Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Михаил Юрьевич Лермонтов в сентябре 1838 года просидел 21 день под арестом в Павловске.

Лермонт
Михаил Юрьевич Лермонтов в сентябре 1838 года просидел 21 день под арестом в Павловске из-за короткой сабли, и поехал в Петербург по железной дороге.
Любопытно, о чем сокрушаются дамы.

Царскосельская железная дорога работает уже год - http://kfinkelshteyn.narod.ru/Tzarskoye_Selo/Gorod/Gel_dor.htm

Лермонтов

Лермонтов

Лермонтоа

Через 18 лет с 1856 по 1865 год с июня по сентябрь в Павловском вокзале будет гастролировать Король вальсов - Иоганн Штраус (сын) -http://alikhanov.livejournal.com/1633709.html

Подборка стихов в журнале "Москва"



На стыке земли, воды, неба

Сергей Алиханов
Июль 2021

Сергей Иванович Алиханов родился в 1947 году в Тбилиси. Окончил Грузинский институт физкультуры.
Стихи Сергея Алиханова печатались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Юность», «Мы», «Москва», «Наш современник», в американском «Новом журнале», в израильском журнале «22», в альманахах «Поэзия», «День поэзии», в газетах «Московский комсомолец», «Новая газета», «Неделя» и др. Автор 11 книг прозы, стихов и стихотворных переводов.
В 80-х годах ХХ века как поэт-песенник Сергей Алиханов много писал в соавторстве с другим поэтом, Александром Жигаревым. Одна из наиболее известных их совместных работ — песня композитора Романа Майорова «Что тебе подарить?».
Впоследствии на стихи Алиханова были написаны сотни эстрадных песен. Он сотрудничал со многими известными композиторами, в числе которых Юрий Антонов, Владимир Шаинский, Олег Сорокин, Роман Майоров, Марклен Беленко, Владимир Евзеров, Олег Иванов, Руслан Горобец, Максим Дунаевский, Игорь Крутой, Ирина Грибулина, Елена Суржикова, Владимир Густов.
В 2001 году избран академиком РАЕН. Является вице-президентом отделения литературы РАЕН. За роман «Оленька, Живчик и туз» награжден медалью М.Ю. Лермонтова (2005).
Живет и работает в Москве.


* * *
Вдоль берега полно закраин и промоин,
Снежок фаты летит, и таинство идет,
А все-таки река не поднимает лед,
И он лежит, тяжел, по-зимнему спокоен.
Но наступает час, который был обещан
При сотворении, — сейчас наверняка
Сквозь зимний циферблат промчатся стрелки трещин,
Роженицей надежд загомонит река.


* * *
В глазах, в душе — повсюду белизна.
В краю снегов пою поэму снега —
Снег, белый снег воспой и можешь смело
Надеяться на...
Впрочем, ни на что, кроме следов,
Теряющихся вскоре
И вовсе незаметных на просторе
Снегов.


* * *
Все так же радостно и звонко
Здесь Лама чередой запруд
Течет, и облака плывут...
А волок был когда-то тут,
И невысокая копенка
Все тот же означает труд...

Так отчего, скажи на милость,
Неприхотливый человек,
На берегах равнинных рек
Вся наша жизнь не изменилась
И не изменится вовек?..


* * *
Причалы ближних сел, паромы, катера
В ковше порта рядком зимуют уж полгода,
А выходить на Обь все не придет пора,
И надобно еще дождаться ледохода.

В последний ржавый борт бьют гулко молотки.
Томится человек у двух времен на стыке.
И корабли свои все красят речники,
А вместо шума льдин над Обью галок крики...


* * *
Необозрима — от края без края! —
Обь, ты сливаешься с небом Алтая.

Льдины с верховья трещат под обрывом
И в хороводе плывут молчаливом.

Жизнь закружилась и вдруг повернулась —
Паводок! — в небо душа потянулась...


* * *
Чем меньше река, тем извилистей русло.
Ты то веселишься, то вдруг тебе грустно.

Спрямить, все спрямить!..
Так не раз уж бывало,
Когда в половодье шальная река,
Разлившись, сводила на нет берега,
А вскоре опять их себе намывала.


* * *
Сквозь бурелом, ища привала,
Мы шли вдоль берега с утра.
Нам направление давала
В порогах шумная Мегра,

Ход семги, холод, — в том апреле
Нам повезло вечерней мглой:
Сквозь морось добрели до цели —
К заброшенной избе курной.

Набрав валежника, закрылись
И развели костер в углу.
Дым прижимал, и мы склонились
К еде на земляном полу.

За лапником на чистый воздух.
Ель топором я обмахал
И вновь в избу — дым дал нам роздых,
Стелился и тепло держал...


* * *
Прервал вертолет наш последний ночлег —
Костер заливаю водой.
И долог был месяц, да короток век —
Мегра, я прощаюсь с тобой!

Машину от берега сносит к реке,
Пилот удержать норовит —
Они только снизиться могут в тайге,
И бешено крутится винт.

Спасибо, что вспомнили нас, погранцы,
Спасибо, что снизились к нам.
Я снова во все собираюсь концы,
Будить глухомань по утрам!

Закинул палатку, улов и рюкзак,
Снастей и удилищ набор,
А винт завертелся пронзительно так,
Что сам я кидаюсь на борт.

Взлетаем, уходим с обжитой земли —
А лов был удачным вчера!
И вот уже берег остался вдали
И темная точка костра...


Отлет

Коротенький разбег нерейсовой пэошки —
Под крылья травяной ушел аэродром...
Ты смотришь на мостки, на свой дощатый дом,
На церковь, где чадят перед иконой плошки.

А ты летишь в Москву, чтоб снова биться лбом,
И с жалостью тебя там встретят по одежке,
Как провожает здесь, колеблясь под дождем,
Лишь слабая ботва невызревшей картошки.


За кедрачом

Шишки — лакомство тайги,
Колотом стучал, натряс их,
Третий увязал матрасник,
Да промокли сапоги.

«Тут всего минута ходу —
Дальше сами, без меня».
И пошел я к теплоходу,
Доберусь средь бела дня.

Вдруг просел под шагом мох,
В яму кубарем скатился,
Надо мною лес склонился,
Вылезай — не будешь плох.

Глядь-поглядь: сторон четыре,
Енисей-то лишь в одной.
Зенки разошлись пошире —
А тайга стоит стеной...

Матери молитвы сбылись —
Не пропал я средь страны,
Лиственницы расступились,
Я увидел валуны.

Не прошел я жизни мимо,
Не пришла еще пора:
Вон кораблик мой родимый —
Километра полтора...


У Авачинской бухты

На стыке земли, воды, неба
Были Беринг, Лаперуз, Хабаров,
Слушали ветер, смотрели на скалы.
Здесь и до них волны катились...


* * *
На этой океанской широте,
где в сотни верст ветра берут разбег,
в какой невыносимой тесноте
работает и служит человек.
В отсеке узком, в трюме, в цехе узком —
великое терпенье в духе русском!


* * *
На читинской грузовой,
Где заждались эшелоны,
Только волей непреклонной
Жизнь идет в мороз лютой.

Минус сорок. Ветер, снег,
Гарь и горки ледяные —
В них колодки тормозные,
Отработавшие век.

Работяга бьет — размах
Скрадывает телогрейка.
В тех колодках нержавейка,
Бьет за совесть, не за страх.

Наледь скалывает, бьет,
Лом в руках его летает, —
Будущее приближает,
Сокрушая ломом лед...


* * *
Подняв, как крест, победный красный стяг,
В агитпоход, пусть все еще девятый,
Я направлялся в приполярный мрак,
Сияньем комсомолии объятый.

Глашатай смысла, я не замолкал,
Мой голос и призывен, и свободен:
Вперед! На север! На лесоповал!
В десятый раз вернем мы Крест Господень!

"ФИКСА" - рассказ





ФИКСА - рассказ
Феликс закрыл чемодан, громко щелкнул замками и посмотрел на Нину, которая все еще разговаривала по телефону. Скоро месяц, как она живет у него и роман их подошел к концу. Нинка за это время вынула из него душу, все силы высосала, вывернула его наизнанку, и Феликс
решил прогнать ее, как только вернется с гастролей и сказал:
- Пока, дорогая.
- Привет, - не оборачиваясь, отозвалась Нина, - это я не тебе, - добавила в трубку.
Гастролер подтянул чемодан к дверям, машина уже ждала его внизу. Присел на дорожку - как и перед всякими гастролями, проверил паспорт и вышел.
После развода с очередной женой Феликс жил по правилу: двенадцать медовых месяцев в году.
«Женатому хоть удавиться, холостому хоть утопиться. В поездке соберусь с духом, приеду, и пока! А пока пусть хату посторожит. Мелочевку какую украдет - и ладно, а комп или маг вряд ли решится толкнуть, потому что думает остаться со мной», - решил Феликс, открывая почтовый ящик.

Десятки и десятки писем, втиснутые почтальоном в щель, распрямились, конверты посыпались, попадал на неметеный пол лестничной клетки.
- Нет от них спасения! - вслух возмутился Феликс, - Какая
же тварь на телевидении дает фанаткам мой почтовый адрес?!
Запихивая корреспонденцию в наружный карман чемодана, Феликс вышел из подъезда, сел в поджидавший его автомобиль, и поехал на аэровокзал. Когда гастролер подошел к секции на регистрацию, его администратор уже стоял в очереди, прижимая платок к разбитым губам.
- Где работаем, Яша?
Краснопильский сплюнул кровь, и с раздражением сказал:
- А тебе какая разница где прыгать под плюсовку?
- Мало тебе морду расквасили, сейчас я еще добавлю.
- Сосед по даче, урка проклятый, откинулся, и тут же стал забор между нашими участками в свою пользу передвигать. Я его опять посажу!
- Ничего, заживет, как на собаке. Мои новые афиши успели на маршруте развесить?
- Твоя физиономия по всей стране красуется, взгляд отвести некуда! – Краснопильский был в раздражении, и поэтому Феликс не обратил внимание на его нарочитую грубость.
- В следующий раз мы твою разбитую рожу развесим по стенкам, и посмотрим, повалит народ или нет. Лично я бы не пошел. Что с билетами?
- Все проданы, как я тебе и говорил. Полный аншлаг.
- Кто еще со мной работает?
- В Новосибирске, в Красноярске первое отделение "Ноги" квасить будут на разогреве, потом ты. Дворец в Иркутске ты сам потянешь – там тебя любят.
В ожидании посадки в автобус Феликс сел в кресло и, от нечего делать, и стал просматривать и выбрасывать в урну письма поклонниц.
- Двинулись девочки! Как будто других мужиков нету в стране!
И все одно и тоже пишут - пять минут читаю, а уже трое от меня залетели. Ты только посмотри, Яша, на штемпели - Усть-Нюкжа, Оленино, Никольское - это на острове Беринга! Я там и не был никогда! На, почитай сам - у меня от них голова кружится.
Краснопильский переложил все письма в свою сумку и пообещал:
- Потом просмотрю…
В после очередного концерта к костюмерной эстрадного идола прорвались фанатки. Яша, как положено, проводил предварительный отбор. Ниже себя ростом не пускал, без букета - отталкивал за милицейский кордон, - если цветов не дарит, то и потом не даст.
Феликс, отплясав и отпрыгав под фанеру, пил в костюмерной минеральную воду, и выговаривал директору «Дворца спорта»:
- Что у тебя, блин, со светом творится, дубина?! Я двигаюсь вправо - прожектор влево, я двигаюсь за лучом, начинаю его ловить, а свет уходит вообще на зрителя! Не можешь одного трезвого осветителя найти - сам за пушку становись! Еще раз такое случится - прерву концерт и уеду!
- У пушки шарнир заклинило, пришлось спереди двигать, - оправдывался директор.
Еще раз упустишь меня на сцене, я тут же я прекращу концерт! Ты хоть понимаешь, кто у тебя на сцене работает?! Я - Феликс! - бегаю, мечусь по за световым пятном, как солнечный зайчик по сараю!
В костюмерную вошел Краснопильский
- Сколько собралось, Яша?
- Человек десять.
- Как они?
- Обычная деревня.
- Запускай, - скомандовал гастролер.
Отобрав пятерых, в счастливом окружении, он появился из артистической, пошел сквозь коридор из ОМОНовцев, ограждавших артиста от темной толпы. Раздался девичий визг, вопли "Феликс! Феликс!" Гастролер помахал в морозном воздухе цветами, и сел с фанатками в лимузин, положенный ему по так называемому, райдеру.
Тут же в машине стал их обрабатывать:
- Мне для задника, для подпевок нужно несколько человек. Посмотрю, как вы двигаетесь.
Поклонницы захихикали. Из автомобиля пошли гуськом в гостиничный номер с лепниной на потолке и с тяжелыми бордовыми портьерами. Холодильник, как и полагается по тому же райдеру, был забит шампанским. Провозившись с девочками часов до четырех, Феликс устал и выставил всех из номера.
В самолете на Иркутск Феликс спросил у Краснопильский, что тот читает.
- "Двадцать лет спустя" - ответил администратор.
- Интересно?
- Так себе.
- А есть еще чего почитать?
- Тут одна твоя поклонница тебе целый роман в письме прислала, не хуже Дюма пишет! - Яша протянул гастролеру толстый конверт.
- Нет уж, спасибо! Лучше аэрофлотовский журнальчик полистаю!
Через четверть часа Феликс, чтобы потешить тщеславие, все же принялся за письмо, видимо, одно из тех, что он передал Яше еще на московском аэровокзале.
Круглым, сильным женским почерком страница за страницей описывались виноградные лозы, инжировые деревья и чайные розы, под которыми эта очередная фанатка якобы сидела рядом с ним, а Феликс прямо ей в ушко напевал свои «нежные песни». Звезды, эвкалипты и прибой, а также непременная серебряная луна - прямо из его недавнего шлягера - висела над морской гладью, а вдали проходили огоньки кораблей…
- Где они, падлы, только находят цветущие магнолии среди вечной мерзлоты?! - возмутился Феликс, засовывая письмо в кармашек переднего кресла.
- Ты коду прочел?
- Не смог, уж больно приторно.
- У нее от тебя сын родился и очень на тебя похож.
- И музыку уже сочиняет, и песни поет... - ухмыльнулся Феликс, - вот наглые…
- Ты каждую ночь туда всем пихаешь, и думаешь все мимо? Может, иной раз и в цель попадаешь. От этого дела иногда дети случаются, - опять поддел гастролера Краснопильский.
- Бог с ними со всеми, - задремал гастролер.

Прошло-пролетело 15 лет.
Молодые, уверенные исполнители вытеснили Феликса сначала из ящика, потом отлучили от кассы. Ослаб дикий, молодой напор, а главное, у бывшего гастролера пропало желание заводить, вытягивать из кресел зрителей тысячных залов, приплясывая, дергаясь и напевая в глухой микрофон. Публика быстро забыла Феликса, поклонницы исчезли. Феликс отрастил небольшую бородку - вроде для маскировки, но на самом деле, чтобы иметь успокоение для тщеславного сердца - что именно из-за этой куцей бородки его никто не узнает и не бросается ему на шею.
В конце мая Феликс прилетел в Сочи - на отдых у моря денег он успел в свое время накопить. Вечером, в одиночестве он стал медленно прогуливаться по верхней аллее от гостиницы "Жемчужной" до открытого концертного зала "Фестивальный", в котором когда-то выступал целую неделю по концерту в день…
Мириады светляков летали над темнеющими, пахнущими юной травой газонами. Проходя мимо укромной лавочки с целующейся парочкой, Феликс вдруг вспомнил девушку, с которой он познакомился на этой самой садовой скамейке. В тот вечер ему почему-то обрыдли фанатки, и он слинял из гостиничного номера от подготовленного для него послеконцертного разгула.
Та девушка не знала его в лицо, а потом, когда Феликс назвался, она встала и хотела уйти от него - терпеть не могла эстраду. Но его имя - Феликс! все ж таки было ей знакомо. Учительницей музыки! Вот кем она была, - вдруг вспомнил он. Ради спортивного интереса, он стал тогда за ней по-настоящему ухаживать - покупал ей цветы, и после концерта действительно пел ей в ухо своим чистым и слабым голоском - пел ей одной.
Покупал ей цветы! Да! Было такое, пожалуй, один единственный раз в жизни - он ей покупал, а не она ему. И буквально в последний день тех сочинских гастролей он все же добился ее любви. Лицо её, и имя Феликс припомнить не смог. Единственное, что всплыло в памяти - у этой девушки была нелепая золотая коронка, фикса, на одном из передних зубов.
Срывая на ходу лепестки чайных роз, Феликс стал их жевать, ощущая горьковатый, живительный привкус. С высокого берега потом он долго смотрел на шумящее море, и теребил жиденькую бородку.
И вдруг ночью, почти во сне, он вдруг явственно увидел округлые буквы почерка и вспомнил письмо, которое перед иркутскими гастролями Краснопильский дал ему в самолете. И следом за этим видением, Феликс внезапно обрел полную уверенность в том, что тот своеобразный почерк принадлежал именно ей - учительнице музыки, Фиксе.
Феликс встал, подошел к окну.
Значит, у него есть сын.
Провозившись с тысячами фанаток, он никогда не связывал совокупление с деторождением. Гастрольная любовь была приложением к успеху, довершением торжества над зрителями.
Феликс на смартфоне нажал на номер Краснопильского.
- Что у тебя стряслось? – тут же услышал он бодрый голос своего бывшего администратора.
- Яша, здорово! Как дела?
- Привет! Откуда ты?
- Из Сочи.
- В "Фестивальном" опять работаешь? – с иронией спросил Краснопильский.
- Просто отдыхаю.
- В Воронеж, потом в Ростов поедешь? По концерту на каждой площадке, споешь по три песни, за все - штука баксов.
- Ты же знаешь, я в тусовках не работаю.
- Феликс! Ты сам сейчас кассу не соберешь! Прошли те времена! Тебя - по старой памяти! - может быть кто-то еще захочет увидеть…
- Я не за этим звоню. Яша, помнишь, однажды ты дал мне в самолете письмо?
- Какое еще письмо?
- Мы тогда, кажется, в Иркутск летели. В том письме написано было, что у меня сын родился...
- Ты что, в Сочи бабу с ребенком встретил? Она тебе лапшу вешает.
- Куда оно делось?
- Что делось?
- То письмо, Яша.
- Ты что, перегрелся на солнце? Ау! Что ты несешь?
- Яша, а ты не помнишь случайно, откуда оно пришло?
- Ты таких писем тысячи получал каждую неделю! Какое письмо? У тебя что, крыша поехала?
- Яша, я вычислил, что письмо пришло от Фиксы! Помнишь, лет десять назад у меня в Сочи долгий роман был. Это от нее у меня сын.
- Тогда у тебя в Сочи 7 концертов было. Вот это я помню. А с кем ты тогда переспал, кого трахнул - тут уж уволь. Долгий роман, Феликс, в течении одной недели не бывает. И даже если сын после тех гастролей у нее родился, то этот сын не у тебя от нее, а у нее от тебя! Он ее сын, а не твой. С тех пор 15-ть лет прошло! Пятнадцать, а не десять, как ты говоришь. А ты о ней в первый раз вспомнил. Ты даже имени своего сына не знаешь, не видел его ни разу, да, наверное, и не увидишь никогда.
- Как же мне найти его, Яша, подумай, - взмолился Феликс.
- Брось ты мне голову морочить на ночь глядя. За штуку в Воронеж и Ростов поедешь?
- Иди ты со своим Воронежем, - ответил бывший гастролер и отключился.
Потом Феликс одел куртку, вышел из гостиницы и спустился к морю.
Сел на корточки перед слабым прибоем, зачерпнул ладонями воду. Протер соленой влагой лицо, затылок, остудил запястья.
Много раз болел Феликс всякой гадостью, пил, кололся антибиотиками. Когда в последний раз вылечился, знакомый врач сказал ему, что сжег он свои сперматозоиды, не шевелятся они у него.
- Что это значит? - спросил Феликс.
- Детей у тебя не будет, - сокрушенно объяснил медик.
"Врешь, хренов доктор! - подумал Феликс, - Есть у меня сын. И Фиксе белую коронку на передний зуб поставлю - все будет ништяк.
Невероятное озарение памяти, обостренной запахами приморской поздней весны, вдруг вывело ему в мозг, как он, известный гастролер, спросил в тот вечер у недотроги:
- Откуда ты такая темная заявилась, что меня в вашем городе не знают в лицо?
- Я из Костромы... а может, из Калязина?.. Нет, точно из Костромы, - важно ответила Фикса, чем насмешила его.
Завтра же первым рейсом полечу в Кострому, решил Феликс. Номер в «Жемчужине» за собой оставлю, привезу их, пусть позагорают, отдохнут, там видно будет.
А в том, что он отыщет своего сына в Костроме или в Калязине Феликс не сомневался.

Александра Ирбе - в "Новых Известиях".





«Родом из Вятки, где свои порядки» — Александра Ирбе в своем творчестве отражает историю и города, и края. Порой, читая ее стихи, мне кажется, что и её литературный псевдоним отдаленно звучит и повторяет имя известнейшего вятского ссыльного архитектора и художника Александра Витберга, крестника Императора Александра Первого.
По свидетельству Александра Герцена, который тоже отбывал ссылку в Вятке, — архитектор Витберг попал в ссылку совершенно безвинно. Подрядчики, как бы сейчас сказали, «перевели на него стрелки», и украли миллионы золотых рублей, выделенных Императором Александром на постройку Храма Христа Спасителя на Воробьевых горах.
Уже при коммунистах был взорван и шедевр, построенный архитектором Витбергом в Вятке, —Александро-Невский Собор.

И остаются только стихи Александры Ирбе:

Не сумею уже возвратиться
в город мой, быстротечный и ленный*,
где событием кажутся птицы,
что сидят на обшарпанных стенах
белой церкви,
где тихая речка
огибает колдобины парка,
и не встретишь ты здесь человечка,
чтоб тебе его стало не жалко.
Человечек смешной, неуклюжий...
смотрит в землю
и бродит в потемках,
и не важно — по листьям, по лужам,
свой пиджак предварительно скомкав…
Все о чем-то молчит — рассуждает.
Да, мечтал... Но теперь не мечтает.
В этом городе тянет ко сну
ранним утром саму тишину.


*«ленный» — потерявший маховые крылья при линьке. Но все-таки будем верить и надеяться, что древняя Вятка снова отрастит свои перья, и город взлетит...

полностью - Александра Ирбе - в "Новых Известиях". https://newizv.ru/news/culture/03-07-2021/aleksandra-irbe-i-bed-chuzhih-ne-byvaet-i-dazhe-chuzhih-zatey

"Я порой прилетаю в родные края, правда, реже раз в десять, чем птицы..."

CIMG0512

***
Мой троюродный брат говорит невпопад,
От стеснительности улыбаясь.
Я молчу, но я тоже теряюсь,
Нашей встрече единственной рад.

Да, в какой-то денек непогожий
Разбросало нас по свету из-под Твери...
Я глаза опущу, ты меня осмотри, -
Нет, совсем мы с тобой не похожи.

Знаю, кто-то ведет, всем нам, юродным, счет:
Отработав и выйдя на пенсию,
Он уже насчитал человек восемьсот
В Феодосии, в Томске, и в Пензе.

Да, могучей могла бы быть наша семья,
Многолюдными были б Горицы.
Я порой прилетаю в родные края,
Правда, реже раз в десять, чем птицы...



CIMG0503
Агитбригада возле агитпоезда - третий слева-направо мой друг Александр Клищенко, пятый - Ваш покорный слуга - 1986 год.


ПО ЗИМНИКУ ЧЕРЕЗ ЧУЛЫМ

Нас перемены ожидают завтра…
Земля под снегом, реки подо льдом,
Но наша жизнь изменится внезапно,
Хоть мы сейчас через Чулым бредем.

Пока бригадой мы слонялись возле
Зимовий, и пропели там вразброд,
В течение Чулыма бревна вмерзли,
И глубиною нарастает лед.

И впереди шесть месяцев морозы,
Зима, считай, еще не началась.
А все-таки грядут метаморфозы, -
И вдруг проснется дремлющий карась…

Затихнет шум пустого разговора,
И нас с тобой сюда не позовут,
Когда весной, чтоб избежать затора
Дорогу-зимник на реке взорвут…



* * *
Промелькнула, пропадая,
Под мостом речушка «Яя».

Глубока ли, широка
Льдом покрытая река?

Стану наледь соскребать -
Нет, сквозь снег не увидать.

Стало смыслом бытия
Доказать что я - есть я.

Самоутвержденья дар,
Словно надпись в свете фар -

Промелькнет во тьме ночной, -
Ты есть ты, и бог с тобой...

Томская область, ночью в автобусе.

Стихи о матери. "По Горицам пройду. Здесь три раза на дню Узнаю я по дугам надбровным родню..."



Стихи о матери.
"По Горицам пройду. Здесь три раза на дню
Узнаю я по дугам надбровным родню..."


МАТЬ

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.
Ты все парады начинала,
Вручала Сталину цветы.
И ты всегда собой венчала
Из физкультурников торты.
Такая преданность и сила
Была в твоём лице простом,
Что даже Мухина слепила
С тебя колхозницу с серпом.
На танцы бегала в пилотке,
Платочек синий был мечтой.
И танцевали патриотки
Лишь под оркестр духовой…
Когда до пятачка с картошкой
Родная сузилась земля,
На мотоцикле под бомбёжкой
Пакеты мчала из Кремля.
И за Кавказом оказалась.
Когда закончились бои,
Держава твёрдо опиралась
На плечи гордые твои…
И вот опять в большой разрухе,
Всем помогала, как могла.
Но у России для старухи
Не оказалось ни краюхи,
Ни даже тёплого угла.
И ощущая виноватой
Себя, сама не зная в чем,
Под флаг
Под звёздно-полосатый
Ты добралась почти ползком.
Забыв года чересполосиц,
Вновь молодою стала мать,
И в океан авианосец
Тебя уходит защищать.


***
«И вечная как Пушкин, и родная...»
Отец был арестован, раскулачен
Как до Москвы добраться из Твери
В мороз, в метель… Но путь был предназначен,
И шла ты от зари и до зари.
Ладошки замерзали и коленки
И вспомнить не могла ты - сколь дней -
Вы шли вдвоем из дальней деревеньки -
Шла с матерью - шла с бабушкой моей.
Из туеска вытряхивала крохи
И смилостивилась к тебе судьба
Ты оказалась символом эпохи
Для выставки изваянным с тебя
Ты победила голод и потраву
И шагом ввысь бессмертен образ твой
Тебе поставлен памятник по праву -
Стоишь ты как Россия над Москвой!


* * *
Говорила мне мать:
«- Ты не просто пиши, а твори,
Чтоб за строчкой твоей возникали явления, лица.
Ведь не даром в Москву я пешком добралась из Твери,
Раскулаченных дочь, чтоб хоть как-то за жизнь зацепиться…».
Кто б сказал мне тогда, что подборкам я радуюсь зря,
Я ведь даже сейчас – самым поздним числом! – не поверю.
Раз уж мать до Москвы сквозь метели дошла января
Не из самой Твери, а из дальней деревни под Тверью...

***
От зарплаты до зарплаты
Мать копила на духи.
Зряшние не делав траты -
Не терпела чепухи!
Будущий, а не вчерашний
День вступал в свои права -
Лился из Кремлевской башни
Запах – «Красная Москва»!
Приседания, наклоны -
Физзарядку - на балкон!
Ставила на подоконник
Удивительный флакон.
Улыбалась нежным светом
Башня древнего Кремля
И сияла ей с рассветом
Вся Советская земля.


УЛИЦА ВЕРЫ ВОЛОШИНОЙ

И снова спрашиваю мать –
Как вы пробились воевать?
Мать говорит: «Пришли вдвоем,
Забраковал нас военком.
Я тут же принялась реветь,
Но военком сказал: - Не сметь!
Умеешь мотоцикл водить –
Повестки будешь развозить».
Я с каскою на голове
Помчалась по пустой Москве.
А Вера, уж такое дело,
На третьем курсе заболела,
Но скрыли мы - не знал никто –
Она не сдала ГТО!
Сказалась не больной - голодной,
Врачи ее признали годной.
Перед глазами, как живая,
Она мне машет из трамвая
И по ветру летит коса...
Так в подмосковные леса,
В тыл фрицам, под огонь засады,
Послали девушек отряды.
В плен Веру раненную взяли
Под Крюково.
Ее пытали,
Сломить подругу не смогли –
Ее повесили враги».


***
Верхневолжьем, среди перелесков, полей
Я на родину матери ехал моей.
Я плотины и памятники миновал,
И места по рассказам ее узнавал.
Вот и Кимры, где ярмарка прежде была,
Торговала, гуляла, пила да сплыла.
А тогда день-деньской продавали на ней
Тес и мед, осетров, лошадей, соболей.
Здесь опять в воскресенье собрался народ,
Ах, глаза б не глядели - что он продает!..
По Горицам пройду. Здесь три раза на дню
Узнаю я по дугам надбровным родню.
А Мартынцево близко. Бегут зеленя.
Вон, под вязами!
Сердце обгонит меня…


***
Где дом стоял - там нету ничего.
Но строить стены не начну сначала,
Хоть землю жаль, и деда моего,
Зарытого у Беломорканала.
По воле было, стало по судьбе.
След заметен великой круговертью.
И дом бы рухнул сам бы по себе,
И дед бы умер собственною смертью.
Что было внове, стало вдруг старо.
Когда же оклемались недобитки,
И стали жить да наживать добро,
И внуки оказались не в убытке.
Когда мы прикатили по лугам,
Старухи в деревеньки встрепенулись:
«Гляди-ка, раскулаченные к нам
На «Жигулях» вернулись…»


***
Если душу щемяще тревожит -
Стороной уже не пронесет.
И никто уже нам не поможет,
И случайно ничто не спасет,
Мать моя из деревни бежала,
И из дома отец уходил.
Их предчувствие только спасало,
Век двадцатый их гнал и учил -
Убегайте с пустыми руками,
Вынимая кусок изо рта...
Кто придет этой ночью за вами,
Сами пусть отворят ворота.












С 27 минуты читаю 2 стихотворения





https://youtu.be/u8mD_L-zq0c

с 27 минуты читаю 2 стихотворения

***
Мимолетен сентябрь в Туруханском краю,
Осень длится едва ли неделю,
И пока добредешь от причала к жилью,
Дождь сменяется мокрой метелью.

Приведет к магазину дощатый настил,
По грязи доберусь и до почты.
Каждый домик всем видом своим повторил
И рельеф, и неровности почвы.

Никогда не сказать на страницах письма
Этот ветер, что чувствуешь грудью.
Деревянные, низкие эти дома,
Обращенные к небу, к безлюдью...

1983 нод. Из Енисейской тетради.


* *
Завсегдатай задворок, заворачивая за углы
Я в любых городах находил переулки такие
Где запах олифы,
и визг циркулярной пилы,
Где товарные склады
и ремесленные мастерские.

И со сторожем я заводил разговор не пустой
А настырно просил его жизни открыть подоплеку.
А сторож молчал – он смотрел на огонь зимой,
А летом – на реку, протекающую неподалеку.

Я сшивал бытия разноцветные лоскутки,
Радовался, что душа накопит простора.
А потом оказалось –
можно лишь посидеть у реки,
И нельзя передать ни журчания, ни разговора…

Барнаул 1982 г.

Журнал «Берега» из Калининграда пришёл в деревню Сонино!



Журнал «Берега» из Калининграда пришёл в деревню Сонино! Сердечное спасибо почтальону Наталье! Огромное спасибо Лидии Владимировне Довыденко! Подписываю свою подборку Наталье.