Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Дмитрий Мельников: "И надо мною - огненным убранством вселенская сияла красота..."



В стихах Дмитрия Мельникова лед жизни, смахивающей на инобытие, тоже присутствует, но при этом реально чувствуется и другое – теплая и живая тайна иной субстанции. Можно назвать это словом Бог.

Сергей Алиханов

Дмитрий Мельников родился в 1967 году в Ташкенте. Окончил Филологический факультет Ташкентского государственного университета. В 1994 году переехал в Москву.

Стихи публиковались в журналах: «Знамя», «Звезда Востока», «Новый журнал», «Литературная газета», «Москва», «Плавучий мост».

Автор поэтических сборников «Иди со мной», «Родная речь».

Отец троих детей.

Творчество отмечено премиями журналов «Москва», «Плавучий мост».

Литературный вечер в Малом зале ЦДЛ, посвященный вручению Премий поэтического журнала «Плавучий мост», организовали и провели — незадолго до текущих событий — наши авторы Надежда Кондакова и Марина Кудимова. Член Жюри премии известный писатель Владислав Отрошенко, получая Диплом за поэта Дмитрия Мельникова, сказал о его творчестве:

«Ум, сердце и божественное бормотание Дмитрия Мельникова задевают внутренние струны моей души, хотя он пишет о чем-то глубоко своем. В его стихах идет разговор между ним и Господом Богом. Поэзия его абсолютно бескорыстна, и трогает читателя, хотя он пишет, чтобы писать...».

В интервью Ольге Афиногеновой — историку, поэту и прозаику, Дмитрий Мельников пояснил:

«В целом к литературному процессу я отношусь положительно. Но в нем не участвую по причине своей неискоренимой застенчивости. Стихи пишу везде, при любых обстоятельствах, кроме экстремальных. Да, читаю иногда про себя. Но именно под настроение. Некоторые помню наизусть. Но меньшую часть из написанного. Я пытаюсь спасти душу своего народа и родной мне русский язык. Про себя я стараюсь писать поменьше. Мир слишком велик и прекрасен, чтобы ставить себя в его центр. Есть вещи и поинтереснее...».

Поклонники поэзии Мельникова — от Камчатки до Калининграда читают его стихи, и выкладывают в Сеть многочисленные видео.

Вот мальчик в костюме пирата

и девушка гладит щенка.

Офелия, рута и мята…

и белая в кольцах рука

взлетает на воздухе голом,

а в поле чернеют стога,

и вётлы склоняются долу,

и бьётся о берег шуга...

А вот читает сам автор - https://youtu.be/XKxqh9bwMmY

Стихи, словно реальная жизнь, генерируют в восприятии читателя и временные, и условные, и безусловные связи. Читатель получает удовольствие, а порой испытывает даже наслаждение.

А иногда и страх пронзает сердце — ведь поэт живет среди нас ходит с детьми в школу, встречает в продуваемых заледеневших подворотнях темные силуэты:

Я проходил по улицам пустым,

пил водку, как последнее отребье,

из горлышка, не умер молодым,

смотрел во тьму сквозь голые деревья,

но ангелов не видел никогда,

во мне отогревалась пустота,

которую вдыхал я из пространства,

и надо мною - огненным убранством

вселенская сияла красота...

Просодия Мельникова по мере прочтения, порождает и обостряет ассоциативное восприятие читателя. Вся полнота изображенного коррелируется со звуковой выразительностью и высокой организацией поэтической речи. В тексте и через текст перед внутренним взором читателя невольно возникают видения:

Снег загоняет мальчика в тепло,

он дремлет в мокрой куртке на ватине,

Бог открывает заднее стекло

в своем невероятном лимузине...

….

руль из слоновой кости, и в замке

ключи от обитаемой Вселенной,

и бабочку у Бога на руке

торжественной, живой и незабвенной…

Многие стихи Мельникова генерируются по античной канве - с поразительной четкостью и видением. Поэтом воссоздаются эпизоды греческой, древнеримской истории и даже Ассирии. Перед читателем встает во всем великолепии Ниневия, разрушенная более 2500 лет тому назад:

1.

Не уезжай из Ниневии –

здесь обретешь бессмертие,

не нарушай благолепие

нашего милосердия.

2.

Легкой светящейся тенью тяжелого

хищного вымаха птиц

с хрустом пронзает сплав меди и олова

желтые головы львиц...

Редчайший дар провидения давно прошедших и канувших эпох. Просодия поэта совершенно лишена смысловых проекций на сегодняшний, текущий день, что свойственно К. Кавафису и отчасти Бертольду Брехту. Безо всякой назидательности, поразительным образом, Мельников воссоздает исчезнувшие цивилизации в собственной лирике и приглашает своего читателя следовать за ним без обиняков и экивоков. Единственный пример подобной лирики — пушкинские «Египетские ночи».

О многообразии мотивов, о многоплановости тем, о глубинных истоках творчества поэта проникновенно поделилась Надежда Кондакова:

«Дмитрий Мельников – поэт невероятного диапазона и невероятной для нашего времени красоты речи. Как он этой красоты добивается – тайна, которая в творчестве всегда суть рожденного, а не смастеренного, живого, а не уподобленного живому. ...диапазон – это не только совокупность тем, задач и всех освоенных творцом средств выразительности, но и достоверность иных, до времени скрытых, но все же угадываемых возможностей природного дара.

В стихах Дмитрия Мельникова лед жизни, смахивающей на инобытие, тоже присутствует, но при этом реально чувствуется и другое – теплая и живая тайна иной субстанции. Можно назвать это словом Бог.

Но это бог не уверовавшего, а ищущего человека, страстно желающего, чтобы Он был, чтобы Его найти. …чем больше я читала его, тем больше удивлялась глухому эху вокруг этого имени.

Что, мне одной видится масштаб этого природного голоса? Но, друзья мои, есть же, есть «гамбургский счет»! И Высший Суд, недоступный звону злата литературных тусовок и междусобойчиков.

Дмитрий Мельников – крупное поэтическое явление нашего времени. Не один из, а просто один, единичный, единственный в своем роде, как каждый настоящий – Божьей милостью! – поэт...».

Наш автор Борис Кутенков в интервью с Дмитрием Мельниковым задал вопрос:

- Как поэт Вы активно присутствуете в виртуальном пространстве. Считаете эту среду наиболее уютной? Что это – вынужденный «побег» или принципиальная оппозиция «сообществу»?

- Я считаю Интернет наиболее равноправной средой. Виртуальный читатель говорит то, что думает и в выражениях не стесняется. Мне это интересно. Размещая стихи в Сети, я следую принципу «Орфей спускается в ад». Если хотя бы один человек поднимет голову и прислушается – я победил. Это уникальный опыт – опыт борьбы с косностью, поверхностностью, фрагментарностью восприятия. Знаете, Интернет своей бескомпромиссностью чем-то напоминает улицу, мальчишескую среду. Мир очень жесткий, но справедливый. И в нем я чувствую себя, как рыба в воде. Нет, я не противопоставляю себя «цеху». Скорее так: они равнодушны ко мне – я равнодушен к ним. Хотя и не исключаю, что есть несколько заграничных поэтов, которым я как кость поперёк горла. Но тут уж, как говорится, let the loser cry. Что касается «побега», то, скорее, вся моя жизнь — это побег. Бегство в снежную ночь, переход. Жизнь важнее литературы. Но она содержит в себе литературу, как земля содержит в себе золото.

Наш автор Сергей Арутюнов подвел итоги:

«В стальном клекотании Мельникова нет удушливой дряблости, он эрегирован язвами и неврозами нашего общего века, а его сокрушенность соскребает присохшую к душе уличную дрянь, требуя тонкой настройки на оптику откровения».

И вот стихи:

* * *

Посмотри, как раскинулся снег широко,

как он выпал от края до края,

где-то лают собаки, но так далеко,

что не слышно собачьего лая.

Почему -то приходят на ум поезда,

Крайний Север, огни, полустанки,

где-то там закатилась за небо звезда

и не будет пощады беглянке.

Махом к стенке поставят, и вскрикнет она,

и в ответ засмеется родная страна,

и конвойный растянет гармошку,

ничего – это все понарошку,

это морок похмельный, – вздохни глубоко,

вон горит она, Богом хранима,

и раскинулся лес – широко-широко

по периметру Третьего Рима.


Collapse )

Екатерина Дайс - в "Новых Известиях".



На прошедшей неделе в лонг-лист премии «Московский счёт – 2020» включен сборник стихов Екатерины Дайс «Ключи Гекаты», и это повод рассказать о необычном творчестве поэтессы, в котором поэтика античных мифов причудливым образом накладывается на современные реалии.
Сергей Алиханов

Екатерина Дайс родилась в Москве. Окончила Российский государственный Гуманитарный университет (факультет истории искусств и аспирантуру).

Публиковалась в журналах: «Новый мир», «Нева», «Дружба народов», «Волга», «Вестник Европы». Стихи, переводы, интервью висят на многих ресурсах Сети.

Автор поэтических сборников: «Ключи Гекаты», «Сады Изиды. Избранная поэзия» и переводов с древнегреческого «Гимны Орфея».

Вышли аналитические книги: «Психея и Рок», «Малая традиция (От Хоттабыча до Оксимирона)», в которых проанализировано влияние мистериальной традиции и геопоэтики на современную рок-поэзию и рэп.

Екатериной Дайс изданы многие тома стихотворных переводов европейских поэтов, постмодернистов и мистиков.

Кандидат культурологии.

Просветительская и колоссальная переводческая работа Екатерины Дайс — ни в многочисленных интервью, ни — главное! — внутренне, никогда не противопоставляются поэтом собственному поэтическому творчеству. И ее стихи, и ее стихотворные переводы равно и вдохновлены, и порождены озарениями, движениями души.

Выстраданное восклицание Арсения Тарковского «ах, восточные переводы, как болит от вас голова» — было порождёно необходимостью зарабатывать на жизнь ежедневной переводческой работой. И, как следствие, в те советские времена, каждым поэтом-переводчиком ощущалась некоторая внутренняя угнетенность. Возникала стойкая привычка внутреннего подстрочника, и, по выражению Александра Межирова, это «входило в руку».

А затем — от нелюбимой переводческой работы, и в собственном творчестве рождалась не естественные строки, а внутренний подстрочник, который потом зарифмовывался. К сожалению, это было свойственно многим текстам поэтов-переводчиков прошлого века.

Каждая строчка Екатерины Дайс всегда первозданна:

Он приезжает в город на старом и мускулистом,

Белом осле с молочно-розовой пеной шерсти.

Что-то о нем узнают братья-евангелисты,

Что-то останется как артефакты на этом месте…

Люди — забытые боги, которых никто не кормит.

Покорми же его, напои его дымом сандала,

Ладана, мирры, масел. Он приезжает торным

И трудным путем, но это героя путь, не вандала.

Солнечный свет ложится на окна и подоконник,

Слышатся тихий шорох, бабочка распускает

Крылья, летит цветок, из гроба встает покойник —

Он приезжает в ад и всех из него выпускает.

Приведенные строфы очень характерны для просодии Екатерины Дайс — ритмические эффекты, архитектоника заменены перемещениями в пространстве — самим событием и формами протяженности приезда Христа в Иерусалим. В этом — суть геопоэтики, провозвестником которой в Русской музе является Екатерина Дайс.

Стихотворение, словно выдвигающийся перед внутренним читательским взором просцениум, на котором и происходит действо текста. Мистика пространства, как абсолютная субстанция — кажется независимой от мысли, но вполне подчиняется неведомой силе чувств, да и самой поэзии, как их нечеткому, а оттого еще более полному выражению. Творческие вечера Екатерины Дайс проходят и в России, и в европейских городах — вот из прочитанного ею на недавнем Творческом вечере в Берлине:

утро тает как шагреневая кожа

на плече твоем так мягко и так зыбко

нас богиня позвала своей улыбкой

мы разделим с ней полынь и это ложе

но так мало нам осталось до рассвета

мы успеем рассказать стихи и тайны

банный листик улетает листик чайный

лето тает как туман над лодкой леты…

У Екатерины свой видеоканал на ю-тубе, и вот авторское чтение стихов — значительное, исполненное тайным знанием:

https://youtu.be/CDby6CIn6oU

В беседе с эссеистом и литературный критиком Ольгой Балла для газеты «Частный корреспондент», Екатерина Дайс поделилась об истоках своего творчества: «...на протяжении около двух тысяч лет – с момента оформления христианства как института – существуют разнообразные тайные течения, которые надо рассматривать не по отдельности, а в совокупности: как единую, цельную линию.

Если придерживаться такого взгляда, европейская история выглядит совершенно иначе... есть два божественных начала. Одно из них – условно говоря, хорошее, но оно не вмешивается в земные дела. Другое – не то, чтобы злое, но неразумное. Оно творит зло не преднамеренно, а по неумению и недомыслию…

к мистериальной традиции имеет отношение культура русских рокеров…

До Волошина Коктебель никого не интересовал – это была просто степь, где жили татары, и литераторы там смотрелись очень странно. А сейчас без литераторов Коктебель и представить себе нельзя. Волошин сделал из пустыни курорт: один человек сумел превратить место совершенно заброшенное – в осмысленное, даже в своём роде культовое...».

В интервью писателю и журналисту Афанасию Мамедов ведущему рубрики «Зелёная лампа» на книжном интернет-портале «Лабиринт» Екатерина Дайс заметила о проблемах творчества: «...каждый писатель знает, что было его лучшей вещью. Вот мне кажется, что я ничего не сделаю лучше, чем перевод «Гимнов Орфея» с древнегреческого, и это отчасти меня демотивирует. В конечном счете мы все — свои собственные лучшие книги, пишущие новые страницы с помощью своих действий или бездействия...».

Писатель, романист, координатор «Международного Форума переводчиков», член Русского ПЕН-центра Рубен Ишханян подытожил: «Тексты Дайс пронизаны интенцией связи времён, перетекания одной исторической эпохи в другую, но главной связующей нитью остаётся алхимия — не искусство превращения простой материи в золото, а процесс становления внутреннего человека».

И стихи - вехи этого значимого становления:

ЭРОТА АРОМАТНЫЕ ТРАВЫ ИЛИ СПЕЦИИ

Зову Эрота — милого, святого,

Сладчайшего стрелка с большой стрелою,

На огненной дорожке атакован

И сонм божеств и род людской игрою.

Хранящего ключи ото всего,

(Чья сущность легкая по сути двуприродна)

Небесного эфира торжество,

Морская глубь и земли плодородны,

Тебе подвластны, вскормлены ветрами

Богини смертные, питает их плодами

И злаками; в громокипящем море

Распространился Тартар на просторе.

Но ты владеешь всем, в твоей мы власти.

Прошу, благословенный, принеси

Инициантам гнозис и спаси,

Освободи совсем от пошлой страсти!

киммерийская альба

утро тает как шагреневая кожа

на плече твоем так мягко и так зыбко

нас богиня позвала своей улыбкой

мы разделим с ней полынь и это ложе

но так мало нам осталось до рассвета

мы успеем рассказать стихи и тайны

банный листик улетает листик чайный

лето тает как туман над лодкой леты

мы читаем книгу жизни и доклады

погружаясь в аромат мистерий крыма

край земли его поля — преддверье ада

рай любви ее струенье легче дыма.

ты откроешь эту книгу на странице

где экслибрис и отметка посвящений

черно-белое таро у всех двоится

вызывая радость боль и возмущенье

деревянные наверх скрипят ступени

эти простыни на парус так похожи

капитанский мостик отражает тени

утро тает как шагреневая кожа...

а когда мы возвратимся со свиданья

то окажется что творог съела плесень

что осел издох лопата заржавела

вместо памятника жалкие обломки.

***

Получила гонорар, зашла неподалеку в Фаланстер,

купила пять книжек, потратила гонорар,

почувствовала себя книжным червем,

который перерабатывает книги в деньги, а деньги в книги.

Осознала всю бессмысленность этого занятия,

купила кабачки и клубнику,

поняла, что фаршированные кабачки в Кулинарии у дома

стоят в 5 раз дороже сырых,

осознала бессмысленность Кулинарии,

взяла ребенка из музыкальной школы,

узнала, что его лучший друг навсегда уезжает в Германию,

увидела выходящую из машины

40-летнюю тетку с ключами от джипа,

подумала, что где-то я ее видела,

поняла, что это моя одноклассница,

осознала бессмысленность одноклассников,

купила ребенку код на игры,

пришла домой, скачала игру бесплатно,

осознала бессмысленность этой покупки, уснула,

проснулась и поняла, что зря спала...

КРОНОСА РОСНЫЙ ЛАДАН

Благословенье вечного огня, отец богов и смертных прародитель,

Титан всесильный, чистоту храня, о храбрый, многомудрый небожитель,

Все разрушаешь вмиг и в тот же час все возвращаешь выросшим обратно.

Мирские цепи держишь ты для нас и космос сохраняешь аккуратно.

О Кронос, ты отеческий Эон, небесного Урана порожденье

Богини Геи молодой бутон, ты слышишь мифов стройное сложенье.

Всезнающий создатель Прометея, божественного сонма воспитатель,

Сиятельный супруг богини Реи, людского рода ласковый создатель.

Услышь, о многомудрый повелитель, священных ритуалов песнопенье

И, жизни полнокровной управитель, счастливое пошли нам завершенье!

ЗЕВСА СЕРАЯ АМБРА

Высокочтимый Зевс и Зевс бессмертный,

Мы предлагаем эти ритуалы,

Тебе, о царственный, возносим все молитвы!

Из головы твоей на свет явились

Божественные мысли и созданья –

Богиня Гея, мать холмов и гор,

Бог внутреннего моря — Понт, а также

Уран и млечный путь и мирозданья

Правители. Твой жезл, о Кронион

Что молнии и громы испускает,

Принадлежит тому, кто так силен,

Отец вселенной, он и начинает

И завершает катастрофой все.

Сияющий, гремящий громовержец,

Услышь мои молитвы, многоликий!

Даруй мне безупречное здоровье,

Благословенье, мир, честь, славу и богатство!

СЕЛЕНЫ АРОМАТНЫЙ ФИМИАМ

Зову сюда богиню и царицу, зову я светозарную Селену,

Рогатую зову императрицу, что бродит по ночам стройна, степенна.

Чей факел разрывает тьму ночную, о, Персефона этой мрачной бездны!

Растущую луну и остальную, мужскую или женскую и в звездных

Огнях твои возлюбленные кони, мать времени, нежна и плодоносна,

Ты мощный дух на этом небосклоне, янтарна и чиста и светоносна!

Всевидяща, прекрасна и бессонна, ты любишь тех, кто совершает бденье,

Тиха, игрива, радостна и склонна и к размышлению и к наслажденьям.

Ты лампой освещаешь, полной счастья, ночные закоулки, о богиня!

Царица в длинном пеплосе летящем, стремительная мудрая София.

Благословенна будь и благосклонна, о тройственное яркое сиянье,

Спасительницей стань для нас, матрона, даруя свет и благосостоянье!

***

Я буду плакать в твой брусничный жилет, называя тебя богом Паном,

Хотя алхимики утверждают, что имя твое - Мефистофель.

Подкараулив жертву, ты кормишь ее изюмом

И щипаешь за пятки, разражаясь тоненьким смехом.

Пепел из колумбария покрывает твой письменный стол

Ты пишешь грустные мейлы патрициям и сибаритам.

Десять стульев из пластика – сияющий твой престол

Я буду плакать, а ты, подцокивать мне копытом.
Collapse )

Юрий Ключников: "Могут печку растопить стихами. Но никто их чуда не лишит" - продолжение

ВЕЧЕР НА РЕКЕ ОНОН

Поившая когда-то Чингисхана,

А нынче нас, закинутых сюда,

Дымится над костром в походных канах

Лапшу и соль принявшая вода.

Луна дымится в тучах медным чаном,

Как пять, и семь, и триста лет назад.

Серебряными ситечками с чаем

Вокруг неё созвездия висят.

Сидим и мы своей общиной тесной

Вокруг поленьев на исходе дня.

Над нами океан огней небесных,

Под нами склад подземного огня.

Скользит Онон, по заводям старея,

Лениво омывает берега,

Которые хотя бы раз в столетье

Разламывает тихая река

И с грохотом, покой ломая душный,

Уносит льдины, сухостой, дома,

Чтобы опять змеею добродушной

Забыть, как день назад сошла с ума.

Так кто же мы: атланты, полубоги,

Венец земных страданий и тревог

Или баранья пена на треноге,

Что без конца болтает кипяток?

ОДУВАНЧИК

Он всех цветов живучей и желтей,

А через день уже седые брови.

Букетом служит только у детей,

Но может стать закуской для коровы.

Среди камней приют себе найдёт.

Головкой помаячив золотистой,

Безропотно на землю упадёт,

Отдав ветрам детей-парашютистов.

Мы ищем суть от родины вдали.

А нам свои невспаханные дали

На каждом метре бросовой земли

Являют сути главные скрижали.

ЕЛЬ

Там, где январская дремлет метель,

В хвойных запутавшись иглах,

Из-за ствола корабельного ель

В свитере снежном возникла.

Солнечный луч у высокой сосны

Перехватив незаконно,

Словно смычком, на струне тишины

Что-то играет знакомое.

Что-то забытое будит в груди

Строгая зимняя пьеса.

Светловолосая, не уходи

В синие сумерки леса!

Эту мелодию ждал я давно

Встретить на тропах закатных.

Чуть задержитесь в дорожном кино,

Неумолимые кадры!

Но за шлагбаумом крутит метель

Снова свои серпантины.

Прячут от глаз уходящую ель

Сосен гвардейские спины.

Прячется солнца недолгий каприз

В складках январского неба.

И растворяется маленький принц

В свитере белом из снега.

ПЕРЕСВЕТ

Всю-то ночь не смыкаются очи,

Занимается свет в облаках.

Над обителью громы грохочут,

Блещут молнии в дальних лугах.

«Отче наш» я шепчу,

Но в часовне

Не молитвой полна голова,

В голове чем темней и бессонней,

Тем светлей вызревают слова:

«Я обет монастырский нарушу,

У посада вериги сложу

И надену кольчугу, и душу,

Как за друга, за Русь положу.

И уста ратным кличем отверзну,

И отправлю его в Небеси:

Солнце битвы, желанное сердцу,

Утоли все печали Руси!»

140-ЛЕТИЕ АДМИРАЛА

Красиво умирал Колчак,

Смотрел поверх штыков, молчал.

О снисхожденье умоляя,

С ним рядом плакал Пепеляев*.

Соединял февральский лёд

Двух пленных и особый взвод,

Россию ту с Россией этой.

И ахнул залп, и эха гром

Откликнулся в тридцать седьмом

Свинцовой тою же монетой.

И тоже кто-то был красив

На алом стыке двух Россий.

Забудем о минувшей злобе,

Сегодня вспоминая обе.

*Последний премьер правительства Колчака,

арестованный, просил большевиков о пощаде,

но был расстрелян в 1920 г.

М. Н. Красильниковой

Как это внятно и близко,

Как безнадёжно далёко!

Старый альбом. Гимназистка.

Пальмы фанерные. Ять.

В Питере на Офицерской

Вы встретить могли ещё Блока

И на Волхонке, конечно,

Пасхальную ночь отстоять.

Вот ваш отец-профессор

К матери вполоборота.

Где-то потом в тридцатых

Его затерялся след.

Вы его взгляд сохранили,

Доверчивый взгляд донкихота,

Ясный и в восемнадцать,

И в семьдесят с лишним лет.

Старый альбом. Закладка.

Длинная тонкая нитка

Тянется, не подвластная

Времени топорам.

Руку вашу целую,

Склоняюсь пред вами низко —

Вы уж простите, но это

Мне нужно больше,

Чем вам.

ВЕЛИКОЕ ЧИСЛО

Москва, Москва, не торопись прощаться

С отвергнутыми числами войны.

Ты вспомни, как шагали по брусчатке

Седьмого ноября твои сыны.

В те месяцы разгромной нашей смуты,

В те дни почти безвыходной тоски,

Воистину в те страшные минуты

Мир, как дитя, припал к ногам Москвы.

О как дышал над нивами, над рощами,

Над самым нашим ухом жаркий ад!

А ты, Москва, вела по Красной площади

Парадным строем молодых солдат.

Они надежду нам несли на лицах,

Печать ухода к ангелам в очах…

Не забывай, российская столица,

Свой самый грозный,

Самый звёздный час.

Когда сегодня маленькие черти,

Как тина, вяжут властное весло,

Не дай, Москва, в угоду буйной черни

Топтать твоё Великое Число.

Все остальные числа не пороча,

Держись за это, мужеством горя.

Мы дьяволу сломали позвоночник

Уже тогда, Седьмого ноября.

* * *

Клок сена —

Зов пахучий лета —

Упал на синий санный след.

Примета памятная эта

Во мне живёт уж много лет.

Да пара синих тонких лент

На весь великий белый свет

В душе струится много лет,

Хотя чего там только нет.

Итак, чадящий сорок первый

На искореженной земле,

И снег,

Торжественный,

Безмерный,

За Волгой в маленьком селе.

Трусит седой Серко в тумане,

Качает длинной головой.

И пахнут, о как пахнут сани

Блаженной летней муравой!

А в небе синий столб висящий,

Не дым войны —

Но дым кизячный.

Да деревенская труба,

И снег, и сено с санным следом —

Как вековечная борьба

И неизменная победа.

* * *

Звенит печаль легко и строго,

И мужество звенит окрест.

Мне вспоминается дорога,

Военной музыки оркестр,

Коляски детские и танки,

Солдат и беженцев река,

И марш «Прощание славянки»,

И облака, и облака…

Струила музыка щемяще

Сквозь первых дней военных ад

Какой-то мудрый, настоящий,

Утерянный сегодня лад.

Летела праведно и строго

В неумирающий зенит.

Куда теперь зовёт дорога?

О чём старинный марш звенит?

* * *

В памяти застрял светло и немо

Ласковый осколок тишины —

Синее саратовское небо

Самых первых месяцев войны.

Есть ещё там зарева полночные,

Огненные прочерки наверх

И барак соседский развороченный,

Точно в клочья порванный конверт.

Паровозный дым густой и чёрный,

Долгий путь,

Налеты,

Крики,

Рвы.

А за Волгой вылетают пчёлы

Не из туч,

Из листьев, из травы.

Тихие цветочные пожары,

Жаркой дымкой сломанная даль…

Ничего прекраснее, пожалуй,

Никогда на свете не видал.

Что ещё?

Покос июньский помню,

Дальних молний частые броски.

Почтальон привозит прямо в поле

Призывные серые листки.

Медленно уходят полудети

В полутьму

С медовой полосы.

Тишина.

Над нами солнце светит,

А над ними сполохи грозы.

Небом этим, степью,

Удивленьем,

Красотой,

Упавшей в сердце мне,

Я обязан маленькой деревне,

А выходит —

И большой войне.

С ними в грудь мою вошла Россия

Бабушкиной сказкой наяву

И косой тяжелой,

Что косила

Только что подросшую траву.

РЫНОЧНАЯ ЭКОНОМИКА ВОЙНЫ

Базар был вроде лампы Аладдина:

Потрёшься о клубок людской плечом —

И пара полусношенных ботинок

Вдруг обернется тёплым калачом.

Здесь все, от паспортов до одежонки

Солдатской,

И любые ордена

Сбывала дезертирам по дешёвке

Бесстрашная базарная шпана.

Я помню те военные обиды

И скорые расчёты на Руси…

Как несколько угрюмых инвалидов

Подростка бьют, простёртого в грязи.

Милиция скучает у дежурки.

Зеваки гасят жёлтые окурки.

Трофейный голубой аккордеон

Наигрывает вальс «Осенний сон».

ВОСПОМИНАНИЕ

В той степи глухой

Замерзал ямщик.

И. Суриков

Отключили свет и отопление,

Тихо мёрзну ночью у свечи.

Песня вдруг пришла из отдаления,

Пирогом запахло из печи.

Непогодой ли в окне чернильном,

Дождиком, что в подоконник бьёт,

Песней или запахом ванильным —

Память гонит в сорок первый год.

Не налёты вражьей авиации,

Не лишенья тех горячих лет —

Вспоминаю дни эвакуации,

Степь за Волгой, деревенский хлеб.

Жёлтый, словно масло.

Благодати

Я такой не видел никогда.

Помню, как колхозный председатель

Конные вручил мне повода.

Подвозить харчи крестьянкам в поле

Он на месяц обязал меня.

Что мальчишке лучше взрослой доли,

Собственной телеги и коня!

Степь да степь, пустынная громада

Вся в цветах, как праздничная шаль.

Первозданным хлеба ароматом

Расписной простор её дышал.

Топчется по ней моя лошадка,

Над лошадкой — синие орлы.

Этим всем взволнованно и жадно

Я дышу до нынешней поры.

Но живу давно уже в Сибири,

Греюсь у живого огонька.

В грозном, но таком прекрасном мире,

Да ещё в нетопленой квартире

Вспоминаю степь да ямщика.

* * *

Часы мои показывают вечер,

А поезд подъезжает, сбавив ход,

К вокзалу, что считается конечным,

Где пересадка в неизвестность ждёт.

Куда судьба направит: в рай ли, в ад ли?

Разгадывать не стану Божий план.

Бывало, кто-то собирался в Адлер,

А приплывал с конвоем в Магадан.

Страна моя, как жизнь ни полоскала,

Ты вскачь сквозь век двадцатый пронеслась,

Всё берега кисельные искала,

Кровавой пены нахлебавшись всласть.

Но ведь не только пеной были живы,

В страдальческой кривя улыбке рот.

Какая мощь переливалась в жилах!

Какие песни запевал народ!

Я никого не позову проехать

В вагоне старом пройденный маршрут.

Пусть отзвенят на рельсах новым эхом

Другие песни, радости и труд.

И пусть судьба на станции конечной

Нас вместе встретит, милая страна,

Приветными словами:

— Добрый вечер!

Ещё совсем не вечер, старина!

ПО ПОВОДУ ОБРАЩЕНИЯ «ГОСПОДА!»

С архивных наших пробуем картин

Снять копии «господские» натужно.

Но сам я никому не господин,

И мне господ вернувшихся не нужно.

Искали затерявшийся эдем

В кровавых распрях наших революций

И заблудились там мы не затем,

Чтоб к барам новоявленным вернуться.

Пускай живут, пусть пряники жуют,

Иные сны среди людей ищу я,

Как, сбрасывая с сердца чешую,

Глядеть в глаза друг другу без прищура,

Без зависти, без тайного ножа,

Без слова, где до правды не добраться…

Пусть расцветёт заблудшая душа

В сиянии вернувшегося Братства.

* * *

Ax, власть советская, твой час

Был ненадолго вписан в святцы.

Ты гнула и ломала нас,

Пришёл и твой черед сломаться.

Бывало, на тебя ворчал,

Но не носил в кармане кукиш.

И поздно вышел на причал,

Что никакой ценой не купишь.

Когда сегодня Страшный Суд

Свои вердикты совершает,

А телевизионный шут

На торг всеобщий приглашает,

Я поминаю дух и прах

Отцов, которые без хлеба,

Отринув всякий Божий страх,

Как боги, штурмовали небо.

Не убивал и не убью,

Не принесу свидетельств ложных,

Но их по-прежнему люблю,

По-детски веривших, что можно

Через кровавые моря

Приплыть к земле без зла, без фальши.

Смешная, страшная моя,

Страна-ребёнок, что же дальше?

КРАСОТА

Я знаю, что любые перемены

Осядут илом в жизненной реке.

Но красота, рождённая из пены,

Не умирает в песенной строке.

Она не миф, не фраза эрудита,

Не статуя былого миража —

Забытая Европой Афродита,

Как прежде, в русской памяти свежа.

Хоть нелегко с отбитыми руками

Ей вглядываться в сумрачную даль,

Богиня никого не упрекает,

По-пушкински светла её печаль.

Дитя ключей кастальских и мечты,

Храни себя, храни, душа поэта.

Быть может, оскверненная планета

Твоей спасется струйкой красоты.

* * *

На гранях мирового слома,

Что четко обозначил век,

Довольно слов,

Да будет Слово,

Простое, чистое, как снег.

Рождённое великой болью

Из непомернейшей нужды,

Оно засветится любовью

На каждом атоме вражды.

СНЯТСЯ МНЕ СТИХИ

Иногда стихи мне снятся ночью.

Утром долго с памятного дна

Достаешь трепещущую строчку,

Как ерша из тины полусна.

С чем сравнить могу мгновенья эти —

Сплав души, бумаги и руки!

Изо всех чудес на белом свете

Нет чудесней вылета строки.

В клетке сердца, в голове-темнице

Долго зреет солнечный мираж.

Вспышка света — и летит жар-птица.

Смотришь, села… в бросовый тираж.

Да, порой стихи, как в праздник ели,

Бесприютно мерзнут в январе.

Поиграют ими две недели,

Выбросят на свалку во дворе.

Или без игры в бумажном хламе

Сказочная птица пролежит.

Могут печку растопить стихами.

Но никто их чуда не лишит.

МУЗЕ-РОССИИ

Пока архивные трудяги

Не занялись моей судьбой,

Я на пустом листке бумаги

Сам повинюсь перед тобой.

Каким я стал —

Спасибо Зверю

За длинные его клыки.

Я не всегда Тебе был верен

Священным таинством строки.

В душе таланту было тесно,

А бесам и страстям — простор…

Ну что ж, поэзия — не тесто,

Поэты праведные — вздор.

Когда вино играет слишком,

Добавить спирт в себя велит.

Чем фрак темней — светлей манишка

И выше пушкинский цилиндр.

Но сердце не прикроешь фраком…

Зажгу свечу в душе своей.

Тебе, измученная мраком,

Тебе, надежда тёмных дней,

Моя царевна Несмеяна.

Лишь ты в изменчивой судьбе,

Ты мне одна не изменяла.

И вздох последний мой —

Тебе.

БРЕД

Полмесяца июнь в ненастных всхлипах,

Всё льёт и льёт небесная вода.

Зато цветёт разросшаяся липа,

Задев собой электропровода.

Уже не раз напоминал электрик

Опасность замыкания…

Сквозь мглу

Гляжу на дождевые слёзы веток,

Всё не решаюсь взяться за пилу.

Мне липу жаль, и силы на исходе,

И сроки приближаются, когда

Замкнуться могут при любой погоде

Мои в последней вспышке провода.

Ещё листок бумаги чистый мучаю,

Рождая в нём очередной сонет,

Что не успел в душе обрезать сучья

Перед командировкой на тот свет.

— Поэт, поэт, — мне скажут, — ты в бреду, мол,

До старости вздыхаешь не о том,

Химерами живёшь, что напридумал.

— Но ведь они и есть мой вечный дом.

* * *

Ну, почитайте, ну, толково

Хоть поругайте на бегу…

Под мышку сунул век торговый

Мои стихи — и ни гу-гу.

Не столько шум поэту важен,

Как чей-то вздох, улыбка, взгляд.

Мне эти мысли руки вяжут,

А грудь — лирический разлад.

«Душа обязана трудиться

И день и ночь», — сказал пиит.

Но ей ведь надо убедиться,

Что и соседняя не спит.

Что обе в облаках витают,

Из общих родников испив…

Ах, голова моя седая,

Сама в мечтах своих не спи.

Трезвей на шее у поэта

Среди базарной тишины.

Ты вытерпеть должна и это —

Что мы эпохе не нужны.

СТАРОМУ ДРУГУ-ПОЭТУ

Тебя чарует нежная росинка,

Ты славишь мир любви и тишины,

Ты вторишь Достоевскому: слезинка

Дороже нам кровавых рек войны.

Не хочется, да и не нужно спорить,

Но если сверить с вечностью часы,

То светлая михайловская Сороть —

Подруга чернореченской грозы.

Загадки жизни — не мораль из басни,

Судьба певца — не сладкий благовест.

Он и конец приемлет, словно праздник,

Идёт без приглашения на крест.

Всё освящает подлинная лира,

Всё осветляет русская роса:

И гром войны, и тихий шелест мира,

Когда их посылают Небеса.

* * *

Налево — синий глаз балкона,

Направо — дверь в дневной содом,

Передо мной моя икона —

Чугунный Пушкин над столом.

Литье из той ещё эпохи,

Тридцатых… Чёрный барельеф.

Тогда в стране иные боги

Царили, прежних одолев.

А наши даже не родились…

О, Боже, сколько перемен!

Но мы-то, сколько ни рядились,

Мы те же, не встаем с колен.

Чугунный барельеф поэта

Зовёт к свободе тайной вдаль.

Кому нужна свобода эта?

Зачем нужна она?

А жаль!..

САВКИНА ГОРКА

Внизу причудливая Сороть,

Вверху чудные облака.

Просторы эти опозорить

Пыталась не одна рука.

Мамаем здесь прошёл Баторий,

Броней — фашистская чума.

И мы, чужим вандалам вторя,

Сжигали барские дома.

Всё было, всё ушло в туманы,

В ручьёв теченье, в свист ветров.

И снова сосны первозданны,

И вновь над горкою Покров.

И все, что было в мире этом,

А также будущая мгла

Нам заповеданы поэтом

Строкой:

«Печаль моя светла».

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ПОЭЗИИ

Я без улыбки не могу, не скрою,

Читать стихи поэтов той поры,

Когда была поэзия игрою,

Ещё не знавшей истинной игры.

Их ранил тусклый свет аптеки рядом

Или беззубый царский манифест…

Не тронутые настоящим адом,

Они не знали, что такое крест,

Когда за слово ставили под пули

Или гноили в дальних лагерях…

Иные из поэтов тех уснули,

Младенческие песенки творя.

Но были и такие, что, споткнувшись

О новых истин каменный порог,

Сумели победить себя и ужас,

Понять, каким порой бывает Бог.

Отбросив ненадёжную манерность,

«Впав, словно в ересь», в чудо простоты,

Они несли к ногам России верность,

Живые —

Не бумажные — цветы.

Так «будь же ты вовек благословенна»,

Судьба страны, сумевшей превратить

Гонимый дух Серебряного века

В алмазную сверкающую нить.

БОРИС ПАСТЕРНАК

Я в нём ещё подростком полюбил

Особицу лирического брасса

И то, как из взбалмученных глубин

Он к простоте неслыханной добрался.

Над странной тишиной его стола

Вождя висела грамота охранная.

Потом была всеобщая хула

На них двоих — поэта и тирана.

Он избегал шумихи всех эпох,

Всех направлений, партий и позиций…

И наконец, ему позволил Бог

В желанное забвенье погрузиться.

Теперь он русской вечностью храним,

Как и мечтал. Продлим его сиротство

И преклоним колени перед ним

За редкую удачу донкихотства.

ЗЕМЛЯ ШУКШИНА

В берёзах беспокойно кружит

Гармошки хриплый говорок,

Усталый трактор степь утюжит,

И вьётся серый прах дорог.

Земля родимая, ответь мне,

Зачем, не ведая вины,

Не заживаются на свете

Твои любимые сыны?

Упал, ушёл в траву с размаху,

И половины не скосив,

Большое сердце, как рубаху,

До дыр последних износив.

Гармошка захлебнулась глухо,

А ты, подняв дорожный дым,

Становишься для мёртвых пухом

И всё суровее к живым.

ВОСПОМИНАНИЕ О ПЕВЦЕ

Памяти Александра Вертинского

Я в юности его однажды слушал

И горько каюсь, что не принимал

Ни голоса, смутившего мне душу,

Ни жестов рук, когда он их ломал,

Как мне казалось, томно, по-кошачьи.

Иной эпохи маленький зверек,

Я вырос под рукою не дрожащей,

Что нас вела по лучшей из дорог.

А юнкера, мадам и негр лиловый,

Цветы ей подающий и манто,

В дороге этой, строгой и суровой,

Смотрелись как презренное не то.

Я позже разглядел в игре манерной

Отважного пророка на коне

С мечом в руке.

И этот меч фанерный,

На вид смешной, ненужный, невоенный,

Сердечность отвоевывал стране.

Да так, что страшный вождь в расстрельном списке,

Встречая отрицание своё,

Вычеркивал фамилию «Вертинский»:

— Пускай старик, как хочет, допоёт.

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА КОНЦЕРТЕ

АНСАМБЛЯ «КАЗАЧИЙ КРУГЪ»

Казачий круг. Умчавшиеся годы.

Труды на поле, вешняя заря.

И славные военные походы

За веру, за Россию, за царя.

Царя не стало, вера покачнулась,

Россия ослабела на глазах,

Порой мы даже думаем: согнулась.

Но не согнулся, жив ещё казак.

Он помнит веру, помнит Русь святую.

Он знает: никогда не дремлет враг.

Поёт казак и шашкой джигитует,

Без шашки казаку нельзя никак.

Что нам привычней — песня или шашка?

Пусть обе в русской памяти звенят.

С весёлой песней умирать не страшно,

А с шашкой — жить, храня певучий лад.

РУССКИЙ РОМАНС

Умолк романс на ноте звёздно-синей,

Сгустилась ночь над дремлющей страной.

Родной простор, цыганщина, Россия!

Кочевье в неизвестность под луной.

Нам ведома уступчивая святость,

А также непреклонные штыки.

Но, что скрывать, беспечность, вороватость,

Чужие нравы тоже нам с руки…

Лежать в канаве вольно и случайно

За многие века пришлось не раз.

Что к этому добавить можно? Тайну,

Что неизменно поднимала нас.

НОВОГОДНИЙ ВАЛЬС «КОСТРОМА»

Голубая зима,

Вся в снегу Кострома,

Подо льдом задремавшая Волга.

Я никак не пойму,

Почему в Кострому

Путь-дорогу отыскивал долго.

На высоком холме

Мне бы жить в Костроме,

В звонах древнего русского эха,

Видеть солнце вдали,

Наши корни в пыли,

Слушать всплески далёкого смеха.

Кострома, Кострома,

Вековые дома,

Белоснежная храмов известка.

Даже дом-каланча

Здесь горит, как свеча

Из пчелиного жёлтого воска.

Бьётся в сердце страны

Светлый дух Костромы.

И лесов берендеево царство,

И раздолье полей,

И гнездовье царей

Лечат душу волшебным лекарством.

Голубая зима,

Вся в снегу Кострома.

Eль сияет в огнях и в раскраске…

Серебристая пыль,

Незабвенная быль…

До свидания, город из сказки!

КУВШИНКА

Как всплеск последний летнего тепла,

А может быть, как нежную ошибку,

Судьба в мой пруд осенний занесла

Случайно желтоглазую кувшинку.

Меня уже прихватывает лёд,

Листва берёз в воде кружится палая,

Заканчивают утки перелет,

И вот она, как птица запоздалая.

Я камышами что-то ей шепчу,

Зову на плес, что издали синеет.

Она смеётся, наклонившись чуть:

— Я — выдумка твоя, я — Дульсинея.

— Но для чего тебе моя вода?

Зачем меня фантомами тревожить?

Что делать нам?

— Не знаю, никогда

Об этом не задумывалась тоже.

Я глажу ей волной зелёный стан,

Глазами провожаю птичью стаю,

Грущу, что безнадёжно опоздал.

А может быть, мы оба опоздали…

* * *

Я знаю, что с души когда-то сброшу

Любую кожу, ставшую душой.

Всему на свете зритель и прохожий,

В конце концов, я сам себе чужой.

С теченьем перемен неумолимых

Бесследно угасают все огни.

Но, Боже правый, пощади любимых,

Пусть мы исчезнем раньше, чем они!

Так повелось: чем больше ран и трещин,

Сильнее негодуют плоть и дух,

Принять не в силах превращенье женщин,

Которых время комкает в старух.

Хотя закон мы отменить не в силах

И реки в море вечности текут,

Она нам не нужна без этих милых,

Скользящих мимо ликов и минут.

Но это мы.

А жизнь — всегда блаженство,

Не позволяет слишком уж грустить,

Великолепным приглашает жестом

Пригубив чашу, с миром отпустить.

У ЛИП ЗЕЛЕНЫЕ ЦВЕТЫ

В то время как липа на даче цветёт,

Клубника спешит наливаться.

…Век прошлый в разгаре. Семнадцатый год

Мне шёл.

Ей исполнилось двадцать.

Ещё были в моде мораль и вожди,

В любых отношениях — строгость.

Себя я тогда ненавидел почти

За возраст и юную робость.

И вот с танцплощадки в соседний шинок

Нырнул, чтобы страху не сдаться.

И, выпив, любовных сонетов венок

Прочел ей, вернувшись на танцы.

Смеялась она:

— Продолжайте любить,

Вы можете тоже понравиться,

Во-первых, когда перестанете пить

И лет, во-вторых, вам прибавится.

Ну что ж, всё сбылось:

Мне прибавилось лет,

И многие встретились смуты,

И стал не последний в России поэт,

И всё ещё нравлюсь кому-то.

И винные страсти с годами ушли,

И снова, как в юности, выпил

За то, что в Сибири моей расцвели

Цветами зелёными липы.

ТРУТЕНЬ

Мой рой шарманку жизни крутит,

Один и тот же вальс гудя.

А я молчу.

Мне имя трутень,

И Бог моим делам судья.

Точней, безделью.

В дождь и ветер,

Их заслужил я или нет,

Найдутся мне на этом свете

И угол в улье, и обед.

Я никогда не лезу в драки,

В чины мне тоже скучно лезть,

Я также не желаю тратить

Себя на месть или на лесть.

Но раз в году порой полдневной,

Не подначальный никому,

Лечу вослед за королевой.

Куда?

Хоть к солнцу самому.

И там, в лазури поднебесной,

За миг любви приму я смерть,

Чтоб кто-то мог в каморке тесной

Весь год трудиться и гудеть.

ЛАДОНЬ

Открытая ладонь, тебе даны права

Понять язык воды и что задумал воздух.

Касается тебя и солнце, и трава,

И запахи цветов, и шёпот мыслей звёздных.

Начертана в тебе судьбы грядущей нить

И знаки всех планет проявлены на коже.

Ты можешь всё сломать и снова сотворить,

И быть ни на кого на свете не похожей.

Ещё тебе дано любимых обнимать,

Им нежно гладить грудь, и волосы, и плечи…

И счастье потерять, и вновь его поймать,

И подпереть щеку в надежде новой встречи…

* * *

Не затем, чтоб с грехами расстаться,

Не для праздных томлений души

В оны веки к пустынникам-старцам

Наши гордые прадеды шли.

И какой-нибудь грозный воитель,

Весь в былых и грядущих боях,

Перед тем кто жука не обидит,

На коленях смиренно стоял.

Темнота? Суеверье? Юродство?

Или мудрый завет старины —

Напитаться святым благородством

Перед варварским делом войны?

Чтоб любовь и во мраке дышала,

Чтоб в жестоких трудах бытия

Возвышалась, добрела, мужала

Дорогая Россия моя.

ВСПОМИНАЯ «МЁРТВЫЕ ДУШИ»

А птица-тройка пронеслась,

И бег к свободе был неистов.

И православный ренессанс

Рассеял всюду атеистов.

Мы крестим грудь, живот, чело,

Мы душу прячем под крестами.

А что с душой?

Да ничего,

Мы раз в пятнадцать хуже стали.

А почему?

А потому —

На деньги аппетит неистов.

Так, может быть, надеть суму

И вновь податься в атеисты?!

* * *

Мечтами о покое не баюкай

Своё бессмертье, не вреди душе.

Стрела жива, пока летит из лука,

И ты живой, пока жива мишень.

Попал — пропал. Не надо жизнь итожить,

Себе обозначать какой-то край.

Достойная мишень живуча тоже,

Ищи себе такую и стреляй!

* * *

Горчит душа.

Но это не тоска

По дню ушедшему

И не разлад с идущим.

Надежды величавая река

Течёт, как надо

Всем на свете ждущим.

Давно не жду случайный ручеёк,

Который мне из той реки потрафит.

Так что же на скрещениях дорог

Я потерял?

И что мне душу травит?

На чистый лист своих грядущих лет

Накладывая прошлого лекало,

Не за грехи себя казню я, нет —

За каждый день, прожитый вполнакала.

СВЕЧА

Она то разгорается, то гаснет.

И снова тьма, и снова горький чад.

Во все века нет ничего прекрасней,

Чем эта одинокая свеча.

Несёшь её по перепутьям века,

В канун последних Судных перемен,

Свечу из тех времён, где человека

Разыскивал когда-то Диоген.

И мошкара кидается, зверея,

И падает, сгорая. Где же ты,

Мой брат и друг?

Когда наступит время

Прихода твоего из темноты?

Свеча души, святой огонь надежды,

В нас вложенный евангельский завет.

Глаза когда-то назывались вежды.

Как зреть и ведать в каждом встречном Свет?

Сюжеты:
Сергей Алиханов представляет лучших стихотворцев России

"А образ ваш сиял над дымной суетой, как в ладанке финифть, как профиль на эмали..." три сонета.



НА ВЗЛЕТЕ

Мое поколенье одето, обуто,
Обучено, выслано к фронту работ.
В нем снова ни Пушкина, ни Бенвенуто,
Оно отработает срок и умрет.
Мое поколенье вошло в звездолет,
Была траектория выгнута круто.
Но мы почему-то свернули с маршрута --
Обломок упал с покоренных высот.

Пытаюсь я вспомнить, что видели там --
Во мгле межпланетной...
В чем суть покоренья --
Земле показаться звездой на мгновенье,
Погаснуть и камнем скатиться к камням?!

Мы жили на взлете, сгорим на лету,
И пламя надежд озарит пустоту.


* * *
Вам было все равно, когда вы выбирали -
Родиться в поздний век или в какой другой,
Жить теснотой октав на чуть глухом рояле,
Листать все тот же том прилежною рукой.
Дигест потом сонат непостижимый строй
Так оказался прост, что был озвучен в зале.
А образ ваш сиял над дымной суетой,
Как в ладанке финифть, как профиль на эмали.

Самодостаточность - вот каверзный итог,
И знает меньше вас ворчливый педагог,
И подошли к концу года упорных штудий.
И вот, накинув плащ, все не уйти никак -
Там подворотен ждет губительный сквозняк,
Где зависть, лед и злость бьют изо всех орудий.


* * *
Когда душа ранима и чиста –
Монастыря не угнетают своды,
И все же лишь подобие свободы
Дает ярмо молитвы и поста.
И как пройти сквозь тесные врата,
Как убежать от собственной природы? –
Чтоб вынести затворничества годы
Быть надобно невестою Христа.

Сквозь дымоход - от слишком тесных врат
Ползешь вперед, а приползешь назад -
На пыльные бульвары, тусоваться
Среди богемной нечисти Москвы…

А в пустынях ни силы, ни молвы –
Ни замысла родить, ни самозванца.

В Клубе Петра и Февронии - 8 лет назад.

По благословлению Настоятеля храма Успения Пресвятой Богородицы в Путинках протоиерея Алексия Гомонова.

IMG_3967
Храм Успения Пресвятой Богородицы в Путинках.
23 фотографии Collapse )

"Я - тень теней, ты - свет от света,.."





* * *
Гомон, бред, все не в впрок,
Всюду дым коромыслом.
Шок
От смутного смысла:
Походил в молодых,
И прозрел - сапогами под дых.

Приблатненные рожи - не лик Иоанна,
И все эти - по совести - те.
Мне опять восходить на Голгофу романа,
А распятое время висит на кресте.

2010.

ГЕЛАТИ

Свой склеп он сделал под порогом,
И первый шаг навстречу с Богом -
Шаг через прах его мощей.
Вот так лежит Давид-строитель -
Со всеми, кто пришел в обитель,
Он связан волею своей

Строитель, царь, он был акустик,
Он ведал вдохновенье грусти,
Он слышал ангелов полет...
В высоком куполе собора
Исчез мой голос, и не скоро
Его вернет высокий свод.

1986.

* * *
Недель короче эти годы,
Где суетясь, в плену свободы,
Мы городили на песке:
Я - тень теней, ты - свет от света,
Но кануло и время это,
Как пестрый промельк вдалеке.

Вновь зарождается другое -
В глазах скота, у водопоя...

А мы, утрачивая кров,
Вослед стадам бредем пустыней.
Здесь рухнет дом, здесь хлев остынет, -
А там - уже не наша кровь...
2008.


* * *
Набальзамирована ткань,
Спеленута, крепка.
И римляне - куда ни глянь,
И камень на века.

Кто сказанное воплотит
На гаснущей земле? -
И ангел посланный летит,
Сияющий во мгле.

До воскрешения Христа
Пройдет еще три дня.
Еще на небе пустота,
И в сердце у меня...
2012.

Подборка моих стихов на главном Православном портале России!



https://pravchtenie.ru/sovremennaya-poeziya/bozhestvennyy-mladenets/?fbclid=IwAR1HOZ3-X9GPc4FPjhCk4jAZu1a1Z-02NBEOXm4mC1Hw2uWDuyL9ONGIBWA

Прекраснейшая подборку моих стихов на главном Православном портале России!
Огромное спасибо и низкий поклон Сергею Сергеевичу Арутюнову!