душой с беспредельной гебистской властью, воплощенной на бедной северной земле в солдатах охранных гарнизонов. Петю застреливает по ошибке солдат, когда бедный юродивый, сменив милицейскую фуражку на кубанку, пускается в погоню за рванувшими в побег заключенными. (На страницах повести Кураевым создана потрясающая, вдохновеннейшая ода побегу – от «давно усталый раб замыслил я побег», от толстовского побега – до побега вагонного вора, проигравшего в карты чужую жизнь – с одним, единым объединительным мотивом, присущим русской душе).
И вдруг сквозь Петино – нелепое и искаженное виденье мира, вроде бы давно и навсегда исчезнувшего за напластованием оттепелей, и перестроек, возникает совершенно явственная и вполне сегодняшняя картинка - кандидат в депутаты верховного Совета СССР народный артист Николай Черкасов приехал в Ниву-3 на встречу со своим избирателями. Цитата: «Сколько неслыханного сладострастия и неизведанных наслаждений таит в себе встреча с кандидатом в депутаты. Особенно в ту пору, когда общественное целомудрие достигает совершенства, а политика, утратив свое житейское содержание, перестав наконец быть борьбой за власть, обретает черты исключительно поэтические и достигает ужасающей силы». А дальше словно нажал дистанционник и в ящике возникла до боли знакомая мутата: «Сидя в президиуме Николай Черкасов глубоко и сладко задумывался, ни о чем не думая, прислушивался, повернув голову к оратору, ничего не слыша, и поспешно склонялся над блокнотом и делал запись, когда необходимо было зевнуть.» Воистину, стрела, попавшая в цель, летит вечно!
Роман о бытие гомосоветикуса Монтачки составляет половину тома, дает книге поэтическое - до приторности - название, и является коммунальной ретроспективой. Сказано: «Воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не продвинется». Но пушкинское определение не исключает, что литература может двигаться, да и двигается в романе Кураева назад. Поэтому художественная придумка - обитатели коммунальной квартирки вдруг перестали видеть себя в зеркалах - кажется не столько художественным приемом, сколько медицинским фактом. Коммунальное бытование утратило свою литературную актуальность, потому то и лишилось зеркального отображения. Но с другой стороны романные события являются исключительными и в то же время типичными особенностями канувшей социалистической действительности. То, что после занятий любовью надо было выстоять очередь в места общего пользования, как раз и было оригинальным обстоятельством, явно отличавшим нашу жизнь от, так сказать, евросуществования. По сути ничего другого – в течении семидесяти лет - и не было.

Сергей Алиханов



ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ МАСТУРБИРОВАНИЕ

Джон Чивер. Ангел на мосту. Рассказы. Пер. с англ. М. Текст. 2001. 347 стр.
ISBM 5- 7516-9281-1

Ингрид Эдельфельд. Удивительный хамелеон. Рассказы. Пер. со шведского. М. Текст. 2001. 267 с.
ISBN 5 –7516-0269-2


Гор Видал. Майра м Майрон. Романы. Пер. с англ. М. Эксмо-пресс. 2002.
ISBN 5- 04- 008966-Х


Событийная ткань в книгах карманного формата весьма пестра. Тут и лишенная родительских прав богатая вдова, которая праздно проводит жизнь, мелькая на мировых курортах. Тут и стареющий хозяин персонального противоатомного убежища, ключом от которого он расплачивается за интрижку. В богатом, изнывающем от скуки поселке, адюльтер тут же становится известен его жене, и любвеобильный американский патриот оказывается на улице. Быт среднего класса известен Джону Чиверу не понаслышке – по уровню дохода преуспевающий писатель и маляр-подрядчик примерно равны.
Интересны и тонко немотивированны страдания скандинавок в рассказах Ингрид Эдельфельт. Холеные, творчески одаренные женщины, из-за отсутствия реальных жизненных проблем, перемежают бредовые сны с полунаркотической явью, то мечтая «прильнуть к его члену словно к материнской груди», то раскрашивая серебренной аэрозольной краской осины в придорожном лесу. Героини Эдельфельт поступают в достаточной степени нелепо, чтобы читатель невольно переворачивал страничку за страничкой.
А вот и трассексуал «в джунглях Голливуда», который в романе Гора Видала «Майрон» - в мужской ипостаси - ностальгирует среди пустующих декораций по старым фильмам, а в романе «Майра» - уже в ипостаси женской - заставляет до изнеможения мастурбировать насильника - в наказание за неудачную попытку овладеть ею или им.
По подсчету тщательного Набокова классическая литература состоит всего лишь 23 тысячи страниц, но именно отражения в этом всемогущем литературном зеркале генерировали крушение социальных формаций, и мировые катаклизмы и гражданские войны. От всех потрясений прошлого века «позволительно», наконец, и устать, и теперь несколько поостыть под мелко-буржуазным событийным дождичком. Из объектов воздействия «на психику», мы превратились – слава богу! – в рядовых потребителей. Издательская цель ясна – так удовлетворять спрос, чтобы в читательском кармане одна книжка поскорее сменялась бы другой.
Однако коммерческая цель только кажется весьма простой. Заставить «нашего человека» достать из загашника пару червончиков, припасенных на бутылочку пива, и потратить заначку на покупку бульварной книжонки намного сложнее, чем в очередной раз потрясти мировые основы. Тут необходим удачный подбор авторов, броские названия, безошибочное оформление – то есть очень точный маркетинг, характерный для этих книг. Стабильную прибыль приносит только поставленные на конвейер сериалы, выверенные по форматам и по текстовому материалу, обладающему прикладными качествами. Чивер, и Эдельфельд и Гор Видал и глаза перед сном приморят, и отвлекут в вагоне метро от колесного шума - читателю так легко мечтается над их страничками - когда же наконец и нам достанутся «западные заботы», характерные если ни для конца, то хотя бы для середины прошлого века!..
Для современного книжного бизнеса нужны не тысячи «бессмертных» страниц, а миллионы и миллионы энергично и профессионально написанных текстов, объем каждого из которых как раз и рассчитан на карманный формат. Откуда авторам материал черпать? В любом приличном отеле или ухоженном поселке никогда и ничего не происходит, да и не должно происходить – в этом как раз-то и состоит основное требование респектабельности. Кто прожил в любой евростране хотя бы месяц - не даст мне соврать. Поэтому интригующий текст получается только в результате, так сказать, интеллектуального мастурбирования. Ну что же и за этим процессом забавно и даже несколько поучительно наблюдать.

Сергей Алиханов

Записки матери.


Мать в белом платье у родительского дома 1928 год, деревня Мартынцево Тверской области.


Бабушка, мать, отец после войны.


Мать - физкультурница.

Записки матери

Купила мужу меховую шапку - не соболь, но ведь и не князь.

Мои дорогие! Живу я хорошо. Тихо-тихо уходит от меня всякая немощь.

Завтра думаю пойти на базар. Запасы, которые ты мне сделал, истощились. Какие были невзрачные яблоки, а оказались очень вкусными. Лук еще есть. Могу и не пойти. Но хочу купить капусту - говорят, очень все дорого.

Написала письма Клаве и Николаю. Очень скорблю о кончине Бориса Игнатовича.

Дышу, улыбаюсь, делаю зарядку, принимают душ два раза, готовлю обед, езжу на могилку, и только иногда в кулачок поплачу.

Поддерживаю дух и тело как только могу. Только для чего? Ну наверное, хотя бы для того, что я вас очень люблю, и, может статься, понадоблюсь.

Пошла в Ботанический сад узнать - почему скручиваются и желтеют листочки у березок?

Дух наш должен быть высок.

Счастлив будет тот, кто научится преодолевать трудности.

Начни думать с конца - к чему приведет задуманное.

Я не гоню вас, и не держу.

Сожалею, что мало сегодня сделала - стараюсь сделать больше каждый день.

Пожалуйста без меня за меня не решайте. Я хочу заниматься обменом сама.

Невежды пугливы и подозрительны, и особенно боятся людей, которых они не понимают.

Образованность порождает терпимость.

Мы живем потому, что мы разные.

Нищета массы людской казалась великим доходом для страны.

Отчуждение от земли научило только получать, и прятаться за чужую спину.

Народ переделался, теперь его не заставишь работать на земле.

Человек должен владеть собственностью.

Нравственность, самоуважение зиждилось на труде - сколько наработал столько и получишь.

Человек должен быть инициативным, а мы озлоблены.

Началась соколиная охота на людей.

В 30-е годы - в самый страшный период - хозяйственный человек уничтожался и был уничтожен.

Хлеба не будет, если не будет творчества.

День рождения - День памяти моей матери.

IMG_5001

IMG_5003
Надпись матери на обороте фотографии.

***
От зарплаты до зарплаты
Мать копила на духи.
Зряшние не делав траты -
Не терпела чепухи! -

Будущий, а не вчерашний
День вступал в свои права -
Лился из Кремлевской башни
Запах - "Красная Москва"!

Приседания, наклоны -
Физзарядка! - на балкон!
Ставила на подоконник
Удивительный флакон -

Улыбалась ей с рассветом
Вся Советская земля,
И светилась нежным светом
Башня древнего Кремля.
2015

Сегодня матери исполняется 91 год.
Первый ее день рождения без нее - -

http://alikhanov.livejournal.com/28357.html

2011 год -
http://alikhanov.livejournal.com/136341.html
SAM_0114

2012 год -
http://alikhanov.livejournal.com/380979.html


2013 год -
http://alikhanov.livejournal.com/663648.html

2014 год -
http://alikhanov.livejournal.com/901035.html
IMG_3149
Мать тренер группы здоровья.

IMG_3125

С годами понимаешь все лучше - мать воплощала в себя целую эпоху, даже целую цивилизацию - уникальную, уже исчезнувшую советскую цивилизацию, породившую совершенно особенных советских людей -
из письма сестре.

Тая Ларина - в "Новых Известиях".

В минувший четверг, на одной из самых популярных поэтических площадок Москвы —в кафе «Экслибрис», Тая Ларина представила свой новый сборник стихов - «Закон радости».

слайд - шоу


В просодии Таи Лариной и внутренний, и внешний мир вербально воссоздается, воплощаясь в тексты, своеобразными лирическими обращениями, конечно, в первую очередь к самой себе. В концепции постмодернизма личность является содержательным компонентом многих многомерных категорий. Тем удивительней, что в стихах Лариной суть всегда является простой и даже очевидной — когда поэт уже подвел лирический, глубинный смысл в заключительных строчках:
Мы росли, словно трава возле забора,
Выросли и – вот – свернули горы,
Русла рек поворотили вспять,
После нас уж мира не узнать.
После нас – потоп или цунами,
Это всё задумывалось нами –
В мире оставляли мы свой след.
След остался, только мира нет.



видео-фильм


полностью - https://newizv.ru/news/culture/07-03-2020/taya-larina-slova-kak-bednaya-dusha-na-volyu-vyrvatsya-speshat/

"И пока добредешь от причала к жилью, дождь сменяется мокрой метелью..." - стихи о реках.




* * *
Я по тебе уже тоскую, Ангара,
Хотя еще смотрю на струи ледяные,
Прозрачные насквозь, чистейшие в России.
Прощай, я ухожу, мне улетать пора.

Я видел много рек, но всех прекрасней ты.
И ни одной из них не видел я начала,
Лишь ты стремишь свой бег, из-подо льдов Байкала
Бегуньей уходя со стартовой черты... 

Ангара


* * *
Мимолетен сентябрь в Туруханском краю,
Осень длится едва ли неделю,
И пока добредешь от причала к жилью,
Дождь сменяется мокрой метелью.

Приведет к магазину дощатый настил,
Доберусь по грязи до почты.
Каждый домик всем видом своим повторил
И рельеф и неровности почвы.

Никогда не сказать на страницах письма
Этот ветер, что чувствуешь грудью.
Деревянные, низкие эти дома,
Обращенные к небу, к безлюдью...

Енисей .

 
***
Гей, Верещагино! 
Свора голодных собак
Лает в тайгу.
Мы уходим в верховье.
Вот уже отблеск воды слепит глаза мне,
Желтые пятна наплыли на крайние избы,
Осени смутная грусть дымкой восходит…

Все отдаляется - глинистый берег пологий,
Темные срубы, поленницы, лодки,
Сети на кольях, бревна у самой реки…

Долго смотрю, и никто не посмотрит нам вслед.



* * * 
Что же мне на севере, посреди реки,
Снятся телефонные частые звонки?

Я морошку-ягоду собирать бы мог.
Нет - московский, суетный слышу говорок.

С кедров шишки колотом* всю бы ночь сбивал,
Если б поминутно я трубку ни снимал.

Все дела какие-то за семь тысяч верст
Под сияньем пристальным ледовитых звезд

*«Колот» - кувалда с длинной рукоятью

Енисей 


* * *
Там, за неподвижной заводью зеленой,
В сизой дымке времени светится вода.
Там струя стремится к цели отдаленной.
Ряска стала в заводи, не плывет туда.

А над кромкой берега изогнулись ивы,
Солнечные блики по стволам плывут.
Я пришел печальный, а уйду счастливый.
Жаль, что так недолго постоял я тут.

Лама


* * *
Когда туман, явившийся над пашней,
Чуть убыстряет сумерек приход,
Июльский день, почти уже вчерашний,
Еще переполняет небосвод,
И месяц из-за облака встает –

Что может быть прекрасней этих далей! –
Чернеющих опушек островки,
И запах сена, словно дым печалей,
Окрестных сел живые огоньки,
И тусклый блеск темнеющей реки…




* * * 
Все так же радостно и звонко
Здесь Лама чередой запруд.
Течет и облака плывут… 
А волок был когда-то тут,
И невысокая копенка
Все тот же означает труд…

И почему - скажи на милость! -
Неприхотливый человек,
На берегах равнинных рек
Вся жизнь твоя не изменилась
И не изменится вовек?..

Лама


ПОМОРЬЕ

Я не считал за невезенье,
Что задержались мы в Мезене.
Редеют чахлые березки,
Над придорожною травой.
Отлились вековые слезки
Опять слезами да тоской.
Люд распадается на тройки.
Все на суды да на попойки…

Какие бедные края! – 
Над полем стая воронья,
Кресты, заборы да избушки.
Когда бы здесь проехал Пушкин
Он видел тоже бы, что я.
С тех пор, не знаю отчего,
Не изменилось ничего.

Мезень


* * *
Вовсе ни умникам вопреки,
Ни дуракам подстать
В этой избушке у самой реки
Стал он свой век доживать.

Может, и был на подъем тяжел,
И отгулял свое,
Так из деревни и не ушел
Житель последний ее.

Горше, наверно, не может быть
Мысли последней той,
Что никому уж теперь не жить
Здесь, на земле родной.

Мезень 




* * *
Причалы ближних сел, паромы, катера
В ковше порта рядком зимуют уж полгода,
А выходить на Обь все не придет пора,
И надобно еще дождаться ледохода.

Нет паводка и нет, какой-то квелый год.
Вдоль берега полно закраин и промоин,
Но все-таки река не поднимает лед,
И он лежит, тяжел, по-зимнему спокоен.

В последний ржавый борт бьют гулко молотки.
Томится человек у двух времен на стыке.
И корабли свои все красят речники,
А вместо шума льдин 
над Обью галок крики...

Обь


* * *
Нетороплива - от края до края! 
Обь, ты сливаешься с небом Алтая!

Льдины с верховья трещат под обрывом,
И в хороводе плывут молчаливом.

Жизнь закружилась, потом повернулась -
Паводок! - в небо душа потянулась…




ПО ЗИМНИКУ ЧЕРЕЗ ЧУЛЫМ

Все перемены наступают завтра, -
Через Чулым мы медленно бредем,
Но наша жизнь изменится внезапно, 
Хотя земля под снегом, подо льдом.

Мы верим, так сказать, в метаморфозы, -
Что вдруг проснется дремлющий карась.
А впереди шесть месяцев морозы,
Зима, считай, еще не началась.

Но мы не зря же послонялись возле
Зимовий, и пропели там вразброд...
Еще совсем недавно бревна вмерзли,
И на Чулыме нарастает лед.

Затихнет шум пустого разговора,
И нас с тобой сюда не позовут,
Когда весной, чтоб избежать затора
Вот этот зимник на реке взорвут.



Чулым 


* * * 
Была пора отлета. 
И над нами
Косяк за косяком летели гуси,
Казалось, что в сентябрьском небе
Остался только узкий коридор
Над нашим домом, лодкой и рекой.

Как будто мы для них ориентиры.

Мегра. 


* * * 
Игорю Шкляревскому

На сотни верст вокруг ни деревеньки нет,
Но кто-то ходит нашею тропой.
Здесь побывал медведь!
- Ты видишь этот след?
Смотри! - След заполняется водой!

Когда с бревна в ручей я с рюкзаком упал,
И, вынырнув, стал шумно выгребать,
С горящей берестой на помощь ты бежал -
И засмеялся – некого пугать!

Пружинил блеклый мох, гудел привычно гнус.
Дым от костра шел в сторону болот.
Что ж столько лет спустя, я вновь за нас боюсь –
Ведь от Мегры забрал нас вертолет.

Мегра 1986 г.




ПОЛЕСЬЕ

Стараниями псов не разбредалось стадо.
И, не сводя с костра задумчивого взгляда,
Мне толковал пастух, вернее - мыслил вслух,
О том, как дальше быть и что нам делать надо:

- Жить в поле, у реки, в лесу, по крайней мере.
От ветра, от дождя не прятаться за двери.
Тогда исчезнет страх, и людям в их делах
Вновь станут помогать животные и звери.

К нам подбегали две огромные собаки,
И вновь через кусты, болотца, буераки
Они гоняли скот.
Пастух же без забот
Со мною толковал, псам подавая знаки.



* * *
Сухогруз, задевши ил,
Припять перегородил.
Тросы лопаются.
В плес
Наползает баржи нос.
Речникам придется тяжко, 
Хоть всего одна промашка -
Ход прервался судовой,
И гудки по-над рекой…

Припять 


ЛЁН ЛЕЖИТ

Солнце согреет, ветер остудит.
Тучи со всех сторон.
Лен полежит - и трудов с ним убудет, -
Росы истреплют лен.

Лен здесь по-прежнему в силе и в славе.
И рушником зимой  
Вытрусь - увижу: лежит по отаве
Лен золотой!

Припять 



РЕЧНАЯ СТОЯНКА 

Тоне Аксеновой

Мы с тобой заявились только к шапочному разбору.
А тогда нам казалось, бездомникам иногородним,
Что вот-вот под напором высокая насыпь прорвется
И мы примем участьеи в празднике и в карнавале,
На который пускают людей по московской прописке.
И решила ты музою стать – я бессмертным поэтом.
Но четырнадцать лет пролетело, и осень пришла
В эти чахлые рощицы вдоль обмелевшей реки
Где живем мы в палатках по разным ее берегам.
Ты осталась такой же - лишь издали надо всмотреться,
Вдоль реки ты проходишь и грацией полнишь пространство.
Лишь Москва не следит с любопытством,
от ужаса жмурясь,
Чьей ты станешь женой, откачают тебя или нет.
Сколько строчек прекрасных тебе, так сказать, посвятили.
Я теперь понимаю – отделались просто стихами,
Оставляя тебя ночевать за порогом судьбы.

Я там тоже шустрил – мне доверили «Волгу» с фургоном,
Эту белую «Волгу» купили тогда на валюту
Что тогда, не скупясь, выдавали блестящим поэтам
В Мичигане, В Техасе на рок и на поп вечерах.
И я с гордостью слушал в ночи – именами без отчеств
Все тревожился воздух в просторном салоне машины.
Я три дня покатался по светлым московским проспектам,
И хозяин загнал ее на толкучке.

Припять 




СЕВЕРНЫЙ СОНЕТ

Здесь берег изогнулся, как подкова.
И Сояна стоит на берегу.
Нет, не увижу я нигде такого!
За то, что видел - я навек в долгу.
Здесь больше полугода все в снегу.
Зима долга, морозна и сурова.
Дороги все уходят здесь в тайгу,
И все они ведут в деревню снова.

А летом и спокойна, и добра,
Как небеса, зовет в себя природа.
И длятся дни с утра и до утра.
Живут в деревне в основном три рода -

Нечаевых, Крапивиных, Белых,
И, кажется - земля стоит на них.

Сояна



ПОМОР

В море - в страхе труд, на реке - в страстях,
Помогать зовут, путаться в снастях.

Подошел помор, дернул бечеву.
Долгий разговор начал ввечеру.

«- Эх, прошла пора, стало не с руки».
И сквозь дым костра смотрит вдоль реки.

«- Сделал все, что смог, стал я слаб, и стар».
Слушает порог, разгребает жар.

«- Было столько дел, да прошли они».
Против ветра сел с дымной стороны. 

Сояна



КАНОИСТ - ОДИНОЧНИК 

По сетке Олимпийских баз
Идет за сбором сбор.
Прибалтика, затем Кавказ -
Работа на измор.

Здесь не бывает чересчур,
Хоть воздух ловишь ртом.
Из Кяярику в Мингечаур,
И Гали - на потом.

Водохранилищ поперек,
С веслом наперевес,
Он словно сам рождает ток
Турбин ИнгуриГЭС.

На суше очень неуклюж,
Сутулится, молчит,
Таскает штангу, входит в душ,
Питается и спит.

А утром снова раньше птиц,
Нелепый рукокрыл,
Касаясь кистью половиц,
Пошел, потом поплыл.

И вновь – как двадцать лет подряд! -
Он вложится в успех,
И к финишу больших регат
Придет быстрее всех

Стартует по шестой воде
Великий чемпион.
В честь той, которой нет нигде,
Обгонит время он...

В реляциях газетный лист,
Стреляет пулемет.
А одиночник-каноист
Гребет, гребет, гребет...

Ингури

* * *
Здесь Нерис и Неман сливаются…
Холод,
И ветрено, как в оперении птиц, 
Летящих на север...
От шумных столиц
Вернулся я в тихий готический город.

Мое возвращение так мимолетно,
Как будто я птицей мелькнул перелетной,
Увидел костел над слиянием рек…
И только в отличье от птицы летящей,
Мне жаль этот миг, от меня уходящий -
Как ветер, я чувствую времени бег.

Неман 1975 г.


* * * 
Завсегдатай задворок, заворачивая за углы
Я в любых городах находил переулки такие
Где запах олифы, и визг циркулярной пилы,
Где товарные склады и ремесленные мастерские.

И со сторожем я заводил разговор не пустой
А настырно просил его жизни открыть подоплеку.
А сторож молчал – он смотрел на огонь зимой,
А летом – на реку, протекающую неподалеку.

Я сшивал бытия разноцветные лоскутки,
Радовался, что душа накопит простора.
А потом оказалось - можно лишь посидеть у реки,
И нельзя передать ни журчания ни разговора.

Обь 




* * * 
И все-таки пришлось покинуть Питер,
Действительно уже не Ленинград, -
О Вас он безразлично ноги вытер
Своим ничтожным уровнем зарплат.

А женственность – последнее оружье,
К тому же ум все светиться в глазах.
А безотцовщина переросла в безмужье,
И мать, и дочь остались на руках.

В Москву, в Москву! – где жизнь еще фурычит,
И «на чужой манер» еще родит,
И где фирмач Вам с бодуна не тычет,
И в вырез заглянуть не норовит.

В ночь пятницы на светлую субботу,
Вокзальную пронзая канитель,
Домой Вы мчитесь, словно на работу,
Все пятьдесят безвылазных недель.

На Стрелку, на трамвае, рано-рано,
С гостинцами, съестным спешите Вы,
Не замечая падших истуканов,
Колонн и львов, сидящих у Невы.
Нева





* * *
Промелькнула, пропадая,
Под мостом речушка «Яя».

Глубока ли, широка
Льдом покрытая река?  

Стану наледь соскребать -
Нет, сквозь снег не увидать.

Стало смыслом бытия
Доказать что я - есть я.

Самоутвержденья дар,
Словно надпись в свете фар -

Промелькнет во тьме ночной...
Ты есть ты, и Бог с тобой.

«Яя» - 


* * * 
Стоит во льдах река, как под венцом невеста,
Снежок фаты летит, а таинство идет –
Безмолвная река, вспухает, словно тесто,
Над руслом - что есть сил! - приподнимая лед.

И наступает час, который был обещан
При сотворении - сейчас наверняка
Сквозь зимний циферблат пролягут стрелки трещин,
Роженицей надежд загомонит река. 
Иртышь



* * *

Блестит канал Иртыш-Караганда.
Пока давнишний спор идет без толку,
Здесь повернули реку втихомолку,
И потекла безмолвная вода.

Еще остались силы у реки,
Но гибнет пойма, рыбы нет в помине,
И всплыли из песков солончаки
Там, где канал уходит вглубь пустыни.


Не старится живущий у воды,
Река все возрождает в человеке.
Но знаком наступающей беды, - 
Быстрей людей стареют сами реки.

Иртышь



* * *

Сосны, пришедшие к берегу Волги…
Корни их волжскою влагой наволгли.
Вязкую глину размыла вода.
Ох, как не хочется пасть исполину –
Он обопрется о водную спину
Всеми ветвями – и рухнет туда!

Волга несет его, словно не смыла,
А зашептала и уговорила
Берег сосновый сменить на иной.
Тихо на Волге. 
Не шелохнутся 
Чуткие сосны…
А силы мятутся
Силы подспудные глади речной!

Волга 


НА ВЫСОКОМ БЕРГУ
Песня

Городок наш разделяет река.
Очень разные ее берега –
Я живу на одном,
ну а ты - на другом –
На высоком берегу, на крутом.

Весна какая выдалась,
Какие дни настали!
На что же ты обиделась,
Зачем же мы расстались?

Листья палые река пронесет,
А потом по ней пройдет ледоход.
Снова в чистой реке
отразится твой дом
На высоко берегу, на крутом.

Все цветы в саду своем оборву
На пароме я к тебе поплыву.
И с тобою вдвоем 
мы всю жизнь проживем
На высоком берегу на крутом.

Волга г. Тутаев – Москва 

* * *
Сад ботанический, тифлисский,
Осенний, сумрачный, пустой,
Мои черновики, записки
По-прежнему полны тобой.

Виденьем цветников пустынных,
Аллей и мостиков старинных,
Водоотводного ручья,
Бегу под звон потоков пенных,
И осеняет сонм вселенных
Тебя, любимая моя.

Ты помнишь ли мое стремленье
Парить над осенью вдвоем?
Быть может, тусклый водоем
Теней летящих отраженье
Еще таинственно хранит,
Но золотистый лист летит
И гладь зеркальную рябит...

Диковинные спят растенья,
И терпкий воздух запустенья,
И запахи небытия,
И горной речки крик гортанный -
Давно размыла след желанный
Ее тяжелая струя.

Дабаханка 


АРКА
1.
В песчанике промыта пойма,
И весел водяной поток.
В объятья скал еще не пойман,
Он будет пойман в них потом -
Когда весенний, полноводный
Он возмужает наконец,
И попадет струей свободной
В объятья каменных колец.


2.

Угрюма каменная пойма,
Но весел дикий смех ручья.
Он скалами едва не пойман,
Но, извиваясь, как змея,
Юля и прыгая меж скал,
Ручей лазейку отыскал.

Моста изогнутая арка
Из темных, плоских кирпичей.
Когда здесь в полдень очень жарко,
Люблю я посидеть под ней.
Здесь никогда не прозвучит
Ни скрип колес, ни стук копыт.

Сперва крута, потом полога,
Из города сюда идет,
Но здесь кончается дорога,
И бесполезен древний свод.
Есть лишь один из берегов -
Другой ушел на сто шагов.

Что это? - след каменоломни,
Иль берег паводки свели,
Иль Божий знак: живи и помни
И шум воды, и зной земли.

День рождения - День памяти моей бабушки Анны Васильевны Горемычной - 124 года.




Анна Васильевна и Сергей Иванович Горемычкины в Кимрах.





С дочерью Шурой и ее школьной подругой Верой Волошиной. Надпись на обороте "Мама, Вера Волошина и я Шура Горемычкина. Помню . Стадион в Кусково 1937 год." Дарья Верясова считает, что это фотография 1938 года.







Подтверждение о том что моя бабушка работало на заводе "Фрезер" до его эвакуации - для получения пенсии. Пенсию не дали.


Со мной - внуком

"Там патины ажур и блеск неверный фальшивым подновляли серебром..."



***
Свидетельство исчезнувших ремесел -
На медном блюде олова следы.
На шкаф когда-то я его забросил,
Достал, и вспомнил темные ряды

Лудильщиков...
Тяжелый запах серный
На задымленном рынке городском -
Там патины ажур и блеск неверный
Фальшивым подновляли серебром.

И взглядами нас провожали люди,
Сжимая дохрущевские рубли.
А солнце так сияло в этом блюде,
Когда с отцом мы по базару шли..