Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

"Я люблю тебя, словно лечу в березняк..."


***
На разных мы брегах родного языка,
И разделяет нас великая река.

Сумею одолеть едва-едва на треть.
Я буду на тебя издалека смотреть.

И буду говорить, твердить, как пономарь,
Какие-то слова, что говорились встарь.



* * *
Ты сам свой высший суд.
А.С. Пушкин

Вновь сам свои стихи ты судишь беспристрастно
И видишь, что они написаны прекрасно.

Но все же никогда не забывай о том,
Что судишь ты себя не пушкинским судом.

Хотя в твоей душе восторг и торжество -
Твой суд не превзошел таланта твоего.

* * *
Я люблю тебя, словно лечу в березняк.
Воздух держит меня, а под сердцем сквозняк.

Так уже не бывает, я знаю, но все ж
Я люблю...
Это больше, чем правда и ложь.


* * *
Не получилось - и не надо.
И неудача есть награда
За то, что верил, долго ждал,
За то, что духом не упал.
Оправишься ты от удара.
Лишь неопределенность - кара.


* * *
За всех несчастливых в любви
Мы говорим слова свои.

За грешных, брошенных, за всех
Пусть льется твой счастливый смех.

Все то, что прожито сейчас -
За нас, за нас с тобой, за нас...

Лекции



Много лет я выступал и от общества "Знание" -
Вот список тем

1. Молодежный язык как форма свободы. Язык музыкальной тусовки,
сексуальный сленг, внедрение блатной фени в молодежный сленг, проникновение ущербных языковых форм в официальный язык - рекламы, газет и телевидения. Постсоветский молодежный жаргон как отображение изменений в обществе. Местные, районные и другие языковые ареалы.

2. Переводчики - жертвы и халтурщики, ремесленники и
плагиаторы. Переводческая эпоха советской литературы - переводы «братских литератур», как толчок к развитию всей переводческой литературы. Анализ «Строф века-2» - уникальной антологии переводной поэзии. Несуществующие поэты и их переводчики. На основании собственных статей и переводческой деятельности.

3. Песни - тексты песен и подтекстовки.
Законы песенной драматургии. Кто и сколько платит за песни - кто «заказывает и заказывал» музыку.
Текстовики и их судьбы. Авторское право и судьба авторов песен в СССР и в России. Количество музыкальных звукозаписывающих студий и качество песен. . Худсоветы и рынок в качестве худсовета. Язык песен - искусство повтора. Шлягеры, шлягворды и их создание. Собственные песни - загадка шлягеров. Пираты и объем краж музыкальной продукции. Нелегальные концерты - налоги и песни.
14 лекций

4. Русская поэтическая антология 20 века - эссе о поэтах и избранные стихи.
40 авторов - Бунин, Блок, Маяковский, Есенин, Мартынов, Цветаева, Ахматова, Бродский и др.
На базе антологии, созданной для издательства «Урду маркас»

5. Роман Сергея Алиханова «Гон» как отображение общественных перемен в России за последнее двадцать лет.

6. Поэзия и политика. Подборки в толстых журналах и книги стихов. Поэзия как служение, и как способ жизненного преуспевания.
Как пробиться «в поэты», и как остаться в поэзии. От поэзии к прозе и обратно.

7. Роман Юлии Латыниной «Охота на изюбря» - дележка собственности как способ «построения капитализма». . Перестройка сделавшая «теневиков» бизнесменами.

8. Возникновения буржуазии без капитализма. Заповеди Франклина и российский капитализм.

9. Формы и пути построения современного капитализма в России. Ортодоксальная церковь и закрытость российского общества. Противоречие между налоговыми законами и внутренним духовным складом.

10. Борьба с привилегиями, как борьба против временного характера привилегий. Формы накопления первоначального капитала. Зачеты, торговля государственными долгами, банковские аферы, частные и государственные «пирамиды». Экономическая необразованность и юридическая беззащитность общества

11. Литература как товар. Макулатура и чтение в метро, как способ «отключки». Подмена основной задачи литературы как общественного самосознания, на бумажную походную листаемую «телезаставку». Выбор литературного пути и судьба писателей. Переделкинская среда как флуктуация поэтической среды - аналогия с Лицеем и с пушкинской поэтической эпохой ( на материале критических статей).

12. Телеписатели, телекритики, абзацное мышление. Пути развития телелитературы и возможности сохранения традиционной книжной культуры. Сетевые авторы. Знание и информация. Оперативность подачи информации, как способ управления массовым сознанием. Средства массовой информации как придатки нефтяных и газовых империй. Гонорары и зарплаты - короткие поводки для творческой интеллигенции.

13. Интонация русской прозы. Салтыков-Щедрин и Платонов - новый Экклезиаст прочитанный христианскими глазами. Ирония как сохранение смысла. Непереводимость - свойство русской литературы.

14. Творчество А.И. Солженицина. От Архипелага «Гулага» до книги «Россия в обвале». Расширительный словарь Солженицина - подвижнический подвиг. Солженицин и Бродский - статья в «Новом мире».

15. Роман Сергея Алиханова «Оленька, Живчик и туз» (журнал «Континеет 109» - комическая трагедия. «Место» женщины в русском бизнесе. Столкновение языковых форм, как способ развития сюжета. Обогащение из ничего - как российский менталитет. Взаимосвязь жадности и зависти с утратой интереса к космосу, к авиации, к чистой науке.
Холодная и информационная война. Крушение второго мира и мистические настроения общества.

16. Бухаринский процесс и его современные отзвуки. (На материале изданной книги «Судебный отчет» и газетных статей, посвященных выходу этой книги. «Независимая газета» - 3 статьи, «Общая газета» - 2 статьи. «Московская правда», и др.

"Судьба к шутам немилосердна - им не положена она..." - римская лирика.



РИМСКАЯ ЛИРИКА

* * *
Доступен был и не заносчив,
Не раб, но и не господин -
Вольноотпущенник, доносчик,
Он сделался необходим.
Неслышно шастал по хоромам,
Чтоб на ушко потом шептать.
С патроном рядом похоронен -
За Летой слухи собирать...


4417194857_0f1bb916b1_o

ФОРНАРИНА

С подмастерьем по Фарнезе
Шел однажды Рафаэль,
И, участвуя в ликбезе,
Он имел благую цель:

Он искал лицо Психеи,
Чтоб на все бы времена -
Встретил ты ее в музее:
Сразу видишь – вот она.

Тут навстречу – Форнарина!
Папа – местный хлебопек.
И пошла писать картина,
И пустилась наутек!

Было – ваше, стало – наше, -
Кто же в Риме без греха! -
Дал он золота папаше
За невесту пастуха.

Форнарина же не дура –
Подцепила дурака,
Подвернулась ей халтура
На грядущие века:

Если удовлетворенный
Плотский пыл маэстро сник -
Значит одухотворенный
Явится Мадонны лик.

Изумительные плечи,
Крылья ангела оплечь.
Вовсе нет противоречья
В трепетанье губ и свеч!

Заглушен любовный лепет
Бормотанием молитв,
Пусть не страсть, а только трепет,
Как свеча во тьме, горит...

читать Collapse )

"Но мы то помним, что любовь груба..." - ранняя лирика






***
Ты подвернула ногу -
Дорожки чистый лед!
Все это - слава Богу! -
До свадьбы заживет.

Тем более, что свадьбы
Не будет никогда.
Тебя поцеловать бы -
Да канули года...



***
За всех несчастливых в любви
Мы говорим слова свои.

За грешных, брошенных - за всех,
Пусть льется твой счастливый смех.

Все то, что прожито сейчас -
За нас, за нас с тобой, за нас.


***
Ты ни о чем не спрашивай меня -
Не помню я, но все-таки печалюсь,
О том, что дни другие отличались
От этого пленительного дня.

Все то, что называется судьбой -
Хождение по комнатам, и служба,
Родня и неудавшаяся дружба
Узнаются потом, само собой...

* * *
Через всю Москву, а дальше поездом
Будешь добираться ты одна.
И в пустом вагоне будет боязно,
А вокруг мороз, метель, зима.

И тропинкой серой и глубокою
От платформы в сторону пойдешь.
Жизнью терпеливой, одинокою
Скромно и с достоинством живешь.

У тебя есть правильные принципы,
Чудные, как звездный небосвод.
Но населена земля не принцами,
А как раз совсем наоборот.

Может быть, и вправду ты счастливая,
И несчастна эта, что с мной,
Вся в огнях мелькающих, красивая,
Едет на такси ко мне домой...


* * *
Наш разговор беспечен и небрежен, -
Мы оба согласились - не судьба,
И поцелуй неизъяснимо нежен...
Но мы то помним, что любовь груба.


***
"Ты не замечал меня месяцев шесть,
И вот я задумала страшную месть:

Тебя приучу к поцелуем моим,
Ты скоро поверишь, что мною любим.

Как только ты влюбишься нежно в меня -
Я брошу, уйду и забуду тебя!"

***
С Анной всех я забываю,
И не помню ничего.
Парня, парня одного
Анне я напоминаю.
Так она его любила,
Что и на меня хватило.


***
Ты красива, ты желанна,
Заслони мне солнце, Анна.
Увлеки судьбой своей,
Хлеб нарежь и чай согрей.

АФРИКАНСКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

Как в Африке жарко! Душна и нага,
Укрытая от комаров балдахином,
Ты спишь, и дыхание пахнет хинином.
Бесшумно войдет темнокожий слуга.

Ты веришь - все не разуверилась ты! -
Что у человека есть предназначенье.
Слуга, напрягая кошачее зренье,
В предутренней тьме поменяет цветы.


***
Ресторанная удаль нахлынет,
И покажется - нас не покинет,
Ни удача, ни смех, ни любовь!
Вижу все, и смотрю я, как в воду -
Сохраню и тебя, и свободу -
След на скатерти сине-лилов...


***
Как водная гладь, кожа светится плеч -
Звериную жажду легко подстеречь.
Как звери спускаются на водопой,
Так я эту ночь упиваюсь тобой.
О вечная жажда - все сделать своим! -
А после развеется выстрелов дым...


***
Нам было некуда идти,
А время было без пяти
То двенадцать, то ли три - давно светало.
Хоть ночи белые прошли,
Но тополя не отцвели,
И зелень скверов белым пухом заметало.
Мы потеряли с миром связь,
И были счастливы, смеясь,
Бродя по сумрачным проспектам Петрограда.
Ах, счастье видимо смешно,
Но все же было нам оно
Дано недолго, ну а дольше - разве надо?..


БЕССМЕРТНАЯ ПРИЧЕСКА

Причина всех напастей,
Скандалов и расстройств,
Необычайный мастер
Покинет свой Роллс-Ройс.

Всем не хватает лоска -
Ах, очередь прикинь -
Вдоль дома, вкруг киоска
Цепочка герцогинь.

И слышен ропот бунта
На мрачных площадях -
Ведь стоит тридцать фунтов
Великих ножниц взмах!

А ты рукой подростка
Откинешь локон с глаз, -
И возникает враз
Бессмертная прическа

РИМСКАЯ ЛИРИКА в Альманахе "Курлычник"


Огромное спасибо Людмиле Чеботаревой
https://web.facebook.com/ludmilla.chebotarev/posts/1835128553312451
за прекраснейшую подборку в ее Альманахе "Курлычник" .
Спасибо друзьям
дорогой Лидии Григорьевой https://web.facebook.com/profile.php?id=100004378629198
и
Борису Фабриканту https://web.facebook.com/profile.php?id=100006501018118
за фотографии страниц с моими стихами!

РИМСКАЯ ЛИРИКА

* * *
Доступен был и не заносчив,
Не раб, но и не господин -
Вольноотпущенник, доносчик,
Он сделался необходим.

Неслышно шастал по хоромам,
Чтоб на ушко потом шептать.
С патроном рядом похоронен -
За Летой слухи собирать…


ДЕБРЯНСК

Е.К.

Не разгадать секрет
Крылатости убогой -
Смотреть нас на просвет
Аж в Рим отъехал Гоголь,

Вослед — с частицей «не»
Врозь полетим и слитно,
И будем мы во тьме
Светиться самобытно.

Что Рим? Концы свести б -
Зарплата, как заплата.
Смотреть и слушать Тибр
Для нас дороговато.

Дождемся мартобря
В декабрьские потери,
И в ночь поедем в Брянск -
В сей град от слова "дебри".

АВГУРЫ

Мы все полны сакральных знаний,
Но Форум - грудою руин,
И государственных гаданий
Нам не оплачивает Рим.

Но все равно, слегка понуры,
Мы продолжаем заседать -
Не станем, мудрые авгуры,
Свою никчемность признавать.

Ведь предъугадавал гаруспик
Путь легионов средь пустынь,
Тесниной перевалов узких,
За Альпы двигалась латынь!


УТРОМ В МИЛАНЕ

На вокзале, построенном Дуче,
Обустроены люди, как лучше -
Надувной приминают матрац.
Жизнь проходит не так уж и плохо,
Ведь для тех, кто ошибся эпохой,
Все равно, где ютиться сейчас.

Так хотелось не в прошлой родиться -
В позапрошлой, чтоб силой гордиться,
И во снах, в привокзальную рань -
Ни позор сталинградских дивизий,
А триумф легионов, с провинций
Собирающих славную дань!

И презренные эти палатки
Снова в лагерном станут порядке -
Звук рожка, как орел, распростерт.
И бомжи, словно Рима солдаты,
Вновь на шутку царя Митридата
Рассмеются ударом когорт!


* * *
В мельканье лиц непостижимом,
Сойдя с дорог, ведущих в Рим,
Борцы бесстрашные с режимом
Исчезли сразу вслед за ним.

Так правотой они светились,
Что гусениц взнесенный вал,
Когда они под танк ложились
Над их телами застывал.

А шлемофон гудел не слабо,
Чтобы давить, не тормозя.
Интеллигенция, как баба
Себе купила порося.

Попятилась, прошла эпоха
И лагерей, и трудодней.
И тут же с сердцем стало плохо,
И поспешили вслед за ней..


***
Колонны, что обрушил Герострат,
Опорой кладки в толще стен стоят, -
Айя-Софии возвышая купол.

В Константинополь, обделив Эфес,
Имперский соблюдая интерес,
Порфир зеленый, как китайских кукол,

Как обелиски из Египта в Рим,
Как зеков в Магадан, в морозный дым,
Триремами, и в трюм - всегда вповалку:

Логистика для Клио не важна,
И по морю нас все везет она, -
Ни денег, ни столетий ей не жалко...






Устаревшие реалии



* * *
Живу урывками. То от чего-то спрячусь,
То снова появлюсь среди людей.
В нарядах на разгрузку овощей
И в списках на парад я все же значусь.

Я все же есть. И от меня скажите
Поклон отцу, поехав в те края.
У агитпунктов школ и общежитий
Встречается фамилия моя.

Когда подборку открывал в журнале –
Какой восторг охватывал меня!
Как ликовал, как радовался я!
Но все мои успехи миновали.

Нет ни списков на парад, ни сезонных принудительных работ на овощебазах.

читать


ПАСТОРАЛЬ

Жить люблю я среди вас
И не для отвода глаз
Заниматься вместе с вами
Только общими делами.
Есть у нас гитара, мяч,
Песня весело поется.
Никогда нас не коснется
Отрезвленье неудач.

Хлеб, парное молоко.
Как трудиться здесь легко –
Выбрать здесь для нас сумели
Достижимые лишь цели.
Жизни радуюсь, живу
И печали я не знаю.
Нашей цели достигаю,
Скашивая всю траву.
Дни идут, какие дни!
И конец любой стерни –
Воплощение успеха,
Славы, солнечного смеха.

Лебеду и молочай
Я выпалывал из грядки.
Жизнь моя была в порядке,
Радость была через край.

Но достигнутая цель
Грань событий знаменует.
Через несколько недель
Единение минует,
Общности уходит хмель.
Вижу вновь: вот я - вот он.
Общий только небосклон.
Я опять один.


Как прежде,
Доверяюсь я надежде,
Но не жду я ничего,
Ощущаю дней тревожность,
Принимаю невозможность
И несбывчивость всего.

Принудработа чиновников в совхозах - во время которой написано это стихотворение - отменена.




ТИФЛИССКИЕ ЮВЕЛИРЫ

Когда клиентов ждут худые ювелиры
Брильянты их гнетут по этой жизни сирой,
Без оформления лежащие в столах.
Тогда они идут в хинкальную, в пивную,
И там они клянут судьбу свою шальную, -
Под богом им ходить – есть риск во все делах.

Средь шумных продавцов, средь спекулянтов грузных,
Средь помидорных гор, среди холмов арбузных
На темных лицах их тревоги скрытой тень.
О, золото, когда ж ты в деньги обратишься,
О этот вечный страх, когда ты прекратишься,
Клиенты, где же вы?! Какой опасный день!

Я перстень закажу с таинственной печаткой,
Из мастерской пойду с опасливой оглядкой:
Кто соглядатай здесь? - смотрю я невзначай.
О, золото! Своей безумной, страшной власти
Нас не лишай, и как ты нам дало напасти,
Как ты дало нам страх, так нам свободу дай!

Золото - особенно "на металлических счетах" - сейчас можно покупать и продавать даже через "он лайн" банк. Мой сокурсник, который мне и сделал этот перстень, затянул с оформлением "золотого лома" и за пару-другую грамм золотых опилок в рабочем столе, обнаруженных при внезапной ревизии-проверке, получил реальных срок.



* * *
Иногородний и невыездной,
Давно пленен каким-то странным пленом,
Читаю, что меня ноябрьский пленум
Вновь одарил свободой неземной.

Благодарю дарителей свобод
За словеса, рожденные в собранье.
Они теперь стучат в моем сознанье,
Как шаг солдатский в каземата свод.

В первый раз за границу я выехал в 41 год - даже работая в Спорткомитете СССР, был невыездным, так как однажды просрочил оплату комсомольских взносов, и "характеристику на выезд" мне не подписал "секретарь комсомольской организации" и следом и "парторганизации"




* * *
Иосифу Бродскому
Западный полюс словесности русской
Под небывалой сегодня нагрузкой –
Стонут широты, как провода.
Сил направленье: оттуда - сюда.

Ваша тоска обогнет океаны,
Ваши печали здесь нам желанны,
Как кислорода тайный глоток,
Гальванизирующие, как ток
1977 г.

Хранение стихов Иосифа Бродского было уголовным преступлением. Я читал и переписывал их у Евгения Рейна, когда он жил на Куусинена, а я был его соседом - жил возле ресторана "Серебряный бор".


* * *
Нет и не будет свободных мест –
Занято все - и внутри и окрест.

Двери закрыты. На много веков
Список составлен очередников.

Но сократится в инстанции квота,
Значит, из списка выпадет кто-то.

Может быть, вовсе отменят его.
Может, не будет вообще ничего.

Никаких "очередников" - особенно на автомобили - сейчас нет (я стоял в очереди на "Жигули" четыре года, но так и не дождался - очередь не подошла - и по знакомству купил "жигуль" у "второго секретаря Большого Союза" - бывшего инструктора Краснопресненского райкома,
которого "бросили на места" - то есть послали непосредственно работать в организацию, которую он и так курировал по территориальному принципу, будучи номенклатурным работником).
Все эта иерархия тоже полный атавизм.


* * *
В сумятицу свою вношу я лепту.
Очищу апельсин, подам пальто,
Перекручу магнитофона ленту –
Опять не то.

Мелодий нет - остались только ритмы.
Так нет судьбы, есть гости и звонки,
Шаги, движенья губ, жужжанье бритвы,
Шум улицы, пожатие руки.

Технические реалии устаревают прежде всего -ленточных магнитофонов давно нет.




* * *
В ресторанчике шепоты, хрипы,
Аромат уголовной травы.
Человечики звездные – хиппи
На окраине режимной Москвы.

Это первые капли потопа.
Этих маленьких, жалких людей
Занесло сквознячком из Европы
И уже за замазать щелей.


Звездные человечики – хиппи - устарели. Значит, так же устареют "эмо", "готы" и пр.




* * *
Возьму я профсоюзную нагрузку,
Но все-таки останусь налегке.
Я говорю сегодня ни на русском,
Но новом аппаратном языке.
А мой язык становится латынью.
Он умирает, и, прощаясь с ним,
Сознание свое располовиню
И сохраню ненужную святыню,
Как сохранил свои догматы Рим.

Вряд ли сейчас кому-то поручают на работе "Профсоюзную нагрузку"

* * *
Черноморских вытрезвителей телефонные номера
Записаны в книжке твоей.
Мадонна! Когда меня загребут опера
Ты заплатишь 15 рублей.

Тебе полагается храм возвести,
Чудодейственность принимая в расчет.
Хотя меня уже не спасти,
Но вызволить можно еще.

Вытрезвителей как спецучреждений - больше нет.



* * *
Недавно, кривясь от злорадной ухмылки,
Я гнал по подстрочнику стих о бутылке.

Она там плывет мимо звезд в океане,
В ней тайна, а путь ее спрятан в тумане.

Потом я наклейки привычные смыл,
И пару авосек сдавать потащил.

И нет океана и звезды во мгле,
И бури бушуют в далекой пустыне.

И только прилавки и тексты отныне
Меня ожидают на этой земле.

Раздобыть подстрочники и подписать "Совписом" договор на перевод - было пределом мечтаний. Двадцать лет - с 1968 по 1987 годы - я каждый день переводил стихи - в основном с грузинского, а так же с белорусского, аварского, туркменского...
Перевел десятки тысяч строк.
Только в Москве было девять тысяч профессиональных поэтов-переводчиков, живущих с переводческой работы - в это трудно поверить.

Устаревшие реалии - http://alikhanov.livejournal.com/716377.html

"Что он несет извечный русский крест..." - стихи 1981-85 годов.





* * *
На разных мы брегах родного языка,
И разделяет нас великая река.

Сумею одолеть едва-едва на треть -
Я буду на тебя издалека смотреть.

И буду говорить, твердить, как пономарь,
Какие-то слова, что говорились встарь.


* * *
Верхневолжьем, среди перелесков, полей
Я на родину матери ехал моей.
Я плотины и памятники миновал,
И места по рассказам ее узнавал.

Вот и Кимры, где ярмарка прежде была,
Торговала, гуляла, пила да сплыла.
А тогда широко продавали на ней
Тес и мед, осетров, лошадей, соболей.

Здесь опять в воскресенье собрался народ,
Ах, глаза б не глядели - что он продает!..
По Горицам пройду. Здесь три раза на дню
Узнаю я по дугам надбровным родню.
А Мартынцево близко. Бегут зеленя.
Вон, под вязами!
Сердце обгонит меня...
Кимры

* * *
Ты сам свой высший суд.
А. С. Пушкин

Вновь сам свои стихи ты судишь беспристрастно
И видишь, что они написаны прекрасно!

Но все же никогда не забывай о том,
Что судишь ты себя не пушкинским судом.

Хотя в душе твоей восторг и торжество -
Твой суд не превзошел таланта твоего.


***
В Италии, оставленной на произвол судьбы,
Вдруг подняли восстание голодные рабы.

Отсюда крикнуть я хочу:
Спартак, иди на Рим!
Не верит он, что по плечу ему сразиться с ним.

Идет погоня по пятам.
А мне известно тут,
Что он сейчас узнает там -
пираты предадут.

Но главное - то самое, в чем корень всей тщеты:
Свободы нету за морем, - она лишь там, где ты.

Через века ему кричу, не слышит он никак:
- Тебе лишь это по плечу.
Иди на Рим, Спартак!

Антология журнала "Юность"
.
ДЯДЯ КОЛЯ

Он, старожил и уроженец края,
Не уезжал надолго никуда,
Но так и не прижился здесь, считая:
Жизнь прожита - не велика беда.
Отсталость, как ведется, изживалась,
И благодать дошла до этих мест.
И лишь ему по-прежнему казалось,
Что он несет извечный русский крест.

Он, правнук тех чиновников кавказских,
Голубоглазый, сухонький, живой,
Сомнениям своим не дал огласки,
Их так и не решив с самим собой.
Но толковал всегда о чем-то здравом,
Не пользовался внеочередным,
Бесплатным и еще каким-то правом.
Гордился я своим знакомством с ним.

Пенсионера не было счастливей!
И в Доме офицеров окружном
Из года в год он числился в активе,
О стенку безразличья бился лбом,
Кассиршам учинял головомойки.
А для вальяжных офицерских жен
Курировал кружки шитья и кройки
И выписал для них аккордеон.

Неугомонным был он заводилой!
Пожатье легкой, жилистой руки
Вас заряжало бодростью и силой –
Хотелось записаться в те кружки...

А время для него тянулось долго.
Был вдовым он, соседей не любил.
Но крут замес терпения и долга,
И он не коротал свой век, а жил.
В многоязычном, суетном районе,
Где целый день судачат стар и мал,
Где вьются сплетни на резном балконе,
Он только лишь по-русски понимал.

Еще я помню - в месяц листопада
Мы на проспекте встретились ночном
В разгаре репетиции парада.
Шли танки и скрывались за углом.
Они в простор проспекта уходили,
А мы с восторгом преданным своим
На месте оставались и следили,
Вдыхая дизелей тяжелый дым.
А напоследок, уж впадая в детство,
Он все твердил, что ждут преграды нас.
И умер он, оставив мне в наследство
Стол, на котором я пишу сейчас.
1982 год
"День поззии" -1986.


***
Отгородясь от всех, собравшись вместе,
В пространстве боязливой тишины
Поют они тоскующие песни,
Которых не понять со стороны.

И вольностью какой-то дышит слово.
Значение не определено, -
Оно еще пока что слишком ново,
Но, может быть, останется оно.

Когда ж его чиновничьи глаголы
Возьмут в свою газетную семью,
Уже беспечный парень возле школы
Им не окликнет девушку свою.

По-своему танцуют, не от печки.
И в подворотнях юности моей
Я подбирал какие-то словечки
И ими ужасал учителей.

Но дней и лет с тех пор прошло немало.
Слова, что отгораживали нас,
Уже попали в толстые журналы.
Их смутный гул не превратился в глас...

А мой приятель, славу возлюбя,
Работая с предельною нагрузкой,
Все переводит с русского на русский
И скоро доберется до себя.


***
Я по тебе уже тоскую, Ангара,
Хотя еще смотрю на струи ледяные,
Прозрачные насквозь, чистейшие в России.
Прощай, я ухожу, мне улетать пора.

Я видел много рек, но всех прекрасней ты.
И ни одной из них не видел я начала,
Лишь ты стремишь свой бег,
из-подо льдов Байкала
Бегуньей уходя со стартовой черты...


***
Завсегдатай задворок, заворачивая за углы,
Я во всех городах находил переулки такие,
Где запах олифы и визг циркулярной пилы,
Где товарные склады и ремесленные мастерские.

И со сторожем я заводил разговор не пустой —
Хотелось мне исподволь жизни открыть подоплеку.
А сторож молчал: он смотрел на огонь зимой,
А летом — на реку, протекающую неподалеку.

Я сшивал впечатлений разноцветные лоскутки,
Радовался, что душа накопит простора.
А потом оказалось — можно лишь посидеть у реки,
И нельзя передать ни журчания, ни разговора.

Барнаул - Журнал "Новый мир"
1983 год.


***
Мимолетен сентябрь в Туруханском краю,
Осень длится едва ли неделю,
И покамест дойдешь от причала к жилью,
Дождь сменяется мокрой метелью.

Приведет к магазину дощатый настил,
И по грязи доберусь и до почты.
Каждый домик всем видом своим повторил
И рельеф, и неровности почвы.

Никогда не сказать на страницах письма
Этот ветер, что чувствуешь грудью.
Деревянные, низкие эти дома,
Обращенные к небу, к безлюдью...

Журнал "Юность" 1984 г.

НА ЕНИСЕЕ

Гей, Верещагино! Свора голодных собак
Лает в тайгу.
Мы уходим в верховье.
Вот уже отблеск воды слепит глаза мне,
Желтые пятна наплыли на крайние избы,
Осени смутная грусть дымкой восходит.
Все отдаляется - глинистый берег пологий,
Темные срубы, поленницы, лодки,
Сети на кольях, бревна у самой реки.
Долго смотрю, и никто не посмотрит нам вслед.
1984 год

ПОМОР

В море - в страхе труд, на реке - в страстях,
Помогать зовут, путаться в снастях.

Подошел помор, дернул бечеву.
Долгий разговор начал ввечеру.

"Эх, пошла пора, стало не с руки."
И сквозь дым костра, смотрит вдоль реки.

"Сделал все, что смог, стал я слаб и стар."
Слушает порог, разгребает жар.

"Было столько дел, да прошли они".
Против ветра сел, с дымной стороны.


ЛЁН ЛЕЖИТ

Солнце согреет, ветер остудит.
Тучи со всех сторон.
Лен полежит - и трудов с ним убудет, -
Росы истреплют лен.

Лен здесь по-прежнему в силе и в славе.
И рушником зимой
Вытрусь - увижу:
лежит по отаве
Лен золотой!
1985 год.


* * *
Живу в стране не агитпоездах,
Всегда в пути, вернее, на путях.

Я комсомолом поднят спозаранку,
И по райцентру или полустанку

Спешу в больницу, в школу и в ДК.
Вы вспомните меня наверняка!

"Оленька, Живчик и туз" - фразы, глава из романа - к 20-летию первого издания




"Оленька,Живчик и туз" - фразы, глава из романа
к 20-летию первого издания

Ваши приватизационные чеки будут приняты нами в счет платежа за акции Тузпрома. Приобретая акции, вы как раз и становитесь собственником. А покупать собственность, делать детей и умирать надо самому, а не по телефону. Вы меня понимаете? — действительно башковитая телка в тот день попалась.

Живчик раздвинул тарелки с закусью, разгладил на скатерти аукционное свидетельство и обнаружил, что, несмотря на некоторые потертости, документ неоспоримо свидетельствует о его неисчислимых богатствах.

Послушайте только - дорогущий «Мерседес», доведенный до умопомрачения тюннинговой фирмой «Брабус», на который ни в серебряной Неваде, ни в золотой Калифорнии нет ни одного похожего, наш рядовой законник называет «жабой»! И это только из-за того, что у понтовитой тачки галогенные фары чуть-чуть вылуплены. Так что все в полном порядке — дайте нам только срок, и скоро мы всем вам еще покажем — и кузькину мать, и все что угодно, да еще и заставим на это на все во все глаза смотреть.


6.

Эх, все мы с превеликой тоской вспоминаем, как торопливо и мимолетно, как беспечно пролетело золотое пейдаровское время! С грустью и запоздалым сожалением понимаем мы сегодня, как бездарно упустили, навсегда проворонили мы последнюю возможность разбогатеть! А теперь уж поздно, ничего не поделаешь...
В те лучезарные, искрапулеметные годы надо было хватать все подряд, окучивать, столбить, приватизировать, грабастать, не глядя, что под руку попадется! Потом бы и разобрались... А мы все волынили, все думали, гадали — выменивать ли у тети Клавы два ваучера на поношенный свитер. Кизя, ее племянник, все равно спился, плотно сел на стакан и забыл обо всем суетном и мирском. А тетя Клава изловчилась и припрятала его ваучер. Пальто у старушки износилось, ватин из подкладки выбился, и вот на свитер готова была тетя Клава эти два ваучера — свой и Кизин — поменять. Зима наступила — и холодно было старушке до булочной в пальтишке ветхом за хлебом добираться. Нет, не то чтобы жаль было свитера из настоящего индийского мохера — просто далеко в Щелково было ехать до тети Клавы и еще дольше назад на попутках возвращаться. И вот сгинуло все, и тетя Клава умерла, и племянник ее — Кизя окончательно спился и пропал куда-то...
А Живчик и не думал вовсе ни о чем, а все правильно сообразил. Словно по распальцовочному мановению появились на всех живчиковских рынках, как сыроежки после дождя, пацаны с картонными объявлениями на шеях, на которых от руки чернильными карандашами было написано: «Куплю ваучер».
читать Collapse )

Иван Алиханов - "Дней минувших анекдоты" о своем отце - моем деде.

А.Грибанов "История горного дела" -
http://sanychpiter.narod.ru/Who/W-A2.htm
о моем деде -
АЛИХАНОВ Иван Михайлович

в 1889 г. окончил Горный ин-т по 1 разряду, Кавказ, в 1890-95…гг. нефтяные промыслы Торгового Дома "А. Цатурова и Ко", в 1897-1900…гг. з-д Яралова в Тифлисе. Кол. секретарь (1889), тит. советник (1892), кол. асессор (1895), надв. советник (1899).

029
И.М. Алиханов в форме студентов Горного института ( Санкт-Петербург)

030


Из книги Ивана Алиханова "Дней минувших анекдоты..." -

ОТЕЦ
«...Он уважать себя заставил
и лучше выдумать не мог».
А. Пушкин


Мой отец Иван Михайлович Алиханов был ниже среднего роста, плотного сложения, приятной, даже красивой внешности, с выразительными карими глазами, темный шатен. Он носил подвернутые кверху, довольно значительные усы и бородку — эспаньолку . Типичный интеллигент своего времени, он имел обширные знания и как инженер, и как гуманитарий. Отец окончил Петербургский университет по специальности горного инженера (фото 29, 30). Вернувшись, он поначалу занялся предпринимательством - приобрел 50% акций адельхановских предприятий, стал совладельцем яраловского чугунолитейного завода. Долгое время на тбилисских улицах встречались чугунные мостики с тротуара на мостовую, а также подвальные решетки, на которых имелась литая надпись «Чугунолитейный завод Яралова и Алиханова».
Отец хорошо играл на фортепиано и почти профессионально пел. Имея не сильный, но отлично поставленный голос, в 1914 году отец даже выступал на сцене Тифлисского оперного театра в теноровых партиях. Он свободно владел французским и немецким языками, был душой общества, непременным тамадой, прекрасным остроумным рассказчиком.
Я помню, как иной раз во время вечернего чаепития отец принимался нам популярно разъяснять какую-либо техническую проблему, рассказывать греческие мифы, иные занимательные истории или либретто оперы, сопровождая его пением наиболее значительных арий.
Наша огромная квартира в Тифлисе находилась в собственном доме отца по адресу: улица Сергиевская 16, (фото 33) и состояла из трех частей: гостевой анфилады из прихожей, гостиной, залы, столовой, библиотеки-кабинета, обращенных в сторону улицы. В сторону широкого балкона и сада были обращены спальни родителей, сестры, детская, комната нашей бонны Китти. Помимо этого были еще две комнаты с отдельным входом, специально для игры в карты.
На моей памяти, в этой квартире жили два брата симпатичных итальянца — Фредерико и Джиджино, представители шоколадной фирмы «Перуджино», которая при меньшевиках имела свое представительство в Тифлисе. За вечерним чаем они развлекали нас, мальчиков, рисуя на своих фирменных бланках автомобили.
Вечером к нам приходили гости, раскладывались два, а иной раз три ломберных столика, чаще всего играли в винт или бридж. Мои тети предпочитали рамс, итальянцы играли в покер с ограниченным «сольтом» или ставкой, для чего имелись специальные фишки из слоновой кости разных цветов и формы, длинные и короткие прямоугольники и кружки. Когда все эти игры закончились, и времена изменились, мы, дети, играли этими фишками в «блошки». После общего чаепития некоторые гости продолжали игру, а другие переходили в залу, где отец любил устраивать импровизированные концерты, усаживал маму за рояль и пел большею частью по-французски.
Нас, детей, конечно же, под надзором Китти, отправляли спать. Перед сном нам надлежало стоя на коленях молиться. Молитва звучала так: «Боженька, милый! Пошли здоровья маме, папе, Китти, Лизе, всем тетям и дядям, во имя отца и сына и святого духа. Аминь!»
Помню грандиозное торжество — день рождения моей мамы еще в старой квартире в ноябре 1922 года. Было много гостей, подарков и множество хризантем. Мы, дети, выучили написанное отцом в честь этого события стихотворение и утром его декламировали:

Милой маме в День рождения

Мы приносим поздравления,

И желаем счастья ей

И счастливых много дней!

Дети, мы тебя так любим,

Никогда не позабудем,

И всю жизнь будем ласкать

Обожаемую мать!

Очевидно, поэтический дар не относился к сильной стороне талантов моего отца.
Чтобы ввести читателя в атмосферу того времени, самый расцвет которого предшествовал моему рождению лет на пять, лучше всего прочесть шутливое стихотворение) моего двоюродного племянника Алика Шахбудагова, который был старше меня лет на пятнадцать, пережил бакинские ужасы и недавно скончался.


Сага об армянских Форсайтах

«Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой».
А. Пушкин

Из дальних странствий возвратясь,

Один богатый господин,

Чтоб не ударить лицом в грязь,

В Тифлис вернулся не один.

Он из немецкой грозной пасти

Увез красавицу жену,

Собачку Пунчик желтой масти

И дочку Лизочку одну. (фото 32)

Их всех встречали на вокзале:

Татузов, Бога и Цако,

А позже, днем, в красивом зале

Текло шампанское «Клико»,

Весь клан могучий Алиханов

Пришел, невестку чтоб почтить,

Под звон наполненных бокалов,

Посплетничать и посудить.

Вот важно в кресле развалился

Сам дядя Костя — патриарх,

Он овдовел, но не женился,

Как наш приезжий вертопрах.

Всю жизнь свою был занят делом,

Открыл в Тифлисе «Санитас»,

Где даже можно было смело

Купить отличный унитаз.

Построил для музшколы зданье,

В котором, это не секрет,

Всем меценатам в назиданье

Висел большой его портрет.

Вот разместились на диване

Все сестры, а числом их пять.

Приехал их любимец Ваня,

Вот будет в нарды с кем играть!

А сестры — Оля и Аннета,

Краса и гордость этих стен,

Меньшие — Соня и Лизетта

И среди них еще — Элен.

У всех сестер свои таланты:

Хозяйкой Оленька слыла,

За Лизой увивались франты,

А Соня модницей была.

В историю вошла Елена,

Среди цехов ее завода,

Трудился честно и бессменно,

Простой отец «вождя народов».

Аннет — супруга генерала,

Гроза детишек и прислуг,

Семью в своих руках держала,

Соседей приводя в испуг.

Со старшими пришла их смена:

Григри, и Кока, и Люси,

Володя, Женичка, Елена...

Всех перечислить не проси.

Мужья здесь были чудных дочек:

Оганов, Саша, Исико.

О них писалось много строчек,

Их знали даже далеко,

Итак, вернувшись из Берлина

В свой двухэтажный особняк,

Зажил без горестей и сплина

Тифлисский знатный мокалак.

Хоть он и не имел работы,

Но покупал жене бижу.

Конечно, были и заботы,

О них я ниже расскажу.

Он думал о продленье рода,

Родил еще двух сыновей.

В обоих чувствовалась порода —

Шумливей не было детей,

Девицу Настю в дом призвали,

С оплатой в 25 рублей.

Вся жизнь была, как в высшем свете.

Какой тут может быть вопрос?

Заботился об этикете

Армянский мажордом Петрос.

А чтобы с улицы плебеи

Не заслоняли бы небес,

Одетый, правда не в ливрею,

В дверях стоял портье Нерсес.

Хотя балов и не давали,

Но без людей дом не пустел,

А чтобы гости не скучали,

Хозяин им романсы пел.

Об «un jeune homme gui vient se pendre

Боюсь неверно написал,

Про девушку au coeur si tendre»

Я в детстве сам его слыхал.

В Коджорах проводили лето,

И ежедневно, в любой час

С балкона было слышно это:

«Я пики, черви, а я пасс».

Ну, словом, жизнь была, как сладость,

Кругом любовь, от всех почет,

Детишки им росли на радость,

А в банке рос текущий счет...

Но все исчезло безвозвратно:

И дом, и счет, портье Нерсес.

Я думаю, что вам понятно,

В силу каких еще чудес.

На этом я кончаю сагу,

Не время отвлекаться вам,

К чему мне зря марать бумагу,

Дальнейшее ты вспомнишь сам.

Из событий моего детства я хорошо помню одно, чрезвычайно взволновавшее нашу семью. Мне тогда было лет пять. Отец поставил детей на колени и вместе с нами начал молиться. В это время, как после смерти Дубровского из повести Пушкина, по квартире рассаживали какие-то злые люди, существующие при всех социальных режимах «шабашкины», и вешали сургучные печати на мебель и картины.
Отец мой, как я уже говорил, унаследовал от деда огромное, по тем временам, состояние. Он был восьмым ребенком. Бездетный брат моего отца Константин был старше его на шестнадцать лет и получил в наследство «лишь» родовое имение в Хидистави и 200 000 рублей. За каждой из дочерей было дано приданого 20 000 рублей. Наконец, у статского советника Михаила Егоровича Алиханова родился еще один сын – мой будущий отец, которого нарекли Иваном, и возложили на него все династические надежды. После смерти деда мой отец получил наследство, в акциях и других активах оцениваемое в 2 миллиона, барский дом в самом фешенебельном районе города Сололаки.
Таким образом, мой отец стал блестящим женихом, в него была влюблена красавица Надя, дочь миллионера Манташева (она даже родила от отца сына — дауна). Но все расстроилось. В Тифлис приехала оперетта. Отец влюбился в «певичку» (так ее презрительно именовали в семье) еврейку Поличку и женился на ней.
Все члены «клана» Алихановых объявили моему будущему отцу бойкот. Когда через год первая жена моего отца Поличка умерла от черной оспы, никто из родственников не пришел с ней проститься. Отец, рассерженный на всех, уехал за границу, где пробыл 8 лет, путешествуя, развлекаясь и играя в нарды, как только для этого представлялась возможность. Во всяком случае, в сохранившихся от тех лет фотографиях, отец мой неизменно снят либо за нардным столиком, либо держащим складные нарды под мышкой.
Однажды, проживая в пансионате в Германии, он решил поухаживать за красавицей, 18-летней горничной, этакой Гретхен, высокого роста, с пепельного оттенка волнистыми волосами, пышной прической и фигурой. При ближайшем знакомстве горничная оказалась дочерью директора школы в городке Гермсдорф, которая завершала свое образование по принятому в их кругу обычаю. После школы, изучения французского и игры на фортепиано, немецкой девушке следовало поработать на ферме — изучить хозяйство, затем послужить в пансионате, обслуживать постояльцев и гостей, овладеть сервировкой. Система образования была направлена на то, чтобы немецкая мама была полностью готова к любым жизненным перипетиям. А жизнь девушки, по немецкой традиции, прослеживалась и планировалась от начала и до конца сразу же после рождения.
После окончания годичной практики в пансионате, ее ждал жених Ганс, с которым они по воскресеньям совершали прогулки. Если моя будущая мама (а это была она) забывала взять с собой бутерброд, то Ганс выражал по этому поводу сожаление и съедал свой бутерброд сам.
Мой отец, к тому времени уже много лет живший в Европе, среди чопорных гостей пансионата получил прозвище Dummer Russe — «сумасшедший русский». На удивление всему табльдоту, наскучив немецкой кухней, мой отец в красной косоворотке жарил в саду пансионата шашлыки.
Расчетливых немцев, в частности, свою будущую жену и ее мать, мой отец поразил широтой жестов, драгоценными подарками, букетами цветов, предупредительностью и вниманием к малейшим пожеланиям. Наконец, на спектакле в берлинском оперном театре в первом ряду мой будущий папа стал на колени, чем окончательно покорил свою любимую, и она согласилась стать его женой (Фото 31). .

Получив согласие, мой отец, наученный горьким опытом (сначала певичка, а потом горничная), сначала фиктивно выдал свою невесту замуж за разорившегося барона фон Гонопа, затем развел их, а только потом сам женился - но уже на баронессе. (Таким образом, фиктивные браки, которые уже в наше время совершались ради «Московской прописки», практиковались еще в 19-ом века – но из-за благородного происхождения).
В 1911 году у моих родителей родилась дочь, точная копия моего отца, названная, по немецкому обычаю тремя именами Елизавета Александра Мария fon Gonop, после чего супруги приехали в Тифлис, где Елизавету крестили еще раз (фото 32), и она имела двойную фамилию — баронесса fon Gonop-Алиханова. Фамилия «Gonop» осталась только на этом документе .
Мая мать - высокая, ростом 167 сантиметров, на пять сантиметров выше папы, красавица баронесса понравилась всем нашим родственникам.
В 1915 году Лилли подарила отцу наследника, которого в честь деда назвали Михаилом, а в феврале 1917 года родился я...
Нам всем прочили блестящее будущее. Но ошибся дед, ошибся мой демократически настроенный отец, который, как впоследствии оказалось, очень сочувствовал революционерам и материально помогал реализации их утопий. Сейчас стало очевидно, что ошиблись Маркс, Энгельс и Ленин, равно как и вся русская интеллигенция...

Однако вернемся в 1923 год. Стояние на коленях и молитвы не принесли успеха. Наша квартира из одиннадцати комнат понравилась Лаврентию Берия, и он вселился в нее, «приватизировав» заодно и нашу мебель. Берия был человек небольшого роста, с пролысиной, ходил в пенсне, носил галифе, косоворотку с поясом. При ходьбе несколько задирал голову.
Этажом выше в трехкомнатной квартире жил сотрудник персидского посольства. Отец ему отказал, и мы вселились в эту квартиру .
Мой наивный, почитывающий Маркса, отец написал прокурору Грузии жалобу на Берию, в которой сетовал на то, что у его семьи отобрали-де не «средства производства» (как это следует по учению основоположников), а мебель, картины, ковры, библиотеку и прочее. Видимо, не знавший еще, что собой представляет Берия, прокурор (если мне не изменяет память, по фамилии Тиканадзе) посчитал реквизицию незаконной. Тем временем, моя очень демократичная мать, считавшая распределение земных благ поровну справедливым деяньем, успела «подружиться» с Ниной — женой Берии, стала учить ее немецкому языку и обмениваться гастрономическими сувенирами (у нас даже одно из блюд получило название «лобио а ля Берия» - разваренная фасоль, которая была так наперчена, что никто из нас есть ее не мог). Мама показала Лаврентию Павловичу резолюцию прокурора. Берия усмехнулся и разрешил забрать кое-что из ненужной ему мебели, чтобы было на чем сидеть, есть и спать, и сказал: «Можете жаловаться на меня дальше. Остальное я оставляю себе».
Тогда на семейном совете было решено пойти к председателю ЦИК Филиппу Махарадзе. Он встретил мою мать очень любезно, осведомился, дома ли супруг и как его здоровье, здоровы ли дети... А в заключение он сказал: «Значит так: муж дома, здоров, дэты дома, ви я вижу прэкрасно виглядитэ, и ви еще жалуетес на Берия?» (фото 34).
Напротив нашего дома в доме № 15 по Сергиевской улице в подвале была устроена тюрьма ЧК, перед подвальными отдушинами, которые выходили на улицу, были установлены деревянные щиты, вдоль которых, сменяя друг друга, круглые сутки ходили часовые. По ночам к дому подъезжал открытый грузовик, в него заталкивались заключенные, которых увозили на расстрел. Лет двадцать пять назад при рытье котлована, было обнаружено место массового захоронения этих несчастных, расстрелянных на обрыве у речки Вере (сейчас на этом месте стоит жилой дом сотрудников университета).
Я помню, что отец выговаривал маме за излишнее любопытство и просил ее не выходить на балкон, и не смотреть на обреченных.
Учитывая, что массовый террор против меньшевиков и интеллигенции уже был раскручен «на полную катушку», не говоря уже о том, мы были семьей бывших капиталистов, следовало оценить мрачное остроумие председателя ЦИК тов. Махарадзе.
Впрочем, Берия недолго довольствовался столь «скромной» квартирой, ему захотелось «улучшить жилищные условия». Он вскоре переехал в специально построенный дом для ответственных работников ЧК на улице Каргановской (в нем и сейчас живут начальники из разных органов), но и там ему было тесновато. Оставив в этой квартире глухонемую сестру и мать, он еще раз переехал во вновь специально для себя отстроенный дом на нашей улице в бывшем садике для глухонемых. Впоследствии там помещался ЦК комсомола Грузии, а сейчас — центр неформальных организаций.
Любопытно, что в газете «Совершенно секретно» в № 9 за 1990 год, вдова Берии Нина Гегечкори сообщает корреспонденту, что в Тифлисе они жили бедно. Нет сомнения, что и остальные ее откровения столь же правдивы.
Переехав, Берия передал нашу квартиру своему заму —чекисту Левану Гогоберидзе, отцу известного кинорежиссера Ланы Гогоберидзе. Вскоре и Леван Гогоберидзе тоже «улучшил свои жилищные условия» и съехал, а потом вскоре был расстрелян, а нашу квартиру занял некто Акимов, женатый на сестре видного деятеля компартии Грузии Шалвы Элиава, который совместно с Орджоникидзе ввел в Грузию Красную Армию и подписал известную телеграмму Ленину: « Над Тифлисом реет Красное знамя...»
Акимов, однако, не успел воплотить свойственное коммунистам заветное желание «улучшить жилищные условия», поскольку наступила пора репрессий, и Берия за короткое время расстрелял всех любителей занимать армянские особняки, как впрочем, и большинство тех, кому эти квартиры и особняки принадлежали.
В конце концов, социальная справедливость восторжествовала и в нашу квартиру водворился детский сад.
Об этих, сменяющих друг друга, гебистских заселениях в наш родовой дом моя дочь Лилли рассказала известному кинорежиссеру Отару Иоселиани, когда она снималась в эпизодах его первого фильма «Жил певчий дрозд».
Много лет спустя, на основе рассказа моей дочери, Иоселиани снял художественный фильм – «Мосты, глава седьмая». Местом съемок этого седьмого фильма Иоселиани как раз и стал наш родовой дом. В кино, как это когда-то было на самом деле - чекисты с семьями, сменяя друг друга, въезжали в нашу просторную квартиру – порой на кухне еще жарилась яичница. Довольные новоселы с удовольствием доедали эту яичницу, предварительно расстреляв тех чекистов, которые незадолго до этого разбили яйца на сковородку.
Этот фильм Иоселиани демонстрировался на кинофестивале в Сан-Франциско, где мне – спустя семьдесят лет! - снова довелось пережить историю моего детства.
Впрочем, высокие руководители коммунистической партии, тогда еще не предвидели для себя столь пагубных последствий, и продолжали повсеместно нарушать декларации и лозунги, под которыми они захватили власть. Сколько же их, шустрых экспроприаторов селилось вокруг нас: Гриша Енукидзе (родственник Авеля), Поликарп Бахтадзе, Шура Манташев, Шатиров, Кочаров. Напротив, в дом № 11 занял родственник Булата Окуджавы - тоже видный коммунист - с сыном Кукури, который был моим товарищем, Еркомаишвили с сыном Володей (он ухаживал за моей сестрой) и двумя дочерьми. В № 17 жил азербайджанский деятель компартии Гаджинский с многочисленным семейством, за углом, на улице Энгельса, жил хромой красавец Саша Гегечкори, на Лермонтовской улице жил еще один видный деятель Иванов-Кавказский...
Кажется, никому из первых коммунистов Грузии, кроме Филиппа Махарадзе и Миха Цхакая, который переселился в Москву и впоследствии стал нашим соседом в «большом сером доме на набережной», не пришлось умереть своей смертью. Еркомаишвили, когда за ним пришли чекисты, застрелился. Кочаров — повесился на спинке кровати, Гаджинский повесился в тюрьме на подтяжках (возможно, не без чужой помощи), некоторые погибли в автокатастрофах, вероятнее всего, подстроенных, большинство из них расстрелял Берия...
Уже в наши дни молодежь Грузии взорвала могилу Ф. Махарадзе, замешанного в убийстве Ильи Чавчавадзе... Даже праха ни от кого не осталось. Впрочем, возможно, где-то в колумбарии осталась урна с прахом Миха Цхакая, который знал Ленина лично. Осталась ли?.. Страшная судьба быть экспроприатором и террористом, расстрелянным своими же партийными «товарищами», ими же реабилитированным и, в конце концов, забытым своим народом…

Вернемся к рассказу о моем отце Иване Михайловиче Алиханове.
Вернувшись в Тифлис, он получил звание «мокалака», которое давалось царским правительством знатным тифлисским армянам и значило буквально «принадлежащий городу». Вскоре мой отец вошел в директорат Тифлисского Императорского Русского Музыкального общества – он есть на общем снимке среди членов этого общества

010
Дирекция Тифлисского Императорского Русского Музыкального общества - дед сидит третий слева-направо - далее, рядом с ним его старший брат Константин.

- и стал меценатствовать, установил ряд стипендий талантливым молодым музыкантам, и даже пытался петь на сцене оперного театра.
Однажды, много лет спустя, когда в качестве фотографа от Общества культурных связей с заграницей (ГОКС), я пришел в тифлисскую консерваторию снимать класс профессора Шульгиной, она спросила меня: «Нельзя ли приобрести фотографии для класса?» Я ответил, что следует обратиться в ГОКС и спросить Алиханова. Тогда она поинтересовалась, не знал ли я такого Ивана Михайловича и его очаровательную супругу. Когда выяснилось, что я их сын, она необычайно оживилась и велела своим студентам позвать профессора Тулашвили. Обе старушки с умилением вспоминали то время, когда они были стипендиатками моего отца...
Но вот произошла революция, и мой отец стал работать в консерватории бухгалтером.
Порода Алихановых была крепкой. Из всех детей только тетя Мария Беренс - из-за горя по поводу безвременной гибели на 1-ой мировой войне своего младшего сына - умерла относительно рано, остальные доживали лет до восьмидесяти. Но мой отец, заболев туберкулезом в 1926 году, оказался, по приговору врачей, безнадежен. Конечно, у него сохранилось, с теперешней моей точки зрения, немало нажитого добра, но, став внезапно беднее в 10 тысяч раз, он стал скуп и раздражителен... Перед ним стояла неразрешимая проблема - трое детей, непрактичная, не имеющая никакой специальности жена и совершенно непредсказуемая перспектива... Он сдал одну изолированную комнату в нашей квартире новому жильцу Александру Яковлевичу Эгнаташвили.
Зимой 1926 года к нам в гости из Германии приехала мамина младшая сестра Эльза. Она была крупная, но в отличие от мамы, весьма некрасивая. Муж ее был врач. Детей у них не было. Оценив ситуацию в нашей семье, она предложила моей старшей сестре Лизе переехать к ней в Германию. Мама с радостью согласилась, что впоследствии, долгое время, среди родственников вменялось ей в вину. Так моя сестра Лизочка оказалась в Германии в качестве прислуги родной тети.
17 марта 1927 года мой отец скончался и был похоронен на кладбище Ходживанк рядом со своей первой женой.
полная оцифровка книги -
https://www.libfox.ru/484858-ivan-alihanov-dney-minuvshih-anekdoty.html